60.
Возвращение Марисоль на работу не было громким триумфом. Это был тихий, уверенный вход в свою реку по знакомому, но чуть изменившемуся руслу. Решение нанять няню, Марту — опытную, с добрыми глазами и тихим каталонским говором, — они приняли вместе, после долгого разговора. Это не было отказом от материнства. Это было расширением команды.
Жизнь обрела новый, насыщенный ритм. Утро начиналось с хаоса — завтрак, сборы, поцелуи. Потом они вместе уезжали в спортивный городок , обещая сыну вернуться как можно скорее. Вечера были священны: ванна для Доминика, семейный ужин, сказка на ночь. И тишина после, наполненная их разговорами, планами, молчаливым единением.
Марисоль, с присущей ей дисциплиной, вернулась к тренировкам. Сначала это было мучительно, но она не сдавалась. И через несколько месяцев тело, которое когда-то казалось ей чужим, ответило благодарностью. Оно не стало «прежним». Оно стало сильнее. Более выносливым, более осознанным. Изгибы стали чёткими, а в глазах появился тот самый огонь — не только матери, но и девушки , уверенной в своей силе и красоте. Тело пришло в форму и стало еще лучше , чем до беременности.
Всё это время, как тайный ручеек под землёй, текли их свадебные хлопоты. Они решили не торопиться, выждать, пока жизнь не устаканится. И вот этот день настал.
Озеро Комо. Конец сентября. Воздух прозрачный, с легкой прохладой, окрашивающей вершины гор в золото. Место для церемонии было выбрано на природе: лужайка, спускающаяся к самой воде, обрамлённая вековыми кипарисами. Все было в белом, слоновой кости и нежнейших оттенках пыльной розы.
Марисоль в утренние часы была спокойным центром тихого урагана. В огромных покоях виллы, арендованной на все празднество, царила атмосфера лёгкого хаоса. Ева ,в желтом платье подружки невесты , командовала парадом, поправляя прическу Аны Пелайо. Сама Марисоль стояла перед зеркалом в полный рост, и её дыхание перехватило.
Это было не просто платье. Это была архитектура из кружева и шёлка. С открытыми плечами, глубоким, но целомудренным вырезом, туго затянутой талией и пышной юбкой, которая струилась мягкими складками. Длинный, инкрустированный тончайшим жемчугом и кристаллами шлейф лежал за ней, как лунная дорожка. Фата , такая же длинная, была закреплена в её уложенных мягкими волнами светлых волосах.
Жоан , тем временем, в другом крыле виллы, был образцом внешнего спокойствия и внутреннего шторма. Он стоял у окна, глядя на озеро, в идеально сидящем смокинге кремового цвета. Его команда была с ним: Гави что-то живо рассказывал, Ферран и Педри поддакивали, Кубарси аккуратно поправлял ему галстук. Алекс Бальде ловил его взгляд и подмигивал.
— Нервничаешь, дружище? — спросил Дани Ольмо, протягивая ему стакан воды.
— Нет, — ответил Гарсия честно, обводя взглядом своих друзей. — Я просто жду. Жду начала всей своей жизни. Официально.
Церемония началась под нежные звуки виолончели. Гости заняли свои места на белых стульях. Гави, Ферран, Педри, Кубраси, Ольмо, Ямаль, Бальде. Рядом с Пау сидела его Мартина, с Ольмо — Лаура, тихо перешептываясь и улыбаясь. Ева сидела в первом ряду, положив на колени камеру, отказываясь доверять этот момент кому-либо еще. Мать Марисоль утирала слезу.
Зазвучали первые аккорды. И появилась она. У Жоана перехватило дыхание. Он видел её каждый день. Любил каждую клеточку. Но эта девушка , идущая к нему под руку со своим отцом, была шедевром. В её глазах он видел всё: их первый поцелуй, слёзы в роддоме, ночные разговоры у кроватки, её силу и его страх. И бесконечную, бесконечную любовь.
Но самым трогательным моментом стало появление Доминика. Ему только-только исполнился год, и он недавно научился ходить. Одетый в миниатюрный смокинг, с серьёзным выражением на круглом личике, он неуверенно, но очень целенаправленно шагал по лепестковой дорожке, сжимая в кулачке бархатную подушечку с двумя обручальными кольцами. Гости ахнули от умиления. Жоан присел на корточки, чтобы быть с сыном на одном уровне, и тихо сказал: «Молодец, капитан. Донёс самое ценное». Доминик, довольный, сунул ему подушечку в руки.
Слова клятв они говорили друг другу тихо, только для двоих, поверх традиционных фраз. «Я выбираю тебя каждое утро», — сказала Марисоль. «Ты — мой дом, где бы мы ни были», — ответил Жоан. И когда священник объявил их мужем и женой, и Гарсия, откинув фату, поцеловал её, это был не робкий поцелуй. Это был тихий, полный обещаний знак. Круг замкнулся. Началось «всегда».
Ужин проходил под открытым небом, у воды. Длинные столы ломились от яств, смех лился рекой. Футболисты, наконец расслабившись, отпускали шутки, вспоминали курьёзные случаи. Голкипер, с бокалом в руке, смотрел на свою жену, сияющую в центре внимания.
Когда пришло время бросать букет,
Марисоль обернулась, встретилась взглядом с Евой и метнула композицию из пионов и ранункулюсов точно в её руки. Подруга поймала его с ухмылкой.
Со стола футболистов поднялся одобрительный гул, посвистывания,
Ламин многозначительно толкал в плечо
Бальде, сидевшего с краю и пытавшегося сохранить невозмутимость. Брюнетка, держа букет, медленно обвела взглядом стол, остановилась на защитнике, подняла руку и... продемонстрировала сначала безымянный палец, как бы надевая кольцо, а затем, сохраняя ледяное выражение лица, показала четкий, недвусмысленный фак. Стол взорвался хохотом. Марисоль, прикрыв рот рукой, залилась счастливым смехом.
История Евы и Бальде была отдельным, горячим и непредсказуемым романом, но сегодня она была лишь пикантной деталью их общего праздника.
Потом начались танцы. К этому моменту Марисоль уже была в другом платье — сменив длинное нарядное на короткое, немного похожее на то, что было на их росписи. Оно открывало её длинные загорелые ноги и подчеркивало тонкую талию. На ногах сияли туфли Rene Caovilla: тонкие ремешки обвивали её голень, усыпанные кристаллами, которые вспыхивали искрами при каждом движении.
Первый танец жениха и невесты был объявлен под звуки «Carita Linda» Rauw Alejandro. И это был не медленный вальс. Это был танец-игра, танец-флирт, полный синхронных движений, смеха и того самого тока, который проходил между ними с первого дня.
Рядом расположились музыканты в традиционных соломенных шляпах из Пуэрто-Рико. Их барабаны вплетались в мелодию, придавая ей живое, уличное звучание — тот самый ритм, от которого невозможно устоять. И он захватил всех. Футболисты, сбросив пиджаки, вышли на площадку, образуя круг, аплодируя и подпевая. Жоан и Марисоль танцевали в центре, окруженные своими ближайшими людьми, их движения стали свободными, дикими, счастливыми.
И под занавес, когда ночь уже опустилась на озеро бархатным покрывалом, небо над Комо озарилось золотистым салютом. Искры падали в тёмные воды, отражаясь в них миллионом сияющих точек.
В этот момент фотограф, которого наняла Ева, поймал свой главный кадр. Жоан и Марисоль стоят чуть в стороне, обнявшись, и смотрят на небо. На руках у Гарсии, прижавшись щекой к его плечу, спит Доминик. Другая рука голкипера крепко обнимает Марисоль за плечи, прижимая её к себе. На её лице — выражение безмятежного, абсолютного счастья. Они не смотрели в камеру. Они смотрели в свое будущее, освещенное золотым сиянием.