Любовь по контракту. Фансервис

Пом привёл меня не в ресторан и даже не в кафе «для приличных». Он повёл меня туда, куда обычно приводят после тяжёлого дня — в маленькую забегаловку рядом со студией.

 Здесь пахло жареным чесноком, соевым соусом и чем-то сладким — словно кто-то решил подсластить сам факт существования этого места. На стене висело меню с выцветшими фотографиями, края которых слегка загнулись от времени и влажности.

 — Я возьму тебе пад- тай и суп, — сказал Пом, пока я молча смотрел на столешницу. — И чай. Тёплый. Чтобы руки перестали дрожать.

 — У меня руки не дрожат, — автоматически соврал я.

 Пом взглянул на мою ладонь, которая в этот момент сжимала стакан так, будто он мог сбежать.

 — Да-да, конечно.

 Он пошёл к стойке, сделал заказ и вернулся. Я продолжал молчать. Не потому, что не было слов — слова были. Просто я боялся: если открою рот, меня уже не остановить. Из приличных мыслей в голове остались только местоимения и союзы. Всё остальное — непечатно.

Пом уселся напротив, осторожно сложил руки на столе. Его пальцы слегка подрагивали — едва заметный признак волнения, который он тщетно пытался скрыть.

 — Нон, я реально… прости, — голос Пома прозвучал непривычно тихо, виновато.

 — Угу, — я старался выглядеть безразличным, но внутри всё сжалось.

 — Я не думал, что тебя действительно возьмут в пару к ТиВату.

 — Меня ещё не поставили, — сказал я и тут же поймал себя на том, что говорю это слишком быстро, слишком старательно, будто пытаюсь убедить не Пома, а себя. — Завтра только тест. Я постараюсь его провалить.

 Пом кивнул, задумался на мгновение, потом чуть наклонился вперёд, и в его взгляде мелькнуло что-то, что я не смог сразу распознать — тревога или надежда.

 — Скажи честно. Ты бы сам пошёл, если бы знал, что так будет так?

 — Нет, — ответил я без колебаний.

 — Даже ради материала для книги?

 Я замер.

 Это был удар ниже пояса, потому что, если честно, ради материала я готов на многое. Однажды просидел четыре часа в суде на практике, чтобы «почувствовать атмосферу». Писатели — люди странные. Мы ищем искры жизни в самых неожиданных местах, ловим интонации, запоминаем взгляды, впитываем эмоции — всё, чтобы потом оживить это на страницах. Но даже у странности есть предел, и он обычно проходит где-то до «тебя целует на камеру парень».

 — Материал — материалом — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, — но я не планировал становиться актёром.

 Пом опустил глаза, провёл ладонью по столу, словно стирая невидимые крошки.

 — Я хотел, чтобы ты ожил, — тихо сказал он. — Ты в последнее время… как будто выключенный. Всё время смотришь в экран, но не видишь. Пишешь, но без огня. А когда говоришь про свои сцены — сам не веришь в то, что написал.

 На мгновение повисла тишина. Где-то за стеной раздался приглушённый смех, и этот звук казался чужеродным, почти нереальным. Я сжал кулаки под столом, чувствуя, как внутри поднимается волна противоречивых чувств: раздражение, благодарность, страх — и где-то глубоко, почти неуловимо, проблеск понимания.

 — Может, ты и прав, — произнёс я наконец, глядя куда-то в сторону. — Но это… слишком резко.

 Пом поднял глаза и слабо улыбнулся:

 — Зато честно.

 Наконец нам принесли еду. Пом поставил передо мной тарелку пад тая, суп и чай. Запах был такой, что организм мгновенно вспомнил: да, мы вообще-то едим, чтобы жить.

 Я взял палочки, но пальцы слушались меня плохо.

 — Ладно, — сказал я наконец. — Объясни, как это вообще получилось?

 Пом поднял взгляд и ответил:

 — Я… заполнил анкету.

 — На меня?

 — На тебя.

 — С моими данными?

 — Ну да.

 — И отправил?

 — Отправил.

 Я медленно положил палочки.

 — Пом… ты нормальный?

 — Я думал, тебя даже не допустят, — быстро заговорил он. — У них там очередь! Куча актёров, моделей, айдолов, да кто угодно. Я думал, ты просто посмотришь, как работает система, может, даже побеседуешь с кем-то для вдохновения, а потом уйдёшь. Я не ожидал, что ты… — он замялся, — что ты попадёшь прямо в эпицентр.

 — В эпицентр, — повторил я. — Я поцеловал парня. Сам.

 Пом вздохнул:

 — Нон. Как он?

 — Кто?

 — ТиВат.

 Я поднял бровь.

 — Ты сейчас серьёзно интересуешься моим поцелуем с ТиВатом?

 — Нет! — Пом вспыхнул. — Я… я пытаюсь понять масштаб катастрофы.

 — Масштаб катастрофы… — я покрутил чай в стакане. — Он был… нормальный.

 — «Нормальный» — это как?

 Я посмотрел на Пома и сказал:

 — Это как… — я замялся, — когда ты думаешь, что всё контролируешь, а потом кто-то делает одну маленькую вещь, например смотрит на тебя, и у тебя в голове выключается звук. И ты плывешь.

 Пом уставился на меня.

 — Ого.

 — Не говори «ого». Я уже слышал это слово сегодня. Оно раздражает.

 Пом замолчал на пару секунд, потом осторожно:

 — Тебе понравилось?

 Я подавился воздухом.

 — Это профессиональная сцена, Пом. По тексту. Это работа. При чем не моя работа.

 — Нон.

 Я ненавидел, когда он говорил моё имя вот так — спокойно, без смеха. Потому что это означало: он видит меня насквозь.

 Я опустил взгляд в тарелку, сжал палочки.

 — Мне… было сложно, — сказал я наконец. — Не в смысле «противно». А в смысле… слишком реально.

 Пом кивнул, как будто именно этого и ожидал услышать.

 — Он помогал тебе? Ну, на сцене.

 Я вспомнил, как ТиВат шепнул «дыши», и у меня неприятно защемило в груди. Потому что это была мелочь. А мелочи иногда цепляют сильнее всего.

 — Да, — коротко сказал я. — Он был… внимательным.

 — Пат вообще умный, — выдал Пом, как будто обсуждает не человека, а модель телефона. — Он быстро считывает партнёра. Поэтому с ним все хотят работать.

 — Замечательно, — мрачно сказал я. — Тогда пусть работает со всеми. А я пойду домой.

 Пом поднял ладони.

 — Подожди. Ты же слышал, что сказал Пат? Если уйдёшь сейчас, это будет скандал. Они любят «истории». Им не нужен факт, им нужен сюжет.

 — Я сам пишу сюжеты, — буркнул я.

 — Вот именно. Не отдавай им свой.

 Я молчал, ковыряя лапшу. Еда медленно возвращала мозг на место, но чувства — нет. Они всё ещё были где-то там, в павильоне, под светом.

 — Я боюсь, — сказал я неожиданно даже для себя.

 Пом замер.

 — Чего?

 Я выдохнул.

 — Я боюсь, что меня затянут, — признался я. — Не в актёрство. В эту систему. Где всё… как будто настоящее, но на самом деле нет. Где тебе говорят «просто дружба», а потом из твоего взгляда делают заголовок. Из твоей улыбки — доказательство. Из твоего молчания — скандал.

 Пом слушал молча, не перебивая. За это я был ему благодарен, хоть и злился.

 — И ещё, — добавил я тише. — Я боюсь, что… я сам не пойму, где у меня «для камеры», а где… ну.

— Где «ты», и твои настоящие чувства, — договорил Пом.

 Я кивнул.

 Друг потёр переносицу.

 — Нон, я правда не хотел тебя ломать.

 — Ты меня не сломал, — сказал я. — Ты меня… вытащил на гору без страховки. И пустил в полёт. Приземление будет жёстким.

 — Да, — признал он. — Я идиот. Я знаю, но всё не так трагично, надеюсь, мы смягчим твоё падение.

 Я хмыкнул — это был первый звук, похожий на смех.

 — Да уж.

 Мы замолчали. Потом Пом осторожно спросил:

 — Ты писал откровенные сцены… а сам, получается, не очень опытный в таких моментах?

 — Я умею описывать, — сказал я. — Но описывать — это безопасно. Там всё под контролем. Там можно стереть фразу, переписать эмоцию, сделать паузу в нужном месте. А тут… пауза случается сама по себе. И ты не знаешь, что будет после неё.

 Пом кивнул, задумчиво покручивая вилку.

 — И как после поцелуя?

 Я закатил глаза.

 — Ты не отстанешь?

 — Не-а.

 Я вздохнул и, сдаваясь, сказал правду:

 — После поцелуя… было тихо. Внутри. Как будто у меня впервые за долгое время всё совпало. И это пугает.

 Пом медленно улыбнулся.

 — Потому что вдохновение вернулось?

 — Потому что я не хочу, чтобы оно зависело от одного человека, — резко сказал я, сам испугавшись своей резкости. — Понимаешь? Это опасно.

 Пом поднял руки в жесте «ладно-ладно».

 — Понимаю. Но у тебя же всегда эмоции были твоим топливом. Просто раньше ты их добывал из головы, а теперь… жизнь решила подлить тебе бензин прямо в бак. Без спроса.

 Я помолчал.

 — Красиво сказал.

 — Я работаю со сценаристами, — вздохнул он. — Невольно учишься.

 Я как раз собирался что-то сказать, когда телефон на столе завибрировал. Экран загорелся. Уведомление.

 Новый запрос в друзья — аккаунт с проверенной галочкой.

 TiWat (Pat Thanawat). Я замер. Пом наклонился, увидел экран — и широко распахнул глаза.

 — О-о-о… — протянул он.

 — Не говори «ого», — прошипел я автоматически.

 Следом пришло сообщение. Короткое.

 TiWat: завтра не сбегай. Я буду там. И кофе тоже будет.

 Я смотрел на экран и не понимал, зачем он мне пишет.

 — Он тебе написал, — шёпотом сказал Пом.

 — Я вижу.

 — Это хорошо?

 Я медленно откинулся на спинку стула и прикрыл глаза.

 — Это… осложняет.

 Пом, конечно, не удержался:

 — Потому что он тебе понравился?

 Я открыл один глаз и посмотрел на него:

 — Ешь, — сухо сказал я. — Пока я тебя не убил.

 Я вздохнул и снова посмотрел на экран. В моей голове билась только одна мысль: ответить или нет?

 — Ты же не ответишь прямо сейчас? — спросил он, стараясь звучать равнодушно.

 Я медленно положил телефон экраном вниз и резко отдернул руку, будто обжёгся.

 — Я вообще ничего не буду делать прямо сейчас, — сказал я. — Если отвечу, это станет… диалогом. А если диалог — у него появится продолжение. Понимаешь?

 — Понимаю, — кивнул Пом и тут же добавил: — Но ты уже задумался о продолжении.

 Я пнул его ботинком под столом. Легко. Скорее предупреждение, чем месть.

 — Ешь давай. А не болтай попусту.

 Он послушно уткнулся в тарелку, но улыбка всё равно расползлась по его лицу — раздражающая, довольная, как у человека, который поставил эксперимент и получил ожидаемый результат.

 Я заставил себя доесть пад тай. С каждым кусочком тело становилось тяжелее и спокойнее, а голова — яснее. Это было несправедливо: мир не имеет права возвращаться в норму так быстро после того, как тебя вышибли из привычной жизни в водоворот.

 Мы расплатились и вышли на улицу. Воздух был влажный, тёплый, город — шумный и равнодушный, живущий своей жизнью. Мотоциклы проносились мимо, кто-то смеялся у лавки с фруктами, по дороге шли редкие прохожие, торопящиеся по своим делам. Всё было как обычно — и в этом обычном мире казалось, что ничего не изменилось. Но для меня всё уже было иначе.

Пом шёл рядом, несколько минут молчал — редкое проявление такта. Потом всё же не выдержал:

— Нон.

— М?

— Я правда не хотел, чтобы тебе было плохо.

Я остановился и посмотрел на него. В свете уличного фонаря Пом казался моложе, чем есть на самом деле — словно свет смягчал его черты, делая его чуть более уязвимым.

— Мне не плохо, — сказал я после паузы. — Мне… страшно. Это другое.

— Из-за него? — осторожно спросил Пом.

— Не только, — я потер переносицу, пытаясь собрать мысли. — Из-за того, что сегодня я почувствовал себя живым. И это оказалось проще, чем я думал. Опасно просто. Я привык, что «живым» меня делает текст, а не люди.

Пом кивнул и почти шёпотом произнёс:

— Значит, всё-таки сработало.

— Не радуйся, — я посмотрел на него строго. — Ты всё равно идиот.

— Согласен, — сказал он быстро, будто боялся, что я передумаю и добавлю сверху ещё пару определений. — Но я рядом. Что бы ни случилось.

Я хотел ответить привычной колкостью, но не смог. Потому что, как ни крути, это была правда: завтра я снова окажусь под светом софитов и под взглядами съёмочной команды, и мне будет легче от мысли, что за кулисами есть хотя бы один человек, который не требует от меня «быть идеальным партнёром для ТиВата».

Мы дошли до развилки. Мне — к общежитию, Пому — к метро.

— Завтра ты со мной? — спросил я.

— Конечно.

Я кивнул и уже развернулся, чтобы уйти в свою сторону, как Пом вдруг сказал:

— Только пообещай одну вещь.

— Какую?

— Если станет слишком — не будешь геройствовать. Не будешь терпеть ради «шанса». Скажешь мне. И мы придумаем выход. Вместе.

Я задержал взгляд на нём на секунду дольше, чем обычно.

— Хорошо, — сказал я. — Обещаю.

Пом облегчённо выдохнул и махнул рукой:

— Тогда до завтра. И… не отвечай ему ночью, ладно? Ночью всё кажется либо слишком важным, либо слишком романтичным.

— Иди уже, советчик, — буркнул я.

Он засмеялся и растворился в потоке людей.

Дорога до общаги заняла привычных десять минут, но в этот раз из-за мыслей я не помню, как дошёл. В комнате было тихо. Сосед, к счастью, ещё не вернулся. Я бросил рюкзак на стул, включил настольную лампу и открыл ноутбук. Белый документ мигнул пустотой.

Я положил руки на клавиатуру — и вдруг понял, что впервые за долгое время мне не нужно выжимать из себя слова. Они уже стояли рядом, на границе языка, как люди за дверью, которые ждут, когда ты наконец откроешь.

Я не писал про ТиВата. Не писал про «звезду» и «пару». Я писал про звук, который выключается, когда на тебя смотрят внимательно. Про тишину после поцелуя. Про страх, что настоящего окажется больше, чем ты способен вынести.

Строки ложились ровно, быстро, без остановок.

Телефон на столе снова завибрировал — словно напоминая о неотвеченном сообщении, о запросе в друзья. Я не взял его. Просто перевернул экран вниз, окончательно, как ставят точку на споре, который ещё даже не начался. Потому что сегодня мне хватило одного: того, что я снова умею писать.

А завтра…

Завтра я узнаю, можно ли остаться собой, когда твою историю любви предоставят миру на всеобщее обозрение.

Я напечатал ещё одну строку — последнюю перед сном — и сохранил файл под новым названием. «Черновик. Любовь по контракту».