Перемен (не)требуют наши сердца
В салоне, пропахшем табаком, холодно. Егор жмется в одну из дверей худой спиной так, что начинают болеть позвонки, а в его руках сном младенца спит Литковская — по-прежнему пьяная, похрапывающая и каждый раз плотнее сжимающая ткань платоновской одежды. На затёкшие ноги, от которых неприятные «мураши» расходятся по всему телу, закладчик внимания не обращает — карие глаза всё никак не могут отцепиться от нервно курящего мужчины в деловом костюме. В отличии от Егора тот выглядит на первый взгляд спокойным, но дрожащая сигарета, плотно сжатая губами и дёрганье воротника выдает его с головой. Чужая напряженность бывшему уголовнику передаётся легко — Платон ерзает каждый раз, стоит это сделать незнакомцу.
— Давай ещё раз, — Савицкий провожает задумчивым взором каплю дождя, стремительно скатывающуюся по стеклу. На мальчишку он смотрит только тогда, когда от капли остаётся мокрая дорожка. Дождь с каждой минутой всё сильнее барабанит по крыше автомобиля. — Ты её одноклассник?
— Ага, — сипло брякнул Платон, погладив Алису ладонью по волосам, когда та заворочалась. Кладмен не счёл нужным отчитываться перед непонятным хмырем о том, что на самом деле они с девчонкой уже как полтора месяца, если не больше, бывшие одноклассники. Жуть как потянуло закурить, подросток сдержался — шанс, что Литковская проснется невелик, однако и не нулевой тоже. Судьбу испытывать не хотелось.
— И ты хочешь сказать, что Алиса лежала в одной постели с просто одноклассником? — бездна тёмных глаз сверлила в Платонове дыру. Тот под таким взглядом съежился, вдавив бритую голову в плечи.
Не понаслышке зная, какая у Анастасии Игоревны колючая дочь, Александр Степанович не верил ни одному слову стушевавшегося пацана. Мужчина был готов уверовать даже в то, что существует макаронный монстр, чем в то, что затирал ему этот лопоухий. Скуренная сигарета летит в приоткрытое окно, Савицкий смотрит на чернющее небо.
— Тебя подбросить до дома?
— Сам дойду, — Егор выскакивает из машины, будто ужаленный. Перспектива находиться в обществе непонятного мужика его ни разу не прельщает.
Александр Степанович провожает его цепким взглядом.
***
— Ну чё там наша Лиса Патрикеевна, жива? — Хворостовский на удивление бодр и весел, будто не он вчера завывал Петлюру, стараясь перекричать льющуюся из колонок попсу. Костя, проснувшийся с утра с головной болью и решивший остаться дома, ему явно завидовал. — Или повесила свой рыжий хвост?
— Кажись, мужчина тот ей пиздюлястров хороших выписал, — заявил сидящий на подоконнике Таир, флегматично покуривающий в открытое окно. Осматривал Бикилу своих расхристанных друзей и в очередной раз нахваливал себя за излишнюю трезвость. — Вот и сидит теперь дома, не высовывается.
— Или спит, — будто из-под земли выросла Ульяна, по обыкновению своему напомаженная тонной макияжа. Таир раньше таких порывов не понимал, но сейчас подумалось ему, что это из желания скрыть следы вчерашнего кутежа, однако перегарищем от кого-то (а может от всех вместе взятых) несло знатно. — Все ж видели, в каком состоянии Платонов её до комнаты тащил?
Бикилу хмыкнул. При упоминании ходячего фонарного столба с оттопыренными ушами вспомнился и разговор с Никой — Таир поглядел на неё, но та флегматично пялилась в телефон, будто этот разговор её никак не касался. С другой стороны, оно и к лучшему. Может, всё действительно вернётся на круги своя? Но что-то подсказывало юноше, что круги уже давно расплылись и возвращаться некуда. Сигарета летит в окно, а подросток закрывает его, смещаясь с подоконника. Все-таки уже не месяц май, пора бы о здоровье думать как о своём, так и остальных.
— А вы, ребят, знаете, — Ермолаева снова затянула шарманку, которую гундосила по пути к центру так, что уши остальных, если бы имели волшебное свойство сворачиваться в трубочку, давно бы свернулись. — Ну вот хорошие же эти «бэшки»? И Ленка не дура последняя, как я раньше про неё думала, и Янка не конченная наркоманка. Толковые девчонки...
— Свет мой, — Кир, почему-то, стал обращаться к однокласснице таким замысловатым прозвищем и ловил странные взгляды не только от самой Ульки, но и от Вероники, всё ещё иногда вздыхающей по ушедшим чувствам к этому пацану. — Не начинай, мы этого наслушались...
— А сам-то вчера со своим «Парнем в кепке»?! — подколола Ермолаева, вспоминая вчерашний сольный концерт Хворостовского.
— Ну, тебе же понравилось...
— Ага, голос у тебя демонический...
— Космический, ты хотела сказать.
— Ой, иди нахрен, инопланетян хренов!
— Хватит, — Таир глянул на двух подростков так, что оба присмирели. — Лучше бы думали, что там с Алисой.
— А чё про неё думать? — Ника возвела взгляд к парню. — Отоспится и придёт.
Бикилу только головой покачал. Если ситуация с Егором хоть мало-мальски разрешилась, то это не было предпосылкой к тому, что всё вновь будет хорошо. Однако, юноша не терял надежд, что Вероника одумается и не станет вставать на пути у почти что сложенного союза Платонова и Литковской.
Им же не нужны новые конфликты, верно?
***
«Голова...».
Это была первая и весьма устоявшаяся мысль. Попытка открыть глаза отозвалась болью в висках и Алиса зажмурилась ещё сильнее, так, что под веками заплесали различные палочки и кружочки разных размеров и цветов. В горле стояла невыносимая сухость, девушка приоткрыла рот, вдыхая свежий воздух и ей показалось, что по губам будто дали плетью — настолько невыносимой была боль.
— Блять... — перетерпев неприятные ощущения, Лиса из последних сил приподнялась на локтях, оторвав худое тело от койки и только тогда открыла глаза — на неё смотрел какой-то мужчина и кривил губы в усмешке. Признать в нём Савицкого удалось только тогда, когда зрение полностью восстановилось. — Какого хрена?..
— И тебе доброе утро, птица счастья завтрашнего дня, — в голосе маминого ухажёра скользила неприкрытая издёвка, что Лису очень раздражало, но она была явно не в состоянии для ответных словесных язв. Третья попытка девчонки сесть, не увенчаявшаяся успехом, заставила Александра прийти на помощь: он подошёл, без труда подхватил её под мышки и тем самым усадил. Литковская только дёрнулась назад, выражая своё неодобрение, но и это не вызвало и взрослого ничего, кроме смешка. — Как отдохнула?
— Дядь, не начинай, — Алиса махнула одной рукой, второй держась за голову. Состояние было паршивое. — Без тебя тошно, — Степанович, приглядевшись, увидел, как её немного потряхивает и нахмурил брови. Ни о каком быстром отрезвлении речи даже быть не могло.
События прошедшего вечера были смазанными и мутными, как разводы на стекле. Целостность картины Алисе восстановить никак не удавалось: мелькали только какие-то образы, голоса, смех, кусочек платоновских глаз застрял где-то на периферии. При каждой попытке хоть что-то вспомнить голова начинала болеть сильнее и девушка сдалась, но не спешила обречённо рухнуть на подушку. Внимательный взгляд переместился на Александра. Он продолжал спокойно сидеть и выглядел до ужаса невозмутимым, будто бы только что сходил в магазин за продуктами, а не притащил пьяную девчонку в дом.
— Тебе повезло, что матушка ещё на смене, — мужчина говорил довольно миролюбиво, но такой тон оповестил об одном — возражений Савицкий не потерпит. Алиса сморщилась, словно её заставляли есть целый лимон вместе с кожурой — непривычно было осознавать, что бразды правления в их семье теперь полностью на мамином хахале. — Поступим так: сегодня ты никуда не идёшь, я предупрежу директора о твоём отсутствии, но Алиса, — тёмно-карие, почти чёрные глаза уставились в лицо рыжей бестии. — Сегодня ты сидишь дома. Никаких гулянок, никаких встреч, только...
— А если я пожрать чего надумаю? — Литковская нагло перебила, прищурившись и не отводя взора. В зрачках тяжело было не разглядеть огоньки непокорности — такой расклад Лису явно не устраивал, а Александр понимал это, как никто другой. — Мне тогда энергией солнца питаться?
— Я купил продукты вчера днём, приготовишь что-нибудь, — поднялся, всем своим видом показывая, что разговор окончен. Пошёл вперёд, развернулся всего на мгновение — девчонка замерла, страшась его пристального внимания к своей персоне. — Побереги нервы матери. Настя очень любит тебя.
От «Настя» неприятно свело в груди. Голова девушки опустилась, лицо оказалось закрыто рыжими волосами и она, срываясь на истеричные смешки такой силы, что подрагивали плечи, пробубнила:
— Это когда она меня любить стала?
— Всю жизнь любила, — с нажимом ответили подростку. Подними Алиса глаза, увидела бы, как нахмурился взрослый.
— Брешишь.
— Проспись, — практически гаркнул Александр и покинул чужую комнату. После него остался только запах противного Лисе парфюма, от которого разъедало глаза.
Литковская-младшая, вдыхая полной грудью, помассировала болеющие виски. Безвольной куклой откинувшись обратно на подушку, скрутилась в позе эмбриона, всё ещё тщетно пытаясь избавиться от состояния прострации. Не рвёт — и ладно, подумалось ей перед тем, как Лиса сместила худые ноги чуть в сторону и одна из них теперь свисала с кровати. Мысли твёрдо и неуклонно возвращались к кутежу, будто кто-то специально тыкал девчонку в этот промежуток времени, как тыкают в лоток котёнка. Ничего подозрительного среди вспомнившихся деталей обнаружить не удалось.
Живот призывно заурчал, требуя хотя бы кусок хлеба с маслом и солью, но стоило Лисе представить, как работают челюсти, пережевывая пищу — к горлу снежным комом подкатывала тошнота. Найденные остатки сил молодого организма ушли на то, чтобы в очередной раз сесть. Лучше не стало — голова как болела, так и болит, в горле как сушило, так и сушит. Но Литковская решила не отдаваться хандре и плохому состоянию, поэтому пятая точка поднимается с кровати и неудавшаяся пьяница отправляется из собственной комнаты восвояси.
На уходовые процедуры Алиса тратит не привычные десять минут, а целых тридцать, потому что стоит рукам оказаться под тёплой водой, как девушка замирала, желая простоять так всю свою жизнь. Однако и с этим испытанием удалось справиться: воспитанница центра вскоре оккупировала кухню, убедившись, что Савицкий не соврал — холодильник и правда был забит до такой степени, что тяжело закрывался, но даже в таком обилии продуктов Литковская не нашла того, что могло бы вызвать у неё гастрономический экстаз. Неудовлетворённая ни по одному пункту своих хотелок, Алиса плюхнулась на стул. Телефон, что всё это время покоился в кармане, завибрировал и рыжей бестии ничего не осталось, как проверить, много ли ей наприсылали.
Открывать этот ящик Пандоры было страшно — кто знает, какие черти притаились в самой глубине.
Но главный чёрт, диалог с которым у Алисы был закреплён и от которого в правой стороне от имени и фамилии насчитывалось семьдесят шесть сообщений, напечатал семьдесят седьмое, стоило Литковской появиться в сети.
Егор Платонов: «Этот хрен тебе ничего не сделал?».
Понять, кого Егорка нарёк «хреном», оказалось просто. К гадалке не ходи — это точно Савицкий, с которым Платонов встретился по воле случая, но впечатление у юного кладмена сложилось более чем отрицательное и об этом повествовало пять скинутых Алисе голосовых примерно такой длины, какая имеется у егоровской лапши, что он каждую неделю вешает на уши собственной бабушке, кивая на её радостные восклицания об исправлении.
— Нет, ну ты б на него только глянула, не будь пьяной! Сидит весь такой гордый, туфли блестят, как новая вставная челюсть моей бабки, а на меня смотрит, как на говно! — возникло секундное молчание, — Как ёбнул бы!
Девушка с ним соглашалась. Ей самой по какой-то причине не шибко нравился мамин вариант, но стоит отдать должное — Литковская-старшая изменилась в лучшую сторону и всё благодаря её ненаглядному Сашеньке, чьи костюмы она любовно и с удовольствием каждое утро выглаживала, напевая песню из фильма «Вам и не снилось», который они по вечерам вместе с Савицким засматривали до дыр, пока Алиса в своей комнате как Папа Карло пахала над домашним заданием.
Но новость о своеобразном «домашнем аресте» в конец вывела Егора из себя. Он рычал, фырчал и пыхтел, как паровоз. Литковской было страшно даже представлять его в таком состоянии, но она всё же отважилась ответить на его «я припрусь к тебе, жди»:
— Сиди в центре, чудо в перьях. Прогулов и без того хватает.
А в голове возникла очень интересная мысль...
***
— Редкостная сволочь, — Егор сплёвывает на асфальт сквозь стиснутые зубы, пальцами сжимая скуренную до фильтра сигарету. Карими глазами юноша метал молнии, то и дело цепляясь за рядом сидящего Таира, так некстати оказавшегося поблизости и теперь вынужденного выслушивать недовольства кладмена, но Бикилу был ничуть не против.
— Она ж там с вами общается, вы там были у неё дома, ну. Этот мужик реально нормальный? Не обидит?
— А с тобой она целуется, — цыкнул ученик группы «А» и развёл руками в стороны. — Так что теперь? Ты тоже знаешь о каждом её шаге?
Егор прикусил язык. Этот выходец из Африки был как никогда прав — хорошие взаимоотношения ещё не гарантировали того, что Литковская будет сообщать о том, куда она идёт и что делает. Закусив губу, Платонов напряжённо думал. Дёрнулся, когда по плечу хлопнули в ободряющем жесте.
— Да не переживай ты так. Я уверен, всё там нормально.
Но закладчик никак не мог разделить оптимистический настрой подростка. Мысли его крутились вокруг этой несносной бестии. Как она там? Всё ли хорошо? Никто не тронул? Таир же, понимая, что тут Егору никак не помочь, хотел было встать и пойти, но уведомление, пришедшее на телефон, заставило его задержаться. Внимательно читая, парень цыкнул:
— Алиса пишет, что скоро будет тут.
— Пошли, — Платонов подскочил, весь взъерошенный, как упавший в лужу воробей. Бикилу таким его видел впервые и, не понимая причины такой взбалмошенности, счёл своим долгом поинтересоваться:
— Куда?
— В церковь, блять! — ругнулся Платон, задницей чуя что-то неприятное. — К ней на хату, конечно! — интуиция у юноши была ого-го и он, пусть и не догонял, как Алиса решила слинять из запертой квартиры, но знал, что к ней надо бежать сейчас. Мало ли, что придумает...
***
А девчонка смотрела вниз и уже десять раз пожалела о подобной затее. Балкон, пусть и не выглядел старым, доверия всё равно не внушал, но делать что-то надо было. В конце концов, Таиру уже написала. Значит, он точно будет ждать. Поджимая пухлые губы, Лиса стянула с ног кроссовки. Обувь полетела вниз с третьего этажа, а сердце девчонки, наблюдавшей за этим падением, сделало тройное сальто назад.
Одно дело — гаражи, другое — балконы.
Но раз уж назвался груздем — полезай в кузовок. Напоследок глубоко вдыхая, Алиса удобно располагает руки и перемахивает одной ногой через заграждение. Всего на мгновение смотрит в сторону — убедиться, удобно ли поставлена нога. Следом располагается вторая, а Литковская чувствует, как по виску стекается капля холодного пота.
Убереги Господи...
Взгляд карих глаз перемещается влево — на балкон соседки бабы Люды. К счастью девчонки, возомнившей себя опытным форточником, он оказывается пустым, хотя Людмила Михайловна была большой любительницей растений, которые хранила на этом же балконе. Литковской показалось, что лёгкие сейчас просто разорвутся. Осторожно сместившись в сторону туловищем, воспитанница центра вытянула левую руку и — о, удача! — расстояния оказалось достаточно, чтобы зацепиться сначала одной рукой за перила, а затем и второй. Ноги в этот раз удобно расположились на карнизе.
Следующие несколько балконов прошли намного легче, чем первые два. Едва миниатюрные стопы в одних носках коснулись сырого тротуара, как на Алису кто-то налетел и резко дёрнул вверх.
— Ты совсем, блять, охренела?! — от такого ора заложило уши, Литковская сморщилась. — В домушницу поиграть решила?! Или в кошку?! Ты ж на лапы бы не приземлилась!
— Да прекрати визжать! — Лиса дёрнулась назад, но Платонов держал крепко. Девичьи пальцы сжали ткань ветровки у сгиба локтя. — Ничего же не случилось!
— А лучше было бы, чтоб случилось?! — Егор никак не хотел успокаиваться и поднял Алису ещё выше. — В одних носках она поперлась! Давно не болела?!
— Так хоть шанс был меньше, что упаду!
— Егор, а она правду говорит, — Бикилу появился будто бы из ниоткуда, в руках сжимая обувь Алисы, успевшую побывать в клумбе. Чьим-то тюльпанам пришла быстрая смерть. Платонов напрягся, вслушиваясь в речь мулата. — Носки, как бы ты там не думал, скользят меньше.
— Хер с ними, с носками, — пробубнил кладмен. — Обувайся, — обратился к Лисе, к которой услужливо подвинули её элемент одежды. Когда ноги девчонки оказались в тепле, а риск застудить яичники миновал, Егор снова принялся наседать. — Какого хуя, я спрашиваю?
— А сам будто идеальный, — Литковская обиженно насупилась, скрещивая руки на груди и пряча ладони под мышки. Взор девчонки был отведён в сторону. — Примерный мальчик, ничё не творил...
— Такой хуйни я уж точно не творил! — бесцеремонно перебил Платон свою благоверную.
Раздражение кипело в крови лавой. Егору казалось, что он ещё никогда не был так зол — тело колотило, дыхание участилось, а между лопаток пошла крупная дрожь. Подобрать какие-либо слова парень больше не мог, да и не стал бы: понимал, что в таком состоянии точно ляпнул бы что-то обидное и они бы поцапались ещё сильнее. Сигарета пусть и немного, но помогает остудить пыл. На Алису снова смотрят пронзительные карие глаза.
— Надо что-то делать, — Таир, уперев руки в боки, заставляет обратить на себя внимание. — Егор, давай так... — Лиса чувствует себя откровенно лишней, но молчит, поджимая губы и опуская глаза. — Я сейчас обратно в центр, отмазывать вас буду.
— Меня не надо, — девушка пихает руки в карманы штанов. — Герман знает о моём отсутствии.
— От души, — Платонов с хлопком пожимает Бикиловскую руку и тот стремится побыстрее слинять, напоследок помахав двум ходячим проблемам. Закладчик глядит на Литковскую. — Ну чё, ты мне хоть чё-то расскажешь?
— Нет, — Лисе стыдно далеко не за побег — для неё это было делом привычным. Стыд был конкретно перед Егором. Он, все-таки, сорвался к ней, тем самым обрекая себя на кучу проблем. А Таир далеко не решала — помочь он может, но не факт, что это принесёт результат. — Но обратно возвращаться не буду. И гнать даже не думай.
Парень подавил рвущийся наружу мат. Как бы сильно не любил он это рыжее бедствие, иногда с Алисой было реально сложно. И всё только из-за непокорного характера — он часто брал верх и Литковская руководствовалась эмоциями, а не здравым смыслом, заставляя всех сомневаться в наличии последнего. Девчушка же наблюдала, как он сосредоточенно ищет кого-то, набирает номер, затем и вовсе отходит в сторону. Жестикуляция у Егора при разговоре была яркой, интонации менялись каждую секунду, но по итогу кладмен, судя по всему договорившись, завершил вызов и снова подошёл.
— Стоим, бля, — руки оказались в карманах. — Щас подъедут.
***
— Заходите.
Хозяин тесной квартирки выглядит устрашающе. Егор заходит в помещение первый и от страха абсолютно не трясется, нежели Алиса. Худое тело девчонки почему-то нещадно колотило и Платон почувствовал это особенно хорошо, когда она, избавившись от верхней одежды, вжалась в него спиной. Неизвестный же, хозяйничавший тут, скрылся в одной из комнат под аккомпанемент закипающего чайника. Закладчик двинулся вперёд, уверенно волоча за собой Лису, ноги которой будто бы в один миг стали ватными.
— Ржавый, — это первое, что услышала из уст Егора Литковская, стоило им застыть в дверном проёме кухни. Парень, названный Ржавым, глянул исподлобья. — Благодарочка, чтоль, что приютил.
— Та, — отмахнулся он. — Чё ты мнёшься, Платон? Я по старой дружбе, — взгляд его болотно-зеленых глаз, отдалённо напоминавших грачёвские, зацепился за Алиску. — А с тобой кто?
— Алиса, — кладмен не посчитал нужным распространяться о своих взаимоотношениях с этой мадам. Прекрасно видя, что Литковская проглотила язык с корнем и растеряла весь свой бойкий нрав, Егор решил взять ситуацию на себя полностью. — Её-то покрышевать надо.
— Надолго?
— Не думаю.
— Пусть садится, — Ржавый кивнул головой в сторону стула.
Литковская уселась молча. Пусть дрожь уже отступила, но неприятное ощущение, свернувшееся в груди ядовитой змеёй, сдавливало внутренности. Этот платоновский знакомый доверия не внушал даже внешне: высокий, как каланча, волосы у него были рыжие, но на пару тонов темнее алискиных, глаза прищуренные, злющие, сразу видно — хитрющий, сука, всё лицо щедро усеяно веснушками, но больше всего девушку привлёк шрам, делавший и так из не шибко симпатичного Ржавого полного бандюгана. Шрам брал своё начало на переносице и уходил куда-то под правый глаз.
Как он вообще не ослеп?
Это был первый случай, когда Лиса была согласна с тем, что шрамы далеко не всегда украшение. Даже для мужчин.
Пока она витала где-то в облаках, парни тоже успели примостить пятые точки на стульях и активно о чём-то переговаривались. Девушка даже не начинала слушать, закусив губу и мотая чайный пакетик по всей кружке, к которой не решалась прикоснуться даже кончиком губы, а не то, чтоб вообще пить из неё.
— А ты, Алиса, давно его знаешь?
Вот надо же тебе было спросить, скотобаза. Неужто прям горит?
Пришлось ответить.
— Достаточно.
Стараясь как можно ярче показать, что на диалог не настроена, девчонка отвернула голову и принялась скользить взором по кухне. Здесь был самый настоящий срач, что выдавал в хозяине жилища даже не холостяка, которому влом лишний раз убрать, а обыкновенную свинью. Литковская, у которой в квартире подобного давно не наблюдалось, в презрении скривила губы. Егор прижался ближе как-то машинально, а она была и не против. Так и страха меньше.
— А с Карычем у тебя как?
— Путёво, — Платонов махнул головой. Распространяться о таких делах было опасно даже в кругу близких друзей. —А у тебя с твоим Лешим?
— Тухло, — тонкие губы поджались. — Поставок никаких, так ещё и менты две недели назад заарканили. Глянем, отделается ли условкой...
И тут, будто в страшном фильме, юноша кладёт руки на стол ладонями вверх. Алиса, выпучив глаза, наблюдает ужасную картину: вены у Ржавого обколоты, на коже синяки разных размеров и цветов, а от их вида на донельзя бледной коже тянет блевать. Худое тело Литковской снова колотит, Егор сжимает её руку, но теперь это никак не спасает.
— Где у тебя приземлиться можно? — нужно эту непутёвую быстрее уводить.
— Тебе — как обычно.
Егор вновь скомкано благодарит, поднимается со своего места и утягивает девчонку в одну из комнат. Всё спокойствие Лисы теряется, как только дверь захлопнулась за спиной: она хватает Платона за предплечья, тянет на себя и шипит ему в лицо практически змеёй.
— Это что, блять, за притон? Че за странный тип?
— Успокойся.
Алиса бесится со всего. Бесится, что Платон спокойный, бесится, что ему не страшно, бесится, в конце концов, что ощущает себя настоящей трусихой. Но сил более ни на что не хватает, поэтому когда закладчик мягко опускается на постель и обнимает поперёк талии, Литковская только выдыхает, вообще не понимая, как скатилась в это. Почему вновь лежит рядом где-то на чужой квартире, но в этот раз — абсолютно трезвая? И почему сам Егор доверился какому-то наркоману?
— Как его зовут? — Лиса даже близко не представляет, зачем ей эта информация, но таким образом противная тишина хотя бы разбавляется.
— Макаром, — бубнит куда-то в шею и она чувствует, как по телу бежит табун мурашек. — И харэ тебе его ссаться, он парень нормальный
Но конкретно в нормальности этого человека Литковская сомневалась. Действительно ли тот, как выражается Платон, нормальный? Где гарантия, что когда Егор уснёт, Алису никто не изнасилует? От последней мысли пробивает на содрогание и тихий всхлип, но закладчик, уловив это чутким ухом, стремиться как-то успокоить свою слишком боязливую подругу, прекрасно осознавая, что слова тут не помогут. Парень жмётся ещё теснее, а девушка, не имея особого выхода из положения, впечатывается носом ему в худую грудь, обвивая тонкими руками шею.
— Платон! — слышится за стеной. — Подь сюды, дело есть! —
Щас, Лис, я подойду, лежи, — огромных усилий стоит парню отодрать от себя алискины пальцы. На наивное, чуть детское «не ходи», он отвечает лёгкой усмешкой. — Ты чё, трусишься опять? Не боись, жив-здоров буду.
Литковская остаётся совсем одна в чужой комнате. Дискомфорт скручивается узлом внутри, страх лезет под кожу тонкой иглой. Алиса усаживается, поджимая тощие колени к груди, обхватывает их руками. Раскачивание туда-сюда совсем как в глубоком детстве помогает успокоить дрожащие руки, но на этом всё — метод оказывается ныне не слишком эффективным и девчонка не находит ничего лучше, как зажмуриться и посчитать до ста.
— Лисичка-сестричка, — воспитанница центра подпрыгивает чуть ли не до потолка, когда в комнату заглядывает хозяин квартиры. — Да не ссы ты, это я. В карты сыграть хочешь?
Возвращается домой Алиса спокойная, чуток замёрзшая, но с выигрышем — тысяча сто рублей лежит в кармане, но к сожалению не обладает способностью согревать, поэтому девушка влетает в подъезд пулей, а потом ещё долго стоит там, отогревая ладони. Мысли в голове проскакивают самые разные: например, что вообще она сейчас будет говорить взрослым? Губы поджимаются сами по себе и к квартире подросток идёт нарочито медленно, оттягивая момент до последнего.
Когда ручка двери поворачивается, Литковская думает, что отправить рвущегося проводить Егора домой — наилучшее решение.
Квартира встречает напряжённой тишиной. Алиса раздевается осторожно, о своём присутствии никак не оповещает, только по сторонам воровато озирается. Напряжение можно было почувствовать каждой клеточкой тела — казалось, проведи по воздуху рукой, тебя тут же ударит током. Не заметить свет на кухне в этом жилище реально проблематично: он очень яркий, поэтому Литковская сразу идёт туда с мыслью, что лучше получить выговор, чем ныкаться по комнатам, тем самым подливая масла в огонь.
Но взрослые кажутся ещё спокойнее удавов и Лиса, ожидая тирады, порядком дезориентируется. Анастасия Игоревна говорит первой, убрав от губ кружку с чаем.
— Садись, — девчонка выполняет это без заминок, только смотрит на неё крайне удивлённо, поражаясь отстранённости. Раньше бы, Алиса уверена, она бы получила веником по хребту. — И до того, как я начну спрашивать, как тебе удалось сбежать и где ты была всё это время, выслушай нашу новость, — девчонка изрядно напряглась, руки меж собой сжались. — Завтра мы собираем вещи и переезжаем к Саше.