Глава 1. Клятва
Ночь опустилась на город, как тяжёлое одеяло, укрывая улицы липкой темнотой. Огни фонарей размазывались по мокрому асфальту, превращаясь в цветные пятна — красные, жёлтые, белые. Смотрела на них, прижавшись лбом к холодному стеклу, и чувствовала, как внутри меня разрастается пустота. Та самая пустота, которую пыталась заполнить учебой, эскизами, бессонными ночами за мольбертом. Но она не заполнялась. Она только росла.
— Ты почему молчишь?
Голос отца вырвал меня из тягучего забытья. Я не повернула головы. Не могла. Боялась, что если встречусь с ним глазами, то всё, что копила неделями, выплеснется наружу — как лава из проснувшегося вулкана, сжигая всё на своём пути. И тогда уже не будет возврата.
Он вздохнул, и я услышала, как его пальцы постукивают по рулю. Отрывисто. Нервно. Он всегда так делал, когда был чем-то взволнован. Знала этот жест с детства. Знала все его жесты, все его привычки, все его уловки. Ведь это мой отец. Мой с рождения. Так я думала. Как же я ошибалась.
— Я, наверное, не хочу об этом знать, — начала, и голос мой прозвучал тихо, почти безжизненно. — Но спрошу.
Подняла обеспокоенный взгляд и уставилась на ворот его рубашки — белоснежный, идеально выглаженный, без единой складочки. Он всегда был таким. Безупречным. Идеальным. Человеком, у которого всё под контролем. Всегда. Но сейчас видела его насквозь. Видела, как напряжены его плечи. Как побелели костяшки пальцев, впившихся в руль. Как едва заметно подёргивается его челюсть. Он боялся. Мой отец, который никогда не показывал страха, боялся того, что я собираюсь сказать.
— Ты по ночам спокойно спишь? — спросила, и мой голос дрогнул.
— Прости, что?! — переспросил он, и в его голосе мелькнуло недоумение.
— Я говорю, кошмары не снятся? — сказала, чувствуя, как пространство между нами становится тяжёлым, почти осязаемым. Каждый сантиметр воздуха казался наполненным свинцом. — Ты ложишься в постель, закрываешь глаза и спишь, как младенец? Или тебя мучают призраки?
Он не ответил. Тишина повисла между нами, густая, как патока. Видела, как его челюсть сжалась ещё сильнее, как на лбу выступила испарина. Он знал, о чём я говорю. Он знал.
Медленно открыла рюкзак. Мои пальцы дрожали, когда касалась молнии — они были такими холодными и неуклюжими, будто впервые в жизни пыталась расстегнуть замок. Внутри лежала папка. Та самая папка, которая мучила меня уже неделю. Она была серой, потрёпанной, с помятыми уголками, и находила её в самых неожиданных местах: под кроватью, в шкафу, в ящике маминого стола. Будто кто-то хотел, чтобы я её нашла.
Достала папку, приблизила к отцу и швырнула её на его колени.
Даже не взглянув на него, отвернулась к окну. Знала его выражение лица. Могла просчитать каждую его реакцию. Что он скажет, сделает, как посмотрит, куда закатит глаза. Ведь это мой отец. Или я так думала.
Сейчас, он оказался чужим.
В ту секунду почувствовала себя обманутым и брошенным ребёнком. После смерти мамы он поклялся, что никогда не бросит меня, не обидит и всегда будет оберегать. Он стоял на коленях перед её гробом, сжимая мои руки, и клялся, что сделает всё, чтобы я была счастлива. Он смотрел мне в глаза и обещал, что мы справимся, что мы будем вместе, что он никогда не причинит мне боли.
А теперь держала в руках доказательство того, что он нарушил всё, что обещал. Каждое слово. Каждую букву. Каждую клятву.
— Диана. Я... — начал он, но я перебила его.
— Не нужно, папа. Могу я ещё так тебя называть? — мой голос сорвался на шёпот. Внутри меня разрасталась боль, острая и холодная, как лезвие. — Потому что я в этом уже не уверена.
Украдкой взглянула на него. Его руки вжались в руль, костяшки побелели, на шее пульсировала вена — багровая, напряжённая, как струна, готовая лопнуть. Лицо покраснело, будто вот-вот взорвётся. Видела, как он сдерживается, как пытается контролировать себя. Но видела и другое — страх. Он боялся меня. Он боялся того, что я знаю. Он боялся, что я разрушу его идеальный мир.
— Ты не имеешь права так говорить, — произнёс он спокойно, но в этом спокойствии было что-то пугающее. Что-то тёмное, что я никогда не видела раньше. — Я твой отец. И всегда им останусь. Слышишь?
— Как ты мог? — вырвалось у меня, и я почувствовала, как голос срывается на крик. В уголках глаз накатились слёзы — горячие, солёные, обжигающие — и я сдерживала их из последних сил. — Ты... ты монстр. Ты животное! Мама умерла, а ты делал вид, что скорбишь. Ты стоял у её гроба и плакал, а сам... ты сам приложил руку к этому!
Замолчала на мгновение, чувствуя, как слова жгут горло. Они были горькими, как яд, и я знала, что обратной дороги нет. Я переступила черту. И теперь уже нельзя было вернуться.
— И сейчас ты плетёшь мне сказки про семейную идиллию? Не поздно ли спохватился? — продолжила, чувствуя, как слёзы текут по щекам. — Ты обещал, что будешь меня защищать. Ты обещал! А сам...
Я не договорила. Не могла. Слова застряли в горле, и почувствовала, как вся злость, вся боль, всё разочарование накатывают на меня волной.
— Я ненавижу тебя, — сказала так тихо, как только могла. Это прозвучало почти как шёпот, но знала, что он услышал.
И в этот момент что-то в нём сломалось. Он резко остановил машину. Мы стояли посреди пустой ночной улицы, и тишина была оглушительной. В ней не было ни звука — только гул мотора и моё дыхание. Оно было прерывистым, неровным, паническим.
Он повернулся ко мне, и в его глазах я увидела что-то, чего никогда не видела раньше. Не гнев. Не разочарование. Что-то тёмное, опасное, первобытное. То, что я не узнавала.
Он влепил мне пощёчину. Почувствовала удар, прежде чем поняла, что произошло. Моя голова мотнулась в сторону, и я ударилась виском о стекло. В глазах потемнело, почувствовала, как по щеке течёт кровь — я прикусила губу.
— Ты псих? — крикнула, чувствуя, как гнев переполняет меня. Это был не страх. Это была ярость. — Теперь за меня решил взяться?
Знала, что должна замолчать. Но не могла. Слишком дурной характер. Слишком непокорная. Слишком похожая на маму.
Последовала вторая пощёчина — грубее, тяжелее. Она была сильнее первой, почувствовала, как мир на мгновение потемнел, а в ушах зазвенело.
— Как ты можешь так со мной разговаривать? — закричал он, схватив меня за плечи. Его пальцы впились в мою кожу, оставляя синяки, и я чувствовала, как он трясёт меня, будто куклу. — Я поднял тебя на ноги. Благодаря мне ты выросла такой сильной и стойкой. Ты учишься в лучшем университете страны. У тебя есть кров, еда, одежда, машина. Что ещё тебе нужно?
— Оказаться подальше от тебя! — крикнула и закрыла глаза, предвкушая новый удар.
Но вместо этого почувствовала, как его руки разжались, и он прижал меня к себе. Услышала всхлип возле своего уха. Он плакал.
Мой отец, который никогда не показывал слабости, плакал, как ребёнок. Чувствовала, как его тело сотрясается от рыданий, как его пальцы впиваются в мои плечи, будто он боится, что я исчезну.
Когда он сел обратно за руль, я прошептала:
— Просто хочу быть тебе нужной. Любимой. А не чувствовать себя человеком, которого ты ненавидишь...
Он вытер лицо рукавом пиджака и посмотрел на меня. Его глаза были красными, опухшими, и в них было столько боли, что я почти поверила, что ему правда жаль.
— С окончанием лета всё в твоей жизни изменится, я обещаю... — сказал он с такой болью, будто в нём умерла частичка жизни. Частичка того, что было самым родным.
Не выдержала и, прислонив голову к холодному стеклу окна, зарыдала. Слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с кровью на губе, и я чувствовала себя такой маленькой, такой беспомощной, такой разбитой. Не знала, что будет дальше. Не знала, как жить с этим знанием. Знала только, что ничего уже не будет по-прежнему.
— Ты всегда для меня была и будешь самой любимой и нужной девочкой, Ди, — сказал он, и в его голосе было столько боли, что я почти поверила ему.
Но знала правду. Держала её в руках. Она лежала в папке у него на коленях. И эта правда была страшнее любой пощёчины.
Она разрушила всё. Нашу семью. Нашу жизнь. Всё, что я знала.
И я не была готова.