Глава тринадцатая
— Сядь, — требует она, и Алекс ощущает, как от страха внутри у него все сжимается. Он даже не знает, чего ожидать. Знать свою мать, человека, вырастившего тебя, не означает быть способным угадать ее решения как мирового лидера.
Алекс садится, и между ними повисает тишина. Эллен останавливается в задумчивой позе, сложив руки на груди и поджав губы. Она выглядит измотанной.
— Ты в порядке? — наконец спрашивает она. Когда он удивленно поднимает на мать глаза, в них нет гнева.
Президент США, стоящая на краю мирового скандала, готового стать концом ее карьеры, дышит размеренно и ждет от сына ответа.
Ох.
Внезапно до Алекса доходит, что он даже не задумывался о ее чувствах. На это у него просто не было времени. Задумавшись над подходящим названием этой эмоции, он понимает, что попросту не может ее определить. Внутри него что-то содрогается и полностью отключается.
Не так часто ему хотелось отказаться от своего места в жизни. Но это тот самый момент. Он хочет, чтобы этот разговор произошел при других обстоятельствах. Чтобы его мать, сидящая напротив за обеденным столом, спрашивала его о чувствах к прекрасному, добропорядочному парню и о том, как Алекс справляется после того, как выяснил все это о себе. Он хочет, чтобы все это проходило не так — в переговорной Западного крыла, когда на столе между ними разбросанные их с Генри грязные письма.
— Я… — начинает Алекс. К своему ужасу, он слышит дрожь в своем голосе, которую тут же пытается сглотнуть. — Не знаю. Не так я хотел обо всем рассказать людям. Я думал, у меня будет шанс сделать все правильно.
Что-то смягчается и изменяется в лице Эллен, и Алекс понимает, что тем самым ответил ей и на невысказанный вопрос.
Она тянется к нему и кладет свои ладони поверх его.
— Послушай меня, — говорит она. Ее челюсти крепко сжаты. На лице застыло то серьезное и уверенное выражение, которое появляется, когда Эллен смотрит на трусливых диктаторов из конгресса. Она держит руки сына крепкой и сильной хваткой. Наполовину в истерике, Алекс спрашивает себя, так ли чувствовали себя солдаты в битве за Вашингтон. — Я твоя мать. Я была ей еще до того, как стала президентом, и буду ей еще долгое время после, до того самого для, когда меня похоронят в этой земле. Ты — мой ребенок. Поэтому, если все так серьезно, я тебя поддержу.
Алекс молча слушает.
«Но как же дебаты? — думает он. — Как же выборы?»
Ее взгляд суров. Алекс знает, что лучше ничего не говорить. Она может со всем справиться.
— Поэтому, — продолжает мать, — чувствуешь ли ты, что это навсегда?
И больше не остается смысла в мучительных размышлениях. Не остается больше ничего, как сказать то, что Алекс знал все это время:
— Да, — отвечает он. — Чувствую.
Эллен Клермонт медленно выдыхает и улыбается легкой, лишь им двоим известной улыбкой — кривоватой и правдивой, той, что она никогда не использовала на публике, и той, что он прекрасно знал еще с тех времен, когда ребенком играл на ее коленях в крошечной кухне их дома в округе Трэвис.
— Тогда к черту все.
The Washington Post
Появляются новые детали
о романе Алекса Клермонта-Диаса с принцем Генри.
Белый дом хранит молчание.
27 сентября 2020 года
«Размышляя об истории, я задумываюсь о том, как однажды смогу стать ее частью, — пишет Алекс Клермонт-Диас в одном из своих многочисленных писем к принцу Генри, опубликованных этим утром в Daily Mail. — Так же, как и ты».
Похоже, что ответ на этот вопрос пришел гораздо раньше, чем кто-либо мог предположить, наряду с внезапным разоблачением романтических отношений сына президента США и принца Генри — связи с серьезными негативными последствиями для двух самых могущественных стран мира, вскрывшейся менее чем за два месяца до того, как граждане Соединенных Штатов смогут проголосовать за переизбрание на повторный срок президента Клермонт.
В то время как эксперты ФБР и администрации Клермонт изо всех сил пытаются найти источники, которые предоставили британскому таблоиду доказательства романа, обычно общительная президентская семья закрылась в резиденции, не предоставляя никаких официальных заявлений от сына президента.
«Семья президента всегда держала и будет продолжать держать свою личную жизнь отдельно от политических и дипломатических дел президента, — обозначил этим утром пресс-секретарь Белого дома Дэвис Сазерленд в своем кратком заявлении. — Они просят терпения и понимания от народа Америки, пока справляются с этим очень личным вопросом».
Утренняя статья Daily Mail вскрыла факт того, что, согласно письмам и фотографиям, предоставленным газетой, сын президента США, Алекс Клермонт-Диас, состоит в романтической и сексуальной связи с принцем Генри по меньшей мере с февраля этого года.
Полные тексты писем были загружены на сайт WikiLeaks пользователем под псевдонимом «Письма из Ватерлоо», судя по всему, с отсылкой к вазе Ватерлоо, расположенной в Букингемских садах, которая упоминается в одном из писем принца Генри. Переписка продолжалась регулярно вплоть до вечера воскресенья и была изъята с частного почтового сервера, который использовался резидентами Белого дома.
«Не будем говорить, какие последствия ждут президента Клермонт в связи с ее неспособностью быть непристрастной как в вопросах международных отношений, так и семейных ценностей, — заявил кандидат в президенты сенатор Джеффри Ричардс ранее на сегодняшней пресс-конференции. — Я чрезвычайно обеспокоен проблемой с этим частным почтовым сервером. Что за информация могла на нем храниться?»
Ричардс добавил, что он верит в то, что американские избиратели имеют право знать все, для чего еще мог использоваться частный сервер президента Клермонт.
Источники, близкие к администрации Эллен Клермонт, настаивают, что частный сервер аналогичен тому, что был создан в период правления Джорджа Буша-мл., и использовался исключительно для связи внутри Белого дома по вопросам повседневной деятельности, а также для личной переписки семьи президента и основного персонала Белого дома.Первые этапы изучения экспертами «Писем из Ватерлоо» не выявили никаких свидетельств присутствия в них секретной информации или иного компрометирующего содержания, выходящего за рамки отношений сына президента с принцем Генри.
Целых пять бесконечных и невыносимых часов Алекс таскается из одной комнаты Западного крыла в другую, встречаясь с каждым специалистом по стратегии, сотрудником пресс-службы и кризис-менеджером, которых смогла найти администрация его матери.
Единственный момент, который он помнит совершенно ясно, это то, как, затянув свою мать в укромную нишу, он произносит:— Я сказал Рафу.
Эллен пораженно таращится на него.
— Ты сказал Рафаэлю Луне о том, что ты бисексуал?
— Я рассказал Рафаэлю Луне о Генри, — безжизненным голосом отвечает Алекс. — Два дня назад.
Она не спрашивает почему, просто мрачно вздыхает. Оба они задумываются над не произнесенной вслух мыслью, затем она говорит:
— Нет. Нет, эти фотографии были изъяты до этого. Это не мог быть он.
Алекс читает доводы за и аргументы против, просматривает модели разных исходов событий, гребаные схемы, графики и бесконечную информацию о собственных отношениях и их влиянии на весь окружающий его мир, которые никогда бы не хотел читать. Все эти жестокие факты и цифры, кажется, говорили лишь одно: «Во всем этом виноват ты, Алекс. Это те люди, которым ты причинил боль».
Он ненавидит себя, но ни о чем не жалеет. Может, это и делает его дурным человеком и еще худшим политиком, но Алекс не жалеет о том, что выбрал Генри.
Пять бесконечных и невыносимых часов ему даже нельзя пытаться связаться с принцем. Пресс-секретарь готовит сообщение, которое похоже на его стандартный доклад.
Целых пять часов Алекс не ходит в душ, не переодевается, не смеется, не улыбается, не плачет. В восемь утра он получает свободу и приказ оставаться в резиденции и ждать дальнейших указаний.
В конце концов ему возвращают телефон, но Генри не берет трубку. На сообщения он тоже не отвечает. Полная тишина в ответ.
Ничего не говоря, Эми проводит его через колоннаду, затем по лестнице вверх. Дойдя до коридора между Восточной и Западной спальнями, Алекс видит их.Джун, с волосами, убранными во всклокоченный узел на макушке, в розовом банном халате и с покрасневшими глазами. Его мама, крепко стискивающая зубы, в строгом черном платье и остроносых туфлях на каблуках. Босой Лео в пижаме. Его отец, с кожаной сумкой, все еще висящей на плече, выглядит изможденным и выжатым как лимон.
Все они поворачиваются, чтобы взглянуть на него, и Алекс ощущает нахлынувшую на него волну чего-то гораздо большего, чем он сам, — словно в детстве, когда маленьким мальчишкой он стоял, расставив ноги, в Мексиканском заливе, чувствуя, как прилив захлестывает его босые ступни. Непрошеный звук вырывается из его горла — звук, который он едва сам смог распознать. Первой к нему подходит Джун, затем все остальные. Затем следуют ладони, ладони, руки, руки и опять чьи-то руки, притягивающие его к себе, прикасающиеся к его лицу и перемещающие его с места на место до тех пор, пока он не оказывается на полу, на проклятом, чудовищном, отвратительном старинном ковре, который он так ненавидит. Сидя на полу и уставившись на этот ковер, на нити, торчащие из него, слыша в ушах звуки прилива, Алекс отдаленно понимает, что у него паническая атака, и именно поэтому он не может дышать. Но он просто таращится на ковер, переживая это и зная, что понимание того, отчего отказываются работать его легкие, не поможет им вновь заработать.
Алекс смутно осознает, что его ведут в спальню, к его кровати, все еще усеянной чертовыми выпусками газет. Кто-то подводит Алекса к ней, и он садится, изо всех сил пытаясь составить список в своей голове.Первое.
Первое.
Первое.
С горем пополам он засыпает, то и дело просыпаясь то в поту, то в дрожи. Алексу снятся короткие обрывки снов, которые беспорядочно раздуваются и исчезают. Ему снится, что он на войне, лежит в грязной траншее, а из его нагрудного кармана торчит любовное письмо. Ему снится дом в округе Трэвис с закрытыми дверьми, в который ему больше никогда не попасть. Ему снится корона.
Ему снится, всего раз, коротким обрывком, дом у озера и оранжевый маяк под луной. Алекс видит себя там, стоящего по шею в воде. Он видит Генри, сидящего голышом на пирсе. Он видит Джун и Нору, держащихся за руки. Он видит Пеза, сидящего на траве между ними, и Би, зарывшуюся своими розовыми пальцами во влажную землю.
Он слышит треск ветвей деревьев вокруг.
— Смотри, — говорит Генри, указывая рукой на звезды.
Алекс пытается спросить: «Разве ты не слышишь?» Пытается сказать: «Что-то приближается». Он раскрывает рот, но из него вырывается лишь рой светлячков, и больше ничего.
Когда Алекс открывает глаза, на подушках рядом с ним, как верный страж, сидит Джун, все еще в халате, прижимая пальцы с обгрызенными ногтями к нижней губе. Она тянется к нему и стискивает его руку. Алекс стискивает ее руку в ответ.
В промежутках между снами он слышит приглушенные голоса в коридоре.
— Ничего, — раздается голос Захры. — Вообще ничего. Никто не отвечает на наши звонки.
— Как они могут на них не отвечать? Я же президент, мать твою.
— Мэм, я прошу у вас позволения сделать кое-что, слегка выходящее за рамки дипломатического протокола.Комментарий: «Семья президента США лгала нам, американскому народу!! Что же еще они скрывают?»
Твит: «Я ЗНАЛА ЭТО, Я ЗНАЛА, ЧТО АЛЕКС — ГЕЙ! ГОВОРИЛА ВАМ, СУЧКИ».
Комментарий: «Моя 12-летняя дочь проплакала весь день. Она мечтала о том, чтобы выйти замуж за принца Генри, с самого детства. Теперь ее сердце разбито».
Комментарий: «И мы реально должны поверить в то, что эта интрижка не покрывалась из средств федерального фонда?»
Твит: «Ржунимагу, вы только гляньте на 22-ю страницу из писем, Алекс такая шлюшка».
Твит: «ОМГ ВЫ ВИДЕЛИ кто-то из одногруппников Генри по университету выложил его фото с вечеринки, и он СОВЕРШЕННО ТОЧНО ГЕЙ, я просто верещу».
Твит: «ЧИТАЙТЕ мою колонку в @wallstreetjournal — #ПисьмаизВатерлоо раскрывают внутреннюю кухню Белого дома при Эллен Клермонт».
И еще больше комментариев. Больше грязи. Больше лжи.
Джун забирает телефон Алекса и сует его под подушку. Он даже не возражает. Генри не собирается ему звонить.
Ровно в час дня, во второй раз за двенадцать часов, Захра ломится в его спальню.
— Собирай вещи, — говорит она. — Мы летим в Лондон.
Джун помогает брату запихать джинсы, пару ботинок и истрепанный экземпляр «Гарри Поттера и узника Азкабана» в сумку, и, натянув свежую рубашку и спотыкаясь, Алекс выходит из комнаты. Захра уже ждет его в коридоре с собственной сумкой наготове и свежевыглаженным костюмом для Алекса благородного темно-синего цвета, который она сочла достойным для встречи с королевой.
Она не говорит ему почти ничего, кроме того, что Букингемский дворец перекрыл все каналы связи, а они просто собираются появиться перед их воротами и требовать встречи. Захра уверена в том, что Шаан согласится на такой план, и готова физически заставить его в случае отказа.Дикие чувства грызут Алекса изнутри. Его мать согласилась на то, чтобы они вышли к народу с правдой, и это воистину невероятно. Но у них нет никаких оснований ожидать того же от короны. Принца могли заставить все отрицать. Если бы до этого дошло, Алекс готов был схватить Генри и бежать прочь что есть сил.
Он почти уверен в том, что Генри не стал бы притворяться, будто все произошедшее было фальшивкой. Он доверяет Генри и верит в него, но в их распоряжении должно было быть больше времени.
В резиденции есть укромной боковой выход, через который Алекс незаметно выскальзывает. Джун и родители встречают его там.
— Я знаю, что тебе страшно, — говорит мама, — но ты справишься.
— Покажи им всем, — добавляет отец.
Джун обнимает его, и, надвинув на нос солнечные очки и натянув кепку, Алекс выбегает за дверь навстречу всему, что бы его там ни ожидало.
Кэш и Эми ждут его на борту самолета. На мгновение Алекс задумывается, вызвались ли они на это добровольно, но пытается взять эмоции под контроль. Это уже лишнее. Проходя мимо Кэша, он стукается с ним кулаком. Эми кивает Алексу, подняв взгляд от джинсовой куртки, которую она расшила желтыми цветами.
Все происходит так стремительно, что теперь, прижав колени к подбородку во взлетающем самолете, в первый раз Алексу удается подумать обо всем, что случилось.
Его не расстраивает, что люди обо всем узнали. Алекс всегда ведет себя довольно беззастенчиво, когда дело доходит до его отношений и симпатий, несмотря на то, что все, что было раньше, не походило на то, что происходит сейчас. Тем не менее самая его задиристая и идиотская часть довольна тем, что Алексу удалось заявить свои права на Генри. Что-что, принц? Самый завидный холостяк всего мира? Британский акцент, лицо греческого бога, ноги от ушей? Он мой.Но все это лишь малая, крошечная часть общей картины. Все остальное — огромный ком из страха, гнева, оскорбленности, унижения, неуверенности и паники. Некоторые недостатки Алекс позволяет видеть всем — его огромный рот, взбалмошный характер, взрывные импульсы. Теперь еще и это. Это похоже на его привычку носить очки, только когда никто не видит. Никто не должен знать, как Алекс в них нуждается.Его не волнует, что люди думают о его теле или пишут о его сексуальной жизни, будь она реальной или выдуманной. Его волнует, что они знают обо всем из его собственных личных слов, которые были вырваны из самого сердца.
И Генри. Господи, Генри. Те письма были единственным местом, где Генри мог признаться в том, что действительно чувствовал. В них было все. О том, что Генри — гей. О том, как Би попала в лечебницу. О том, как молчаливо королева заставляла Генри держать рот на замке. Долгое время Алекс забывал о своих обязанностях католика, но он знает, что исповедь священна. Все это должно было остаться тайной.
Твою мать.
Он не может усидеть на месте. Прочитав четыре страницы «Гарри Поттера и узника Азкабана», Алекс швыряет книгу в сторону. Наткнувшись на обзорную статью о собственных отношениях в «Твиттере», он вынужден закрыть приложение. Расхаживая взад и вперед по борту самолета, он пинает ногами сиденья.
— Можешь ты, ради всего святого, присесть? — спрашивает Захра спустя двадцать минут наблюдений за его нервными прогулками по салону. — Из-за тебя в моей язве откроется еще одна язва.
— Ты уверена, что они впустят нас, когда мы доберемся до места? — спрашивает ее Алекс. — Просто… что, если нет? Что, если они, ну, типа… натравят на нас дворцовую стражу и арестуют? Они могут это сделать? Эми могла бы с ними подраться. Что, если ее арестуют за драку с ними?
— Черт подери, — воет Захра, достает мобильник и начинает набирать номер.
— Кому ты звонишь?
Она вздыхает и подносит телефон к уху.
— Шриваставе.
— С чего ты взяла, что он ответит?
— Это личный номер.
Алекс пораженно пялится на нее.
— У тебя есть его личный номер, и ты до сих пор его не использовала?
— Шаан, — огрызается Захра. — Послушай, ты, придурок. Мы сейчас в воздухе. Сын президента со мной. Прибудем через шесть часов. Ты назначишь для нас автомобиль. Мы встретимся с королевой и с любым, с кем еще, черт подери, нам необходимо встретиться, чтобы покончить с этим дерьмом. В ином случае помоги мне Господь, ибо я лично тебе глаз на жопу натяну. Я сровняю с землей все, что есть в твоей гребаной жизни. — Она делает паузу, видимо, для того, чтобы выслушать его согласие, потому что Алекс не может представить себе другой реакции. — А теперь дай трубку Генри. И даже не пытайся утверждать, что его там нет, потому что я знаю, что ты постоянно с ним.Она тычет телефоном Алексу в лицо.
Он неуверенно берет его и подносит к уху. Слышатся непонятные шуршащие звуки.
— Алло? — раздается мягкий и благородный, но дрожащий и смущенный голос Генри. Алекс выдыхает от облегчения.
— Любимый.
Алекс слышит, как Генри вздыхает на другом конце трубки.
— Здравствуй, любовь моя. Ты в порядке?
Алекс смеется сквозь слезы, пораженный.
— Черт, ты что, смеешься надо мной? Я в порядке. Я в полном порядке, а ты-то как?
— Я… держусь.
Алекс вздрагивает.
— Насколько все плохо?
— Филипп разбил вазу, которая принадлежала Анне Болейн, бабушка приказала перекрыть все каналы связи, а мама вообще ни с кем не разговаривала, — отвечает Генри. — Ну, а… помимо всего этого. Учитывая все обстоятельства… Эм…
— Знаю, — говорит Алекс. — Я скоро приеду.
Следует еще одна пауза, дыхание Генри дрожит в трубке.
— Я не жалею, — говорит он. — Не жалею о том, что люди узнали.
Алекс чувствует, как его сердце подскакивает.
— Генри, — начинает он, — я…
— Может быть…
— Я разговаривал с мамой…
— Я знаю, что момент не совсем подходящий…
— Не хотел бы ты…
— Я хочу…
— Погоди-ка, — прерывает его Алекс. — Мы что… Эм. Говорим об одном и том же?
— Зависит от того, собираешься ли ты спросить меня о том, хочу ли я рассказать всем правду?
— Да, — отвечает Алекс, сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют. — Да, собирался.
— Тогда да.
Слышится едва слышный вздох.
— Ты хочешь этого?
Генри делает паузу, чтобы ответить, но голос его звучит спокойно:
— Не знаю, сделал бы я этот выбор именно сейчас, но теперь, когда все всплыло на поверхность… Я не стану лгать. Только не об этом. Только не о тебе.Глаза Алекса наполняются слезами.
— Я чертовски люблю тебя.
— Я тоже тебя люблю.
— Просто подожди, пока я доберусь до места. Мы вместе во всем разберемся.
— Так и будет.
— Я уже в пути. Скоро буду.
Генри отрывисто усмехается сквозь слезы.
— Прошу, поторопись.
Они оба вешают трубку, и Алекс возвращает телефон Захре, которая молча убирает его обратно в сумку.
— Спасибо тебе, Захра, я…
Она поднимает одну руку вверх, закрыв глаза.
— Не надо.
— Серьезно, ты не обязана была это делать.
— Слушай, я скажу это всего раз, и если ты когда-нибудь это повторишь, я прострелю тебе коленную чашечку. — Она впивается в него пристальным взглядом, в котором удивительным образом сочетаются холод и нежность. — Я болею за тебя, ясно?
— Погоди. Захра. Боже мой. Я только что понял. Ты же… мой друг.
— Нет, это не так.
— Захра, ты мой чертов кореш.
— Вовсе нет. — Она достает одеяло из кучи своих вещей и заворачивается в него, поворачиваясь к Алексу спиной. — Не разговаривай со мной следующие шесть часов. Я заслужила гребаную передышку.
— Погоди-погоди-погоди, ладно, — говорит Алекс. — У меня лишь один вопрос.
Захра тяжело вздыхает.
— Что?
— Почему ты так долго не пользовалась личным номером Шаана?
— Потому что он мой жених, придурок, но некоторые из нас понимают значение слова «благоразумие», поэтому ты никогда бы об этом не узнал, — отвечает она, даже почти не глядя на него и свернувшись калачиком возле окна самолета. — Мы договорились, что никогда не станем использовать личные номера в рабочих целях. А теперь заткнись и дай мне поспать, прежде чем нам придется разбираться со всем остальным. Я сейчас держусь только на кофе, одном крендельке и пригоршне B12. Даже не дыши в мою сторону.Когда Алекс стучит в запертую дверь музыкальной комнаты на втором этаже Кенсингтонского дворца, вместо Генри ему открывает Би.
— Я же сказала тебе держаться подальше… — начинает Би, замахнувшись гитарой из-за плеча, пока не открывает дверь. Она опускает гитару, как только видит Алекса. — О, Алекс, прости. Я думала, это Филипп. — Она обхватывает его свободной рукой и сжимает в удивительно крепких объятиях. — Слава богу, ты здесь. Я уже собиралась сама за тобой ехать.
Когда Би отпускает его, он наконец видит Генри за ее спиной, развалившегося на диване с бутылкой бренди. Принц слабо улыбается Алексу и произносит:
— Немного низковат для штурмовика.
Из груди Алекса вырывается наполовину смешок, наполовину всхлип. Невозможно понять, кто из них бросился к кому первый, но они встречаются посередине комнаты, и Генри обхватывает руками шею Алекса, поглощая его в поцелуе. Если голос Генри по телефону был лишь узами, то его тело — гравитация, которая делает возможным все. Его руки, обвивающие шею Алекса, — это магнитная сила, с неизменным севером на компасе.
— Прости, — вырывается изо рта Алекса, прижимающегося к шее Генри, так несчастно, искренне и сдавленно. — Это все моя вина. Мне так жаль. Мне так жаль.
Генри отпускает его, кладет руки ему на плечи и стискивает зубы.
— Даже не смей. Я ни о чем не сожалею.
Алекс вновь смеется, на этот раз недоверчиво, взглянув на темные круги под глазами Генри и обкусанную нижнюю губу. В первый раз он видит человека, рожденного вести за собой целую страну.
— Ты просто невероятен, — говорит Алекс. Он наклоняется и целует ямку на шее под подбородком Генри, ощущая грубую щетину от целого дня без бритья. Он прижимается к ней носом и щекой, чувствуя, как от прикосновения напряжение Генри понемногу отступает. — Ты знаешь об этом?
Вместе они опускаются на пушистый пурпурно-красный персидский ковер. Генри кладет голову на колени Алекса, а Би плюхается на пуф и достает откуда-то странный маленький инструмент, который, по ее словам, называется автоарфой. Подтянув к себе крошечный столик, Би раскладывает на нем крекеры, мягкий сыр и убирает прочь бутылку бренди.
Судя по всему, королева совершенно взбешена — не только окончательным подтверждением от Генри, но потому что все это столь же унизительно, как скандал в бульварной прессе. Филипп приехал из Энмер Холла в ту же минуту, как появились новости, но встречал жесткий отпор Беатрис каждый раз, как пытался добраться до Генри для того, чтобы устроить, по его словам, «жесткую беседу о последствиях его действий». Кэтрин, грустная и с каменным лицом, заходила всего раз, три часа назад, чтобы сказать Генри, что любит его и что он мог признаться ей и раньше.
— А я ответил: «Здорово, мам, но пока ты позволяешь бабушке держать меня в этой ловушке, это ни черта не значит», — говорит Генри. Шокированный и слегка впечатленный, Алекс смотрит на него. Генри прижимает руку к лицу. — Я чувствую себя ужасно. Я был… не знаю. Неожиданно я осознал, что все это время, все эти последние несколько лет, она должна была быть рядом.
Би вздыхает.
— Возможно, именно такой пинок под зад ей и был необходим. Мы старались заставить ее делать хоть что-нибудь с тех пор, как не стало отца.— И все же, — продолжает Генри, — то, как ведет себя бабушка… в этом нет маминой вины. И раньше она действительно защищала нас. Это нечестно.
— Генри, — твердо произносит Би. — Это жестко, но она должна была это услышать. — Она бросает взгляд на маленькие кнопочки своей автоарфы. — Мы заслуживаем иметь хотя бы одного родителя.
Уголок ее рта дергается, совсем как у Генри.
— Ты в порядке? — спрашивает ее Алекс. — Я знаю… я читал пару статей… — Он не заканчивает предложение. «Кокаиновая принцесса» — четвертый в списке трендов «Твиттера».Ее хмурое выражение превращается в полуулыбку.
— Я? Честно говоря, это почти облегчение. Я всегда говорила, что лучше всего мне будет, если все будут знать мою правдивую историю. Тогда мне не придется слушать все эти выдумки или лгать, чтобы скрыть правду… или объяснять ее кому-то. Я бы предпочла, чтобы все случилось не так. Но все уже произошло. По крайней мере, сейчас я могу перестать вести себя так, будто мне есть за что стыдиться.
— Я знаю это чувство, — мягко говорит Генри.
На какое-то время между ними виснет тишина. На Лондон опускается черная ночь, прислоняясь к оконным стеклам. Бигль Дэвид заботливо сворачивается калачиком возле Генри, а Би начинает играть песню Боуи. Вполголоса она поет: «Я, я буду королем, а ты, ты будешь королевой», — и Алекс удерживается от смешка. Он чувствует себя так же, как во время урагана: все они держатся вместе в надежде, что баррикады выдержат напор стихии.
В какой-то момент Генри засыпает, и Алекс ощущает прилив благодарности за это, хотя он все еще ощущает напряжение в каждой части его тела.
— Он совсем не спал с тех пор, как появились новости, — тихо говорит ему Би.
Алекс слегка кивает, изучая ее лицо.
— Могу я кое-что спросить?
— Конечно.
— Я чувствую, что он чего-то мне недоговаривает, — шепчет Алекс. — Я верю ему, когда он говорит, что он со мной в этом деле и хочет рассказать всем правду. Но есть что-то, чего он не говорит. И это пугает меня, потому что я не могу понять, в чем дело.
Би поднимает взгляд, ее пальцы застыли.
— О, дорогой, — просто отвечает она ему. — Он скучает по папе.Ох.
Алекс вздыхает, схватившись руками за голову. Конечно же.
— Можешь объяснить мне, — неуклюже предпринимает попытку Алекс, — каково это? Что я могу сделать?
Би ерзает на своем пуфе, опустив арфу на пол, и засовывает руку под свитер. Она достает из-под него серебряную монетку на цепочке — символ ее трезвости.
— Не возражаешь, если я немного окунусь в прошлое? — спрашивает она с ухмылкой.
Алекс отвечает ей слабой улыбкой, и Би продолжает:
— Итак, представь. Все мы рождены с определенным набором эмоций. Некоторые из них сильнее и глубже, чем другие, но у каждого есть самое дно, нижняя корочка пирога. Это максимальная глубина чувств, на которую ты можешь опуститься. И затем с тобой происходит самое ужасное событие в твоей жизни. Самая ужасная вещь, которая вообще могла случиться. Вещь, которая снилась тебе в кошмарах, когда ты был ребенком. И ты думал, что все в порядке, потому что это случится только тогда, когда ты будешь старше и мудрее, и к тому моменту ты испытаешь так много чувств, что это ужасное чувство, самое худшее из всех возможных, уже не покажется таким чудовищным.
Но это случается с тобой, когда ты еще юн. Это случается, когда твой мозг еще не созрел, когда, в действительности, ты вообще еще ничего не пережил. И эта ужасная вещь — это одно из самых важных событий, которое происходит в твоей жизни. Это случается с тобой, а затем уходит на самое дно твоих чувств, разрывая тебя изнутри и вскрывая бездну там, внизу, чтобы найти себе место. А из-за того, что ты был слишком юн, из-за того, что это одно из самых важных событий, которые успели произойти в твоей жизни, ты всегда будешь носить это внутри себя. С тех самых пор, если с тобой что-то случается, оно не оседает просто на дне — оно опускается туда, в ту самую пропасть.
Она тянется к Алексу над крошечным чайным столиком и жалкой кучкой галет и дотрагивается до тыльной стороны его ладони.
— Теперь ты понимаешь? — спрашивает она, взглянув ему прямо в глаза. — Ты можешь никогда по-настоящему не понять этого, но ты должен любить это в нем так же, как и все остальное, потому что это он сам. Это и есть он, его неотъемлемая часть. И он готов отдать тебе ее, что гораздо больше, чем я ожидала от него увидеть когда-либо в ближайшую тысячу лет.
Алекс сидит, долго пытаясь переварить услышанное, и в итоге говорит хриплым голосом:
— Я никогда… Я никогда не переживал ничего подобного. Но я всегда ощущал это в нем. Это часть его, которая была для меня… непостижимой. — Он переводит дыхание. — Но дело в том, что прыжки с утеса — это в моем стиле. Это мой выбор. Я люблю его, несмотря ни на что, именно за все это. Осознанно. Я люблю его осознанно.
Би мягко улыбается.
— Тогда у вас все будет хорошо.
Где-то около четырех утра Алекс забирается в кровать и ложится позади Генри. Это все тот же Генри, чьи позвонки торчали из спины мягкими бугорками, кто пережил самое страшное событие в своей жизни, за которым последовало еще одно, но все еще остается живым. Алекс тянется рукой и дотрагивается до края лопатки Генри там, где простыня соскользнула с него и где его легкие упорно продолжают втягивать в себя живительный воздух. Парень, шесть футов ростом, свернувшийся калачиком вокруг сжавшихся ребер и непокорного сердца. Он осторожно прижимается грудью к спине Генри. Алекс на своем месте.
— Это дурачество, Генри, — произносит Филипп. — Ты слишком юн, чтобы это понять.В ушах у Алекса звенит.
Они сидят в кухне Генри, поедая булочки, и читают записку от Би, в которой та пишет, что уходит на встречу с Кэтрин. А потом вдруг в дверь врывается Филипп в костюме набекрень, с нечесаными волосами и принимается кричать на Генри за то, что у того хватило наглости нарушить запрет на какие бы то ни было связи, привести Алекса сюда, пока за дворцом следят, и продолжать ставить семью в такое унизительное положение.
В настоящий момент Алекс думает о том, чтобы сломать ему нос кофейником.
— Мне двадцать три, Филипп, — говорит Генри, заметно стараясь сохранять спокойствие в голосе. — Мама была чуть старше, когда познакомилась с отцом.
— Да, и ты считаешь, что это было мудрым решением? — злобно спрашивает Филипп. — Выйти замуж за человека, который провел половину нашего детства, снимаясь в кино, который никогда не служил своей стране, который заболел и бросил нас и маму…
— Не смей, Филипп, — отвечает Генри. — Клянусь Богом, лишь из-за того, что твоя одержимость семейным наследием не производила на него никакого впечатления…
— Ты не знаешь ни хрена о том, что значит наследие, если способен позволить произойти чему-то подобному! — рявкает Филипп. — Единственное, что тебе остается сейчас, — зарыть поглубже все это в надежде, что каким-то образом люди поверят в то, что всего этого не было. Это твой долг, Генри. Это меньшее, что ты можешь сделать.
— Прости, — отвечает Генри несчастным голосом, в котором все же слышится горькое неповиновение. — Прости, что настоящий я — такое разочарование для вас.— Мне плевать, что ты гей, — отвечает Филипп, отмахиваясь так, словно Генри не говорил этого конкретно ему. — Мне не плевать, что ты выбрал его. — Он резко переводит взгляд на Алекса, будто тот только что появился в той же комнате. — Того, у кого на спине гребаная мишень. Неужели ты настолько глуп, наивен и эгоистичен, что решил, будто это не уничтожит нас всех?
— Господи, я знал, Филипп, — говорит Генри. — Я знал, что это все разрушит. Я боялся именно этого. Но как я мог такое предвидеть? Как?
— Как я и сказал, наивен, — отвечает ему Филипп. — Такова наша жизнь, Генри. Ты всегда об этом знал. Я пытался разговаривать с тобой. Я хотел быть тебе хорошим братом, но ты ни черта не слушал. Настало время вспомнить о твоем месте в этой семье. Будь мужчиной. Встань и прими на себя ответственность. Исправь все. Хоть раз в своей жизни не будь трусом.
Генри вздрагивает так, словно его ударили по лицу. Теперь Алекс видит это — то, как все это переломило его за многие годы. Возможно, это не всегда было столь явным, но всегда подразумевалось. Помни свое место.
И тут Генри делает то, что Алекс так любит: выпячивает подбородок и собирается с духом.
— Я не трус, — говорит он. — И я не желаю ничего исправлять.
Филипп издает резкий, саркастичный смешок в его сторону.
— Ты не понимаешь, о чем говоришь. Ты не знаешь…
— Иди к черту, Филипп, я люблю его, — отвечает Генри.
— Ох, так ты любишь его, вот как? — Это звучит так снисходительно, что ладони Алекса под столом сжимаются в кулаки. — Что же ты намерен делать, Генри? А? Жениться на нем? Сделать его герцогиней Кембриджской? Сын президента гребаных Соединенных Штатов — четвертый в очереди на трон после королевы Англии?— Я отрекусь от престола, мать твою! — повышает голос Генри. — Мне наплевать!
— Ты не посмеешь, — плюет Филипп в ответ.
— У нас есть двоюродный дедушка, который отрекся от престола, потому что был сраным наци, так что едва ли это станет худшей причиной, не так ли? — Теперь кричит Генри. Он поднимается со стула и нависает над Филиппом; его руки трясутся, и Алекс замечает, что он выше брата. — Что мы вообще здесь так защищаем, Филипп? Какое именно наследие? Что это за семья, которая говорит, что мы возьмем все плоды убийств, насилия, грабежей и колонизаций, красивенько все подчистим и поставим в музей, но, о господи, нет, ты же чертов гомик! Это уже выходит за всякие рамки приличий! Я сыт этим по горло. Слишком долго я позволял тебе, бабушке и всему этому проклятому миру загонять меня в угол. Но это конец. Мне плевать. Можешь взять все свое наследие и свои приличия и засунуть их себе в задницу, Филипп. С меня хватит. — Он тяжело выдыхает, разворачивается и выходит из кухни.Алекс остается на своем месте еще пару секунд, сидя с открытым ртом. Напротив него стоит Филипп, покрасневший и разъяренный. Алекс прокашливается, встает и застегивает жакет.
— Как бы то ни было, — говорит он Филиппу, — это самый храбрый сукин сын из всех, что я встречал.
И тоже уходит.
Шаан выглядит так, словно не спал тридцать шесть часов. Ну, в целом он выглядит собранным и ухоженным, но из воротника его свитера торчит этикетка, а от чая за милю разит виски.
Возле него, на заднем сиденье неприметного фургона, который они наняли, чтобы добраться до Букингемского дворца, сидит Захра, решительно скрестив руки на груди. Обручальное кольцо на ее левой руке блестит в приглушенном свете лондонского утра.— Так что, — нерешительно начинает Алекс, — вы двое теперь в ссоре?
Захра бросает на него взгляд.
— Нет. С чего ты взял?
— О. Я так подумал, потому что…
— Все в порядке, — отвечает Шаан, все еще набирая что-то на экране своего айфона. — Вот почему мы с самого начала установили некоторые правила по поводу наших личных тире профессиональных отношений. Нам это подходит.
— Если ты хотел ссоры, то видел бы ты меня, когда я узнала, что он знал о вас двоих все это время, — говорит Захра Алексу. — Как думаешь, почему камень на моем кольце такой большой?
— Обычно это нам подходит, — поправляет сам себя Шаан.
— Ага, — кивает Захра.
— К тому же мы и так неплохо покричали прошлой ночью. — Не поднимая головы, Шаан отбивает ей пять.
Совместными усилиями Захра и Шаан устраивают встречу с королевой в Букингемском дворце, но им приказано прибыть туда окольным путем, чтобы предусмотрительно избежать папарацци. Алекс буквально чувствует, как все в Лондоне гудит тем утром, слыша миллионы голосов, перешептывающихся о них с Генри и о том, что же последует дальше. Но Генри рядом, держит его за руку, и он держит руку Генри в ответ. По крайней мере, это уже что-то.
Когда они подходят к переговорной, у дверей их ждет низенькая пожилая женщина с курносым, как у Беатрис, носом и голубыми глазами, как у Генри. На переносице у нее сидят толстые очки, а одета она в потертый темно-бордовый свитер и джинсы с отворотами, выглядя совершенно неуместно в стенах Букингемского дворца. Из заднего кармана торчит книга в мягкой обложке.
Мать Генри поворачивается им навстречу, и Алекс наблюдает за тем, как стремительно меняется ее выражение лица от мучительного к сдержанному, а затем — к полному нежности.— Здравствуй, мой мальчик, — произносит она, когда Генри равняется с ней.
Зубы Генри стиснуты, но не от злости, а от страха. Алекс видит на его лице знакомое выражение: Генри гадает, не опасно ли принять ту любовь, которую ему предлагают, и отчаянно выжидает, чтобы забрать ее, несмотря ни на что. Обняв мать, он позволяет ей чмокнуть себя в щеку.
— Мама, это Алекс, — говорит Генри, а затем добавляет, словно это неочевидно: — Мой парень.
Она поворачивается к Алексу, который не знает, чего ожидать. Но Кэтрин просто притягивает его к себе и тоже целует в щеку.
— Моя Би рассказала о том, что ты сделал ради моего сына, — говорит она, пронзая его взглядом. — Спасибо.
Би стоит позади нее. Она выглядит уставшей, но сосредоточенной, и Алекс может только представить тот разговор-исповедь, с которым она пришла к матери еще до того, как они добрались до дворца. Когда вся их маленькая компания воссоединяется в коридоре, Кэтрин смотрит Захре прямо в глаза, и Алекс чувствует, что они не могли оказаться в более надежных руках. Он лишь гадает, собиралась ли она возвращаться в строй.
— Что ты намерена ей сказать? — спрашивает Генри у матери.
Она вздыхает, поправляя очки.
— Что ж, старушка не слишком подвержена эмоциям, поэтому, полагаю, я постараюсь предложить ей политическую стратегию.
Генри моргает.
— Прости… о чем ты?
— Я говорю о том, что намерена побороться, — отвечает она прямо и ясно. — Ты хочешь рассказать всем правду, не так ли?
— Я… да, мам. — Искорка надежды сверкает в его глазах. — Хочу.
— В таком случае мы можем попытаться.Они занимают свои места вокруг длинного резного стола в зале заседаний, в нервном молчании ожидая прибытия королевы. Филипп уже там, и вид у него такой, словно он вот-вот перекусит себе язык, а сам Генри никак не может перестать теребить свой галстук.
Королева Мэри скользящей походкой входит в комнату в сланцево-сером костюме и с каменным выражением лица. Ее седые короткостриженые волосы идеально уложены по обе стороны от лица. Алекс поражен тем, насколько она высока, насколько ровна ее осанка и тонки очертания лица в ее восемьдесят с небольшим. Королеву нельзя назвать красавицей, но ее проницательные глаза, угловатые черты лица и тяжелые хмурые морщины вокруг рта могут многое рассказать.
Температура в комнате тут же падает, когда она занимает свое место во главе стола. Взяв с середины стола чайник, королевский слуга наливает напиток в чашку из безупречного фарфора. В комнате повисает тишина, пока королева с холодной размеренностью готовит свой чай, заставляя всех ждать. Молоко, налитое слегка дрожащей старческой рукой. Первый кубик сахара, аккуратно подобранный крошечными серебряными щипцами. Второй кубик.
Алекс закашливается. Шаан бросает на него быстрый взгляд. Би поджимает губы.
— Ранее в этом году мне уже наносили визит, — произносит королева. Она поднимает чайную ложечку и медленно помешивает ею чай. — Это был председатель КНР. Прощу прощения, не могу вспомнить его имени. Но он рассказывал мне самую захватывающую историю о том, как современные технологии развиваются в разных частях мира. Вы знали, что фотографы могут сделать так, что самые диковинные вещи будут казаться реальными? При помощи обычной… программы, кажется? Компьютер. Любая невероятная ложь в наше время может быть воплощена в реальность. Глаза человека едва ли заметят разницу.В комнате воцаряется гробовая тишина. Слышен только звук чайной ложки, скребущей по дну королевской чашки.
— Боюсь, я слишком стара, чтобы понимать, как все это работает, — продолжает она, — но мне говорили, что любая ложь может быть сфабрикована и распространена. Кто-то мог… создать файлы, которые никогда не существовали, и разместить их в свободном доступе. Ничего из этого не было подлинным. Самые вопиющие доказательства запросто могут быть развенчаны и опровергнуты.
С нежным звоном столового серебра о фарфор она опускает ложечку на блюдце и наконец смотрит на Генри.
— Мне любопытно, Генри. Как ты думаешь, имеет ли все это какое-то отношение к этим непристойным сообщениям?
Вот оно, прямо перед ним. Предложение. Продолжай все игнорировать. Притворись, что это ложь. Покончи с этим.
Генри стискивает зубы.
— Это правда, — отвечает он. — Абсолютно все.
Лицо королевы сменяет сразу несколько выражений, остановившись на лаконично нахмуренных бровях — таких, будто она обнаруживает что-то мерзкое, прилипшее к подошвам ее туфель.
— Прекрасно. В таком случае. — Ее взгляд обращается к Алексу. — Александр. Знай я, что ты замешан в связи с моим внуком, я бы настояла на более официальной первой встрече.
— Бабу…
— Помолчи, Генри, дорогуша.
Затем вмешивается Кэтрин:
— Мама…
Королева поднимает одну из своих сморщенных рук вверх, чтобы заставить ее замолчать.
— Я полагала, что мы испытали достаточно унижения от прессы, когда Беатрис столкнулась со своей маленькой проблемкой. И несколько лет назад я дала тебе ясно понять, Генри, что если ты поведешь себя противоестественно, то будут приняты соответствующие меры. Так почему же ты решил свести на нет всю ту огромную работу, что я проделала, чтобы сохранить положение короны? Это выше моего понимания. И почему ты, судя по всему, намерен помешать моим попыткам восстановить его, требуя, чтобы я устраивала переговоры с какими-то… мальчишками… — Тут в ее голосе раздается мерзкая нотка, в которой Алекс слышит мнение обо всем, начиная с его расы, заканчивая ориентацией. — Когда тебе было сказано ожидать приказаний, это для меня воистину загадка. Очевидно, ты потерял рассудок. Моя позиция неизменна, дорогой. Твоя роль в этой семье заключается в том, чтобы увековечить нашу родословную и поддерживать имидж монархии как образца британского совершенства. Я попросту не могу допустить ничего иного.Генри опускает глаза, рассеянным взглядом всматриваясь в узор стола, и Алекс буквально может ощутить энергию, поднимающуюся в груди Кэтрин по другую сторону стола. То ответ на его собственную ярость. Принцесса, убежавшая с Джеймсом Бондом, убеждающая своих детей вернуть все то, что украла ее страна, стоит перед выбором.
— Мама, — ровным голосом произносит она, — а тебе не кажется, что нам следует хотя бы обсудить иные варианты?
Королева медленно поворачивает голову в ее сторону.
— И какими же могут быть иные варианты, Кэтрин?
— Что ж, я считаю, кое-что тут должно быть сказано начистоту. Мы могли бы сэкономить немало времени, если бы отнеслись к этому не как к скандалу, а как к вторжению в частную жизнь семьи и виктимизации молодого человека, который просто влюбился.— Что так и есть, — встревает Би.
— Мы могли бы включить это в нашу историю, — продолжает Кэтрин, тщательно подбирая слова. — Вернуть всему этому достоинство. Объявить Алекса официальным партнером.
— Понимаю. Так твой план состоит в том, чтобы позволить ему выбрать такую жизнь?
Вот он, легкий намек.
— Это единственный вариант, который мог бы быть честным для него, мама.
Королева поджимает губы.
— Генри, — произносит она, поворачиваясь к нему, — разве бы не было тебе гораздо приятнее сделать все это без ненужных осложнений? Ты знаешь, у нас есть все средства, чтобы найти тебе жену и щедро ее обеспечить. Пойми, я лишь пытаюсь защитить тебя. Знаю, сейчас это кажется тебе важным, но ты действительно должен подумать о будущем. Ты же понимаешь, что репортеры будут годами охотиться на тебя и придумывать всевозможные обвинения? Не могу себе представить, чтобы после всего этого люди с такой же радостью приветствовали тебя в детских больницах…— Хватит! — взрывается Генри. Все взгляды в комнате обращаются к нему. Побледнев и придя в ужас от звука собственного голоса, он все же продолжает: — Ты не смеешь… не смеешь запугивать меня, чтобы я вечно тебе подчинялся!
Рука Алекса летит через пространство между ними под столом. Кончики его пальцев дотрагиваются до тыльной стороны запястья Генри, и тот сильно сжимает его руку.
— Я знаю, что будет сложно, — говорит Генри. — Я… Это приводит меня в ужас. Спроси меня всего год назад, и я бы, возможно, ответил, что согласен: никто не должен об этом знать. Но… Я такой же человек и такой же член этой семьи, как и ты. Я заслуживаю счастья так же, как любой из вас. Не думаю, что я когда-либо буду счастлив, если мне придется провести всю свою жизнь притворяясь.
— Никто не утверждает, что ты не заслуживаешь счастья, — вмешивается Филипп. — Первая любовь любого сводит с ума… глупо разбрасываться своим будущим из-за одного решения, сделанного в гормональном припадке и основанного на единственном году из твоей жизни, когда тебе едва исполнилось двадцать лет.
Генри смотрит брату прямо в лицо и произносит:
— То, что я гей, было ясно как божий день, с тех пор, как я вылез из материнской утробы, Филипп.
В повисшей тишине Алексу приходится сильно прикусить язык, чтобы истерично не заржать.
— Что ж, — произносит королева. Изящно держа свою чашку в воздухе, она смотрит поверх нее на Генри. — Даже если ты намерен добровольно согласиться на всю эту порку от прессы, это не отменяет условий, которые закреплены за тобой по праву рождения. Ты обязан произвести на свет наследников.Судя по всему, Алекс недостаточно сильно прикусил язык, потому что выпаливает:
— На это мы все же способны.
Даже Генри резко поворачивается к нему, услышав это.
— Не помню, чтобы я позволяла тебе говорить в моем присутствии, — говорит королева Мэри.
— Мам…
— В связи с этим встает вопрос суррогатного материнства или донорства, — снова вмешивается Филипп, — и прав на престол…
— Все эти детали сейчас так важны, Филипп? — прерывает его Кэтрин.
— Кому-то придется взять на себя ответственность за королевское наследие, мама.
— На это мне наплевать.
— Мы можем сколь угодно развлекать себя теорией, но факт остается фактом: ни о чем, кроме поддержания королевского имиджа, не может быть и речи, — говорит королева, опуская чашку. — Страна попросту не примет принца с такими наклонностями. Прости, дорогой, но для них это извращение.
— Для них или для тебя? — спрашивает ее Кэтрин.
— Это нечестно… — начинает Филипп.
— Это моя жизнь, — перебивает его Генри.
— У нас даже не было возможности узнать, как отреагируют люди.
— Я управляла этой страной сорок семь лет, Кэтрин. Думаю, я знаю это наверняка. Как я и твердила тебе с самого детства, ты должна перестать витать в облаках…
— Ох, может быть, вы все заткнетесь хотя бы на секунду? — спрашивает Би. Она поднимается со стула, размахивая в руке планшетом Шаана. — Смотрите.
Она с грохотом бросает планшет на стол так, чтобы королеве и Филиппу был виден экран. Остальные тоже встают, чтобы посмотреть.
Это был новостной репортаж с BBC, звук отключен, но Алекс читает описание внизу экрана: «люди всего мира поддерживают принца генри и сына президента сша».Вся комната погружается в молчание, пока они смотрят на изображения на экране. Митинг в Нью-Йорке возле отеля «Бикман»: люди с радужными флагами, размахивающие плакатами с надписями «Наследник наших сердец». Баннер на мосту в Париже со словами: «здесь были Генри и Алекс». Наспех нарисованная фреска на одной из стен в Мехико, изображающая лицо Алекса в голубых, фиолетовых и розовых тонах, с короной на голове. Толпа людей в Гайд-парке с радужными флагами Великобритании и лицом Генри, вырезанным из журналов и наклеенным на плакаты с надписями: «Дайте Генри свободу». Молодая девушка, изображающая два пальца в жесте ЛГБТ в сторону окон Daily Mail. Толпы подростков перед Белым домом, одетых в самодельные футболки. На всех криво нацарапана одна и та же фраза — фраза, которую Алекс узнает по одному из своих собственных писем: «история, а?»
Алекс пытается сглотнуть ком в горле, но не может. Он поднимает глаза и видит, как Генри смотрит на него с открытым ртом и мокрыми от слез глазами.
Принцесса Кэтрин поворачивается и медленно пересекает комнату, чтобы подойти к высоким окнам в восточной стене комнаты.
— Кэтрин, не… — начинает королева, но Кэтрин хватает тяжелые занавески обеими руками и распахивает их.
Вспышка солнечного света и ярких цветов озаряет комнату. Внизу, на аллее перед Букингемским дворцом, толпятся люди со знаменами, плакатами, флагами Америки и Великобритании и флажками ЛГБТ, развевающимися над их головами. Людей не так много, как во время королевских свадеб, но толпа огромная. Она заполняет собой весь тротуар и прижимается к воротам дворца. Алексу и Генри велят пройти через задние двери — они не видят всех этих людей.Генри осторожно подходит к окну, и Алекс наблюдает с другого конца комнаты, как он протягивает руку и касается кончиками пальцев стекла.
Кэтрин поворачивается к нему и с дрожащим вдохом произносит:
— О, любовь моя. — Она притягивает сына к груди, несмотря на то, что тот почти на фут выше ее самой. Алексу приходится отвернуться. Даже после всего он чувствует, что это слишком личное.
Королева прокашливается.
— Все это… едва ли свидетельствует о том, как отреагирует вся страна, — говорит она.
— Господи Иисусе, мама, — обращается к ней Кэтрин, отпуская сына и инстинктивно вставая перед ним, чтобы защитить.
— Именно поэтому я не хотела, чтобы ты это видела. Ты слишком мягкосердечна при любых обстоятельствах, чтобы принять правду, Кэтрин. Большинство жителей этой страны все еще хотят жить так, как жили их деды.
Кэтрин резко выпрямляется и возвращается к столу. Это больше похоже на натянутую тетиву лука, чем на результат королевского воспитания.
— Конечно, хотят. Конечно же, чертовы кенсингтонские тори и гребаные сторонники Брексита не пожелают этого видеть. Дело совсем не в этом. Неужели ты так упорно намерена верить в то, что ничего не изменится? Что ничего не должно измениться? Мы можем создать настоящее наследие из надежды, любви и перемен. Не из того же всеми забытого дерьма и нудятины, которую мы толкали всем со времен Второй мировой…
— Ты не смеешь так со мной разговаривать, — холодно произносит королева, все еще держа своей старческой дрожащей рукой чайную ложку.
— Мне шестьдесят, мама, — говорит Кэтрин. — Можем мы отбросить сейчас условности?— Никакого уважения. Ни капли уважения к тому, что свято…
— Или, возможно, мне следует поделиться опасениями со всем парламентом? — спрашивает Кэтрин, понижая голос и наклоняясь, чтобы произнести эти слова королеве прямо в лицо. Алекс узнает этот блеск в ее глазах. Он и не догадывался — он считал, что Генри досталось это от отца. — Знаешь, думаю, лейбористы уже достаточно устали от старой гвардии. Интересно, если бы я упомянула о тех встречах, о которых ты все время забываешь, или о названиях стран, которые ты не можешь правильно запомнить, быть может, они решили бы, что восемьдесят пять лет — это, пожалуй, достаточный срок, которого мог ожидать от тебя народ Британии?
Дрожь в руке королевы удваивается, но ее зубы крепко стиснуты. Комната погружается в гробовое молчание.
— Ты не посмеешь.
— Правда, мама? Хочешь проверить?
Кэтрин поворачивается к Генри, и Алекс с удивлением замечает слезы на ее лице.
— Прости меня, Генри, — просит она. — Я подвела тебя. Я подвела всех вас. Тебе нужна была твоя мама, а меня не было рядом. Я была так напугана, что начала думать, что, может быть, это к лучшему — держать вас за этим стеклом. — Она поворачивается к своей матери. — Взгляни на них, мама. Это не опора наследия. Это мои дети. И, клянусь своей жизнью и жизнью Артура, я свергну тебя с престола прежде, чем позволю им почувствовать все то, что заставляла меня чувствовать ты.
Несколько мучительных секунд комната находится в напряжении, затем:
— Я все еще не думаю… — начинает Филипп, но Би хватает чайник с середины стола и опрокидывает его прямо ему на колени.— О, мне ужасно жаль, Пип! — восклицает она, хватая его за плечи и толкая к двери, попутно заикаясь и визжа. — Я ужасно неуклюжая. Знаешь, наверное, это все кокаин виноват — так повлиял на мои рефлексы! Пойдем-ка приведем тебя в порядок?
Она выталкивает его наружу, показав Генри большой палец через плечо, и захлопывает за ними дверь.
Королева смотрит на Алекса и Генри. Алекс видит это в ее взгляде: она боится их. Она боится угрозы, которую они представляют для того идеального лоска Фаберже, на который она потратила всю свою жизнь. Она в ужасе.А Кэтрин не собирается отступать.
— Что ж, — произносит королева Мэри. — Полагаю… Полагаю, что вы не оставили мне выбора?
— О, у тебя есть выбор, мама, — отвечает Кэтрин. — У тебя всегда был выбор. Возможно, именно сегодня ты поступишь правильно.
Как только за ними захлопывается дверь, задыхаясь, они прислоняются к гобелену на стене, разгоряченные, смеющиеся, с мокрыми от слез щеками. Генри притягивает Алекса к себе и целует его, шепча:
— Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя.
Им плевать, услышит ли это кто-то еще.
Алекс уже по пути на взлетно-посадочную полосу, но вдруг видит ее, расписанную краской на стене кирпичного здания — яркое пятно на фоне серой улицы.
— Подождите! — кричит Алекс водителю. — Стойте! Остановите машину!
Вблизи это просто прекрасно. Высотой в два этажа. Алекс не может себе представить, как кто-то смог так быстро создать нечто подобное.
Это фреска, на которой он и Генри, запечатленные в виде Хана и Леи, стоят лицом друг к другу в нимбе ярко-желтого солнца. Генри весь в белом, в его волосах играет звездный свет. Алекс — как грязный контрабандист с бластером на бедре. Король и бунтарь, обнимающие друг друга за плечи.
Алекс делает фото на свой телефон и дрожащими пальцами набирает пост в «Твиттере»: «Никогда не говори никогда».
Пролетая над Атлантикой, он звонит Джун.
— Мне нужна твоя помощь, — говорит он и слышит щелчок ручки по ту сторону трубки.
— Что там у тебя?