Глава двенадцатая
Когда Захра появляется с термосом с кофе и толстой стопкой папок в руках, на ее пальце красуется кольцо с бриллиантом. Они сидят в комнате Джун, запихивая в себя завтрак перед отъездом Захры и Джун на митинг в Питтсбург. Джун роняет свою вафлю на покрывало.
— О господи, Зи, что это? Ты что, помолвлена?
Захра смотрит на кольцо и пожимает плечами.
— У меня был выходной.
Джун изумленно окидывает ее взглядом.
— Когда ты расскажешь нам, с кем встречаешься? — спрашивает Алекс. — И вообще, как?
— Нет-нет, ни за что, — отвечает она. — А ты даже не смей заикаться о тайных связях во время этой кампании, принцесса.
— Дело говоришь, — соглашается Алекс.
Пока Джун смахивает с кровати остатки сиропа своими пижамными штанами, Захра потихоньку соскакивает с темы:
— Сегодня утром нам предстоит еще многое сделать, так что соберитесь, маленькие Клермонты.
Она достает планы для каждого из них, подшитые и распечатанные с двух сторон, и погружается в детальные объяснения. В четверг, по пути на кампанию по регистрации избирателей в Сидар-Рэпидс (на которую Алекс демонстративно не был приглашен), на экране телефона Захры высвечивается уведомление. Она берет смартфон и принимается небрежно пролистывать пальцем по экрану.— Итак, мне нужно, чтобы вы оба были одеты и готовы… к… — Она рассеянно подносит экран ближе к глазам. — К… ох? — На лице Захры появляется выражение ужаса. — О, твою ж мать.
— Что?.. — начинает Алекс, но тут его собственный телефон жужжит у него на коленях. Взглянув на него, он видит уведомление от CNN: «просочившиеся в сеть снимки принца Генри из отеля во время проведения съезда демократов».
— Вот дерьмо, — произносит Алекс.
Склонившись над его плечом, Джун читает уведомление. Непонятно, как, «какому-то анонимному источнику» удалось получить снимки с камер наблюдения вестибюля отеля «Бикман» в ночь после съезда.
Там не было ничего… предосудительного, но кадры отчетливо показывают их двоих, плечом к плечу выходящих из бара под прикрытием Кэша. Репортаж заканчивается снимками из лифта, где Генри обнимает Алекса за талию, пока они оба болтают с Кэшем. На последнем снимке они втроем выходят из лифта на последнем этаже.Захра смотрит на него снизу вверх взглядом, которым можно убить на месте.
— Можешь мне объяснить, почему именно этот день из нашей жизни все еще продолжает преследовать меня?
— Я не знаю, — жалко мямлит Алекс. — Поверить не могу, что именно это… то есть мы поступали и более рискованно, но…
— Это как-то должно меня успокоить?
— Просто я имею в виду — кто вообще сливает в сеть чертовы записи из лифтов? Кто это вообще смотрит? Будто я какая-то поп-звезда…
Писк телефона Джун прерывает его, и она ругается, посмотрев на экран.
— Господи, тот чертов репортер из Post только что написал мне с просьбой прокомментировать слухи о ваших отношениях с Генри и… и связано ли это как-то с тем, что ты покинул кампанию после съезда демократов. — Она поочередно смотрит на Алекса и Захру диким взглядом. — Все очень плохо, не так ли?
— Ничего хорошего, — отвечает Захра. Она утыкается носом в телефон, что-то яростно печатая — весьма вероятно, устраивая разнос пресс-группе. — Нам необходима гребаная диверсия. Мы должны… отправить тебя на свидание или что-то типа того.
— А что, если мы… — пытается встрять Джун.
— Или, черт подери, отправить его на свидание, — предлагает Захра. — Отправить на свидание вас обоих.
— Я могла бы… — вновь предпринимает попытку Джун.
— Кому же мне звонить, твою мать? Кто вообще захочет в такой момент влезать в такое дерьмо и пойти хоть с кем-то из вас на фальшивое свидание? — Захра трет ладонями глаза. — Господи, нам нужно прикрытие.
— У меня есть идея! — почти кричит Джун. Когда они оба смотрят на нее, она прикусывает губу и поворачивается к Алексу. — Но не знаю, понравится ли она тебе.
Она поворачивает свой телефон экраном к ним. На экране фото, где Джун и Генри вдвоем лежат на пирсе. Алекс узнает этот снимок — они сделали его в Техасе для Пеза. Джун вырезала с него Нору так, чтобы остались только они двое. Генри расплывается в широкой дразнящей улыбке, а Джун запечатлевает на его щеке поцелуй.
— Я тоже была в том отеле, — говорит она. — Нам не нужно ничего подтверждать или отрицать. Но мы можем на что-нибудь намекнуть. Просто чтобы снять напряжение.
Алекс нервно сглатывает.
Он всегда знал, что Джун готова поймать за него пулю, но такое? Он бы никогда не попросил ее пойти на это.
Однако… это может сработать. Дружба этих двоих хорошо освещается в соцсетях, несмотря на то, что половину их переписки составляют гифки с Колином Фертом. Если не знать подоплеки, фото выглядит как снимок сладкой парочки — милой, прекрасной, гетеросексуальной парочки, вместе проводящей свой отпуск. Алекс бросает взгляд на Захру.— Это неплохая идея, — говорит та. — Нам нужно сказать обо всем Генри. Ты можешь это сделать?
Алекс испускает вздох. Он совершенно не хочет этого делать, но сомневается, есть ли у него выбор.
— Эм. Да, я… да, думаю, что могу.
— Это именно то, о чем мы говорили и чего мы оба не хотели делать, — говорит Алекс в трубку.
— Я знаю, — отвечает Генри. Его голос дрожит. Филипп ждет его на другой линии. — Но все же.
— Ага, — отзывается Алекс. — Но все же.
Джун выкладывает снимок из Техаса, и он тут же становится ее самым пролайканным постом, взрывая всю статистику.
За несколько часов фото разлетается повсюду. BuzzFeed публикует чуть ли не целую книжку об отношениях Генри и Джун, начиная с той богом забытой фотографии, на которой они танцуют на королевской свадьбе. Они откапывают фотографии из Лос-Анджелеса, изучают их общение в «Твиттере». «Тот неловкий момент, когда вы думали, что Джун Клермонт-Диас уже не сможет достичь больших #высот, а у нее все это время был свой прекрасный принц». В другом комменте интересуются: «Познакомил ли голубков лучший друг его королевского величества, Алекс?»
Джун выдыхает просто потому, что смогла найти способ защитить Алекса, даже несмотря на то, что весь мир копается теперь в ее жизни в поисках вопросов и доказательств. Сам Алекс жаждет крови. Ему хочется хватать этих идиотов за плечи, трясти и кричать, что Генри на самом деле его, хотя смысл был в том, чтобы люди поверили в обратное. Он не должен испытывать такого чувства несправедливости. Все так увлеклись этой идеей, в то время как единственная разница между правдой и ложью, которая тут же взорвала бы Fox News, — это вопрос половой принадлежности… и это причиняет чертовски сильную боль.Генри молчит. Того, что он сказал, было достаточно, чтобы Алекс понял, что Филипп, услышав новости, побагровел от злости, а ее величество была раздражена, но довольна тем, что Генри нашел себе девушку. Из-за этого Алекс чувствует себя ужасно. Эти душащие его указания, необходимость притворяться тем, кем он не является… Алекс всегда пытался уберечь от этого Генри. Все это никогда не должно было исходить от него самого.
Это какой-то кошмар. В животе все сжимается, стены вокруг него смыкаются. У них нет плана на случай «если все покатится к чертям». Всего две недели назад он был в Лондоне и целовал Генри перед скульптурой Джамболонье. А теперь это.
Остается еще один беспроигрышный вариант. Единственные отношения в его жизни, которые могли отвлечь всех сильнее, чем все это. Нора приходит к нему в резиденцию с ярко-красной помадой на губах и прижимает свои холодные, настойчивые пальцы к вискам Алекса со словами:
— Пригласи меня на свидание.
Они выбирают район неподалеку от колледжа, полный людей, которые украдкой фотографируют их на телефоны и постят их куда только могут. Нора скользит рукой в задний карман его брюк, а Алекс пытается сконцентрироваться на том, как уютно ему рядом с ней и каким знакомым кажется это прикосновение завитка ее волос к его щеке.
На долю секунды он позволяет какой-то части себя подумать о том, насколько все было бы проще, будь это правдой — вернуться к этой комфортной и простой гармонии со своей лучшей подругой, оставлять жирные отпечатки пальцев на ее талии, выходя из пиццерии Jumbo Slice, и хохотать над ее грубыми шутками. Если бы он мог любить ее так, как того хотят от него люди, и Нора любила бы его в ответ, не было бы никаких сложностей.Но она не любит. И он не может. И сердце Алекса находится в том самолете, что летит прямо сейчас через всю Атлантику в Вашингтон, чтобы скрепить их сделку, отобедав с Джун под вспышками камер фотографов на следующий день. Ночью, когда Алекс лежит в постели, чувствуя подступающую тошноту, Захра присылает ему электронное письмо, полное сообщений из «Твиттера» о нем и Норе.
Самолет Генри приземляется посреди ночи. Ему не позволяют ни на шаг приближаться к резиденции — вместо этого изолируют в гостинице на другом конце города. Когда Генри звонит Алексу утром, его голос звучит измученным. Прижав телефон к уху, Алекс обещает, что постарается найти способ увидеться с ним прежде, чем тот улетит обратно.
— Пожалуйста, — просит Генри слабым голосом.
Его мать, остальная администрация и половина прессы в то утро заняты новостями о северокорейских ракетных испытаниях, поэтому никто не замечает, как Джун позволяет ему забраться в свой внедорожник вместе с ней. Держа брата за локоть, Джун всю дорогу вяло и вполголоса пытается шутить, а когда они подъезжают к кафе, одаривает его сочувственной улыбкой.
— Я скажу ему, что ты здесь, — говорит она. — Может, хотя бы от этого ему полегчает.
— Спасибо, — отвечает Алекс. Прежде чем Джун отворяет дверь, чтобы уйти, он ловит ее за запястье и говорит: — Серьезно. Спасибо тебе.
Она сжимает его руку и, когда они с Эми ушли, Алекс остается один в крошечном, забытом людьми переулке с единственной компанией из второго автомобиля с охраной и чувства, что в животе у него опять все переворачивается.Проходит целый час, и Джун пишет ему: «Все готово», а затем — «Веду его к тебе».
Они планируют все прежде, чем выйти из кафе. Эми должна будет привести Джун и Генри обратно в переулок, а затем они заставят его сменить машину. Совсем как политического заключенного. Алекс наклоняется вперед к двум агентам, молча сидящим на передних сиденьях. Он не знает, понимают ли они, в чем дело. Честно говоря, ему плевать.
— Эй, можно мне на минутку остаться одному?
Они переглядываются, но из машины все-таки выходят. Минутой позже рядом тормозит другое авто, дверь отворяется, и вот Генри здесь, напряженный и печальный, но на расстоянии вытянутой руки от Алекса.
Алекс инстинктивно тянет его за плечо, и дверь за ним захлопывается. Он держит его в своих руках, так близко, что может разглядеть сероватый оттенок лица Генри и то, как он отводит глаза. Таким Алекс никогда раньше не видел его — хуже, чем когда тот был в припадке ярости или на грани слез. Генри выглядит опустошенным и потерянным.
— Привет, — говорит Алекс. Взгляд Генри все еще рассеянный, и Алекс передвигается на середину сиденья, чтобы оказаться в его поле зрения. — Генри. Взгляни на меня. Эй, я же здесь.
Руки Генри дрожат, дыхание становится прерывистым, и Алекс узнает верные признаки надвигающейся панической атаки. Он наклоняется и обхватывает своими ладонями одно из запястий Генри, чувствуя, как под его пальцами бьется пульс.Генри смотрит ему в глаза.
— Я ненавижу все это, — говорит он. — Ненавижу.
— Знаю, — отвечает Алекс.
— Раньше я еще как-то мог это… выносить, — продолжает Генри. — Когда не было… других вариантов. Но, господи, все это… все это омерзительно. Это гребаный фарс. А Джун и Нора? Их что, просто используют? Бабушка хотела, чтобы я приехал сюда со своими фотографами. Ты знал об этом? — Он вдыхает и осекается на полуслове, сильно задрожав. — Алекс. Я не хочу этого делать.
— Я знаю, — вновь отвечает ему Алекс, протягивая руку, чтобы погладить лоб Генри кончиком большого пальца. — Знаю. Я тоже все это ненавижу.— Это несправедливо! — продолжает Генри, голос его едва не срывался на крик. — Мои сраные предки творили вещи в тысячу раз хуже, чем это, и всем было плевать!
— Малыш, — произносит Алекс, касаясь Генри, чтобы привести его в себя. — Знаю. Мне так жаль, малыш. Но так будет не всегда, ясно? Я обещаю.
Генри прикрывает глаза и выдыхает через нос.
— Я хочу тебе верить. Правда хочу. Но, боюсь, мне никогда этого не позволят.
Алекс пошел бы за этого человека на войну. Он хочет избавить его от всего и вся, что когда-либо причиняло ему боль, но в первый раз за все это время он просто пытается сохранять спокойствие. Поэтому он лишь нежно гладит Генри по шее, пока его глаза вновь не распахиваются, а сам он мягко улыбается и склоняется к нему, чтобы соприкоснуться лбами.
— Эй, — говорит он. — Я не позволю этому случиться. Слушай, я говорю тебе прямо сейчас, я лично буду драться с твоей бабулей, если придется, окей? Она ведь старая. Я легко ее уложу.
— Я на твоем месте не был бы так уверен, — говорит Генри с легким смешком. — Она полна мрачных сюрпризов.
Алекс смеется и хлопает его по плечу.
— Серьезно, — говорит он. Генри смотрит на него, прекрасный, живой, почти павший духом, но все тот же Генри, ради которого Алекс готов рискнуть жизнью. — Все это ужасно мне не нравится. Я все понимаю. Но мы сделаем это вместе, и мы все исправим. Ты, я и история, помнишь? Мы будем сражаться до последнего, черт подери. Потому что ты стоишь этого, ясно? Я никогда и никого не полюблю так же сильно, как тебя. Поэтому, я обещаю тебе, однажды мы сможем просто быть. И в жопу всех остальных.Он притягивает Генри к себе, обхватывает его затылок и крепко целует. Колени Генри упираются в подлокотник между ними, а руки поднимаются, чтобы прикоснуться к лицу Алекса. Даже несмотря на то, что окна затонированы, они никогда не были так близки к тому, чтобы целоваться при всех. Алекс знает, что это опрометчиво, но все, о чем он может думать, — это вырезки из чужих писем, которые они тайно присылали друг другу. Слова, которые вошли в историю. «Вижу тебя в каждом своем сне… Оставь большую часть своей души здесь, в Вашингтоне… Скучаю по тебе, как по родному дому… Мы, двое жаждущих любви… Мой юный король».
«Однажды, — сказал он себе. — Однажды так будет и с нами».
Тревожное чувство не покидает Алекса, словно надоедливая оса, жужжащая и бьющая своими маленькими крылышками над ухом в тишине. Она приходит к нему, когда он пытается уснуть. Пугает его, когда он просыпается. Следует за ним, когда он расхаживает вниз и вверх по этажам резиденции. Алексу становится все труднее избавиться от чувства, что за ним следят.
Хуже всего то, что конца этому он не видит. Они определенно должны продолжать притворяться до выборов. И даже тогда существует вероятность того, что королева напрямую наложит запрет на их отношения. Хотя идеалистичная жилка в Алексе не позволяет ему полностью принять этот факт, это не значит, что это не так.
Он по-прежнему просыпается в Вашингтоне, а Генри по-прежнему просыпается в Лондоне, и весь мир по-прежнему просыпается, чтобы обсудить их отношения с другими людьми. Фотографии руки Норы в его руке. Сплетни о том, сделает ли Джун официальное заявление о романе с принцем. И они двое, Генри и Алекс, худшая в мире иллюстрация к «Пиру» Платона. Оторванные друг от друга, они отправляются каждый в свою жизнь, истекать кровью, но уже по отдельности.Алекса подавляет одна эта мысль, потому что Генри — та единственная причина, по которой он вообще начал цитировать Платона. Генри и его любовь к классике. Генри во дворце, влюбленный, несчастный, ни с кем больше не разговаривающий.
Даже несмотря на то, что они оба прикладывают максимум усилий, невозможно не почувствовать, как что-то извне отрывает их друг от друга. Вся эта глупая возня только и делает, что забирает — забирает у них священные воспоминания: ночь в Лос-Анджелесе, выходные у озера, упущенный шанс в Рио, — заменяя их чем-то более приемлемым и нормальным. Сюжет: двое симпатичных молодых людей, влюбленные в двух прекрасных молодых девушек, но никак не друг в друга.
Алекс не хочет, чтобы Генри знал. Ему и так приходится нелегко, будучи объектом для косых взглядов всей семьи и Филиппа, который обо всем знает и не проявляет понимания. Говоря с Генри по телефону, Алекс пытается держаться и сохранять спокойствие, но самому себе кажется неубедительным.
Когда он был помладше и ставки были не так высоки, и при этом тревога его доходила до такой же степени, это приводило Алекса на грань саморазрушения. Будь он сейчас в Калифорнии, то сел бы за руль джипа, погнал по 101-му шоссе, раскрыв двери, врубив на полную N.W.A., каждую секунду рискуя быть размазанным по асфальту. В Техасе он бы стащил из домашнего бара бутылочку Maker’s, напился с половиной команды по лакроссу и, возможно, после этого залез бы к Лиаму в окно, надеясь, что к утру все забудется.
Первые дебаты должны будут состояться через несколько недель. У Алекса даже нет работы, которой он мог бы себя занять, поэтому он просто варится в собственном соку, переживая и загоняя себя в долгих, изнурительных пробежках до тех пор, пока с удовлетворением не обнаруживает волдыри на ногах. Ему хочется сжечь себя дотла, но он не может позволить видеть кому-то, как он горит.Спустя несколько часов, возвращая позаимствованную у отца коробку с документами в его офис в здании сената им. Дирксена, Алекс слышит приглушенное пение Мадди Уотерса с верхнего этажа. Это поражает его. Есть еще один человек, которого он мог бы сжечь дотла вместо самого себя.
Он застает Рафаэля Луну, сгорбившегося у открытого окна своего кабинета и затягивающегося сигаретой. На подоконнике рядом с зажигалкой валяются две пустые смятые пачки «Мальборо» и забитая окурками пепельница. Обернувшись на звук открывающейся двери, Луна испуганно выдыхает облачко дыма.
— Однажды эти штуки тебя прикончат, — говорит Алекс.
Тем летом в Денвере он повторяет это раз пятьсот, но теперь он имеет в виду, что был бы совсем не против, если бы это случилось.
— Малец…
— Не называй меня так.
Луна отворачивается, тушит сигарету в пепельнице, и Алекс замечает, как у него на лице напрягается мускул. Каким бы он ни был красивым, выглядит сейчас Луна дерьмово.
— Тебе не следует здесь быть.
— Серьезно? — фыркает Алекс. — Я просто хотел посмотреть, хватит ли у тебя смелости заговорить со мной.
— Ты же понимаешь, что разговариваешь с сенатором Соединенных Штатов? — спокойно спрашивает Раф.
— Ага, ты же теперь у нас важный хер, — отзывается Алекс. Он подходит к Луне, отшвырнув стул со своего пути. — Занятый чертовски важными делами. Может, расскажешь мне, каково это — служить народу, который проголосовал за такое продажное ссыкло, как ты?
— Какого черта ты сюда приперся, Алекс? — невозмутимо задает вопрос Луна. — Хочешь подраться?— Я хочу, чтобы ты объяснил мне, почему ты так поступил.
Луна вновь стискивает зубы.
— Ты все равно не поймешь. Ты…
— Клянусь богом, если ты скажешь, что я слишком юн, я за себя не ручаюсь.
— То есть до этого у тебя не бомбило? — мягко спрашивает Луна, и взгляд, который отражается на лице Алекса, судя по всему, настолько убийственный, что он немедленно поднимает руку вверх. — Ладно, неудачный момент для шуток. Слушай, я понимаю. Я знаю, насколько дерьмово все это выглядит, но… в этой работе есть моменты, которые ты даже не можешь себе представить. Ты знаешь, что я всегда буду в долгу перед твоей семьей за все, что они для меня сделали, но…
— Мне насрать на то, что ты нам должен. Я доверял тебе, — говорит Алекс. — Не смей относиться ко мне с таким снисхождением. Ты не хуже других знаешь, на что я способен и что я видел. Скажи ты мне тогда, я бы все понял.
Он стоит к нему так близко, что практически вдыхает вонючий сигаретный дым Луны, и когда он смотрит ему в лицо, в его налитые кровью, потемневшие глаза и на изможденные скулы, то видит в них что-то знакомое. Так же выглядел Генри, сидя с ним на заднем сиденье внедорожника.
— У Ричардса что-то есть на тебя? — спрашивает Алекс. — Он заставляет тебя все это делать?
Луна колеблется.
— Я делаю это, потому что должен, Алекс. Это был мой выбор и ничей иной.
— Тогда скажи мне почему.
Луна делает глубокий вдох и отвечает:
— Нет.
Представляя, как его кулак летит Луне в лицо, Алекс отходит на два шага назад, за пределы досягаемости.— Помнишь тот вечер в Дэнвере, — начинает он размеренно, дрожащим голосом выталкивая слова, — когда мы заказали пиццу и ты показывал мне фотографии тех детей, которых защищал в суде? И когда мы выпили целую бутылку того восхитительного виски, которую подарил нам мэр Боулдера? Я помню, как валялся на полу в твоем офисе, на уродливом ковре, пьяный в стельку, и думал: «Господи, надеюсь, я смогу стать таким же, как он». Потому что ты был храбр. Ты умел отстаивать то, что считал правильным. И я не мог перестать удивляться тому, откуда у тебя хватало наглости просто встать и делать то, что ты делал каждый день, когда все вокруг знали все о тебе.На какое-то мгновение, судя по тому, как Луна закрыл глаза и облокотился на подоконник, Алексу кажется, что ему удалось достучаться до него. Но затем он обращает на Алекса свой жесткий взгляд.
— Люди ни черта обо мне не знают. Они не знают обо мне и половины всего. Так же, как и ты, — говорит он. — Господи, Алекс, прошу тебя, не становись таким, как я. Найди себе другой пример для подражания.
Алекс, окончательно вышедший из себя, задирает подбородок и выдает:
— Я уже такой же, как ты.
Его слова виснут в воздухе между ними, такие же реальные, как опрокинутый на пол стул. Луна моргает.
— О чем ты?
— Ты знаешь, о чем я. Думаю, ты всегда это знал, даже раньше, чем я.
— Ты не… — говорит он, заикаясь и пытаясь отогнать эту мысль. — Ты не такой, как я.
Алекс смеряет его взглядом.
— Я достаточно близок к этому. Ты понимаешь, о чем я.
— О’кей, ладно, малец, — наконец огрызается Луна, — ты хочешь, чтобы я был твоим гребаным наставником? Тогда вот мой совет: не говори об этом никому. Найди хорошую девушку и женись на ней. Тебе повезло больше, чем мне, — ты можешь это сделать, и это не будет считаться ложью.
Слова вырываются изо рта Алекса так быстро, что он не успевает остановить себя:
— Seria una mentira, porque no seria el.
Это было бы ложью, потому что это не был бы он.
Он сразу же понимает, что Раф улавливает смысл, потому что тот делает резкий шаг назад и ударяется спиной о подоконник.
— Не смей говорить мне это дерьмо, Алекс! — вскрикивает он, роясь в кармане пиджака, пока не откапывает там еще одну пачку сигарет. Вытряхнув одну, он принимается возиться с зажигалкой. — О чем ты вообще думаешь? Я из кампании вашего оппонента! Я не должен этого знать! Как после этого ты вообще можешь мечтать о карьере политика?
— А кто, черт возьми, решил, что политика должна состоять только из лжи, секретов и притворства?
— Так было всегда, Алекс!
— Давно ты так считаешь? — брызжет слюной тот. — Ты, я, моя семья и люди, с которыми мы работаем, — мы всегда стремились быть честными! Мне меньше всего хочется быть типичным политиком с идеальной внешностью и двумя с половиной детьми. Разве мы не решили с тобой, что весь смысл в помощи людям? В борьбе? Что же, твою мать, такого ужасного в том, чтобы позволить людям видеть меня таким, какой я есть на самом деле? А кто ты на самом деле, Раф?
— Алекс, прошу тебя. Пожалуйста. Господи. Ты должен уйти. Я не должен всего этого знать. Ты не должен всего этого говорить. Тебе следует вести себя осторожнее.
— Боже, — произносит Алекс с горечью в голосе, упирая руки в бока. — Знаешь, а это даже хуже доверия. Я верил в тебя.
— Знаю, — отвечает Луна. Он больше не смотрит на Алекса. — Лучше бы ты этого не делал. А сейчас тебе пора идти.
— Раф…
— Алекс. Выметайся. Отсюда.
Так Алекс и делает, хлопнув за собой дверью.
Вернувшись в резиденцию, он пытается дозвониться до Генри. Тот не берет трубку, но присылает ему сообщение: «Прости. Я на встрече с Филиппом. Люблю тебя».
Забравшись под кровать и пошарив в темноте, Алекс наконец находит, что искал, — бутылку Maker’s. Запас на черный день.
— Салют, — бормочет он вполголоса и откручивает крышку.
отстойные метафоры о картах
От: Аagcd@eclare45.com
9/25/20 3:21 AM
Кому: Генри
Г,
я успел напиться, поэтому тебе придется меня терпеть.
есть одна вещь, которую ты делаешь. эта вещь. это сводит меня с ума. я все время об этом думаю.уголок твоего рта — то, как он дергается. так взволнованно и зажато, словно ты боишься забыть о чем-то. раньше меня бесило это. я считал, что это твое почти незаметное осуждение.
но я уже столько раз целовал твои губы, этот уголок рта, и то место, куда он поднимается. я выучил это наизусть. рельеф на твоей карте — это тот мир, который я все еще рисую. я знаю этот мир. я повесил его рядом со своим ключом. здесь: от нескольких дюймов до миль. я могу умножить его, рассчитать твою широту и долготу. повторить твои координаты словно молитву по четкам.
Вот это, твой рот, как он изгибается. это то, что ты делаешь, когда пытаешься не выдать себя. не так, как ты ведешь себя все время, когда все эти жадные пустые людишки пытаются добраться до тебя. я имею в виду настоящего тебя. твое странное и идеальное сердце. то, что раскрыто для всех.
на карте тебя мои пальцы всегда могут отыскать зеленые холмы Уэльса. прохладную воду и белоснежные берега. древнюю, священную часть тебя, высеченную из камня в молитвенном круге. твой позвоночник — это горный хребет, и если я захочу на него взобраться, то погибну.
если бы я мог разложить эту карту на своем столе, то нашел бы уголок твоего рта, защипнув его пальцами и разгладив его. и все места на ней были бы помечены именами святых, как на всех древних картах. теперь я понял принцип — именами святых называют чудеса.
выдавай себя хоть иногда, любимый. в тебе так много всего.
чертовски твой, А
P. S. от Уилфреда Оуэна к Зигфриду Сассун, 1917:
«И ты исправил мою жизнь, как бы коротка она ни была. Не ты зажег меня: я всегда был безумной кометой, но ты исправил меня. Я целый месяц вращался вокруг тебя, словно спутник, но вскоре покину, став темной звездой на орбите, где ты станешь пылать».Re: отстойные метафоры о картах
От: Генри <hwales@kensingtonemail.com>
9/25/20 6:07 AM
Кому: А
От Жана Кокто к Жану Маре, 1939:
«От всего сердца благодарю Вас за то, что Вы спасли меня. Я тонул, а Вы бросились в воду без колебаний, не оглядываясь назад».
Звук жужжащего на тумбочке телефона пробуждает Алекса от глубокого сна. Он наполовину вываливается из кровати, пытаясь ответить на звонок.
— Алло?
— Что ты натворил? — почти орет в трубку Захра. Судя по стуку каблуков на заднем плане и невнятной ругани, она куда-то бежит.
— Эм, — запинается Алекс. Он трет глаза, пытаясь заставить мозги заработать. Что же он натворил? — А поконкретнее?
— Включи гребаные новости, ты, мелкий похотливый развратник… как ты мог быть настолько глуп, чтобы тебя успели сфотографировать? Да я клянусь…
Алекс не дослушивает, потому что его сердце только что оборвалось и упало сквозь пол сразу на несколько этажей вниз.
— Твою мать.
Трясущимися руками он ставит Захру на громкую связь, открывает Google и набирает в строке поиска собственное имя.
...
СРОЧНЫЕ НОВОСТИ:
Доказательство романтических отношений между принцем Генри и Алексом Клермонтом-Диасом
...
ОМГ: Сын президента США и принц Генри действительно сделали это?
...
НОВОСТИ ОВАЛЬНОГО КАБИНЕТА:
ЧИТАЙТЕ ГОРЯЧИЕ ПИСЬМА
СЫНА ПРЕЗИДЕНТА К ПРИНЦУ ГЕНРИ
Королевская семья отказывается комментировать
сообщения об отношениях принца Генри
с сыном президента США
...
25 гифок, которые идеально описывают
нашу реакцию, когда мы узнали
о принце Генри и сыне президентаПародия на песню Элтона Джона
DON’T LET FIRST SON GO DOWN ON ME.
Истеричный смешок вырывается из груди Алекса.
Дверь его спальни распахивается, и Захра с размаху включает свет. Холодное выражение ярости едва скрывает явный ужас на ее лице. Мысли Алекса мечутся к тревожной кнопке за изголовьем кровати, и он задумывается, успеет ли секретная служба добраться до него прежде, чем он истечет кровью.
— Ты остаешься без связи, — говорит Захра и, вместо того, чтобы ударить Алекса, вырывает из его рук телефон и сует его себе под блузку, застегнутую в спешке кое-как. Она даже не моргает, видя Алекса наполовину голым, а просто бросает стопку газет на кровать.
«да здравствует королева Генри! — гласят огромными буквами двадцать экземпляров Daily Mail. — подробности гейской интрижки принца с сыном президента Соединенных Штатов!»
Первая полоса газеты сопровождается гигантской фотографией, на которой Алекс безо всяких сомнений узнает самого себя и Генри, целующихся на заднем сиденье машины возле кафе. Судя по всему, снимок был сделан с помощью объектива большой дальности через лобовое стекло автомобиля. Окна внедорожника были затонированы, но он забыл о чертовом лобовом стекле.
В нижней части страницы размещены две фотографии поменьше: одна из них сделана в лифте «Бикмана», вторая, рядом с ней, — на Уимблдоне. На ней Алекс шепчет что-то Генри на ухо, а тот улыбается своей мягкой, загадочной улыбкой.
Твою мать на хрен. Алекс просто по уши в дерьме. Генри просто по уши в дерьме. И, господи боже, кампания его матери по уши в дерьме, его политическая карьера по уши в дерьме. В ушах у Алекса все звенит, его едва не вырывает.— Твою мать, — повторяет Алекс. — Мне нужен телефон. Я должен позвонить Генри…
— Обойдешься, — отрезает Захра. — Пока мы не знаем, как ваши письма всплыли наружу, мы уходим в режим радиомолчания, чтобы найти источник утечки.
— Найти… что? Генри в порядке?
Господи, Генри. Все, о чем он может думать, — это большие голубые глаза Генри, полные ужаса, его отрывистое и быстрое дыхание. Генри, который заперт в своей спальне в Кенсингтонском дворце и отчаянно одинок. Стиснув зубы, Алекс чувствует жжение в груди.
— Президент заседает прямо сейчас с таким количеством сотрудников Управления коммуникаций, которое мы только смогли вытащить из постели в три часа ночи, — говорит Захра, проигнорировав его вопрос. Телефон в ее руке, не прекращая, вибрирует. — Администрация вот-вот займет повышенный уровень готовности. Бога ради, надень что-нибудь.Захра исчезает в шкафу Алекса, а он раскрывает газету на странице со статьей. Его сердце колотится как бешеное. Внутри еще больше фотографий. Алекс пробегает глазами всю статью, но все это чересчур даже для того, чтобы начать все осознавать.
На второй странице он видит их: напечатанные выдержки из писем. Одна из выдержек подписана: «Принц Генри — тайный поэт?» Цитата начинается со строчки, которую сам Алекс читал уже тысячу раз.
«Стоит ли мне говорить о том, что, когда мы далеко друг от друга, я вижу твое тело во сне…»
— Твою мать! — кричит он в третий раз, швыряя газету на пол. Эти слова предназначаются ему. Как же отвратительно видеть все это в паршивой газетенке. — Откуда, черт подери, они взяли все это?
— Ага, — кивает Захра. — Ты сам виноват в этом, грязный мальчишка. — Она швыряет в него белую рубашку и джинсы, и он вскакивает с кровати. Захра стойко протягивает ему руку, чтобы помочь Алексу устоять на ногах, когда он натягивает штаны, и, несмотря на все, он поражен всепоглощающей благодарностью за все, что она делает.
— Слушай, мне нужно как можно скорее поговорить с Генри. Я даже представить не могу… Боже, я должен с ним поговорить.
— Обувайся, мы спешим, — говорит Захра. — Сейчас главное — устранить нанесенный вред, о чувствах потом будем думать.
Алекс хватает пару кроссовок и едва успевает натянуть их, когда они несутся по направлению к Западному крылу. Его мозг изо всех сил пытается не отставать, прокручивая около пяти тысяч возможных вариантов, которыми все может закончиться, воображая, как Алекса на десяток лет отстраняют от участия в заседаниях конгресса, как с треском рушатся их рейтинги, Генри вычеркивают из списка наследников, а его мать проигрывает на повторных выборах в колеблющихся штатах. И все из-за него. Он так облажался, что даже не может решить, на кого ему злиться сильнее всего — на самого себя, репортеров Daily Mail, монархию или всю эту идиотскую страну.Алекс почти врезается в спину Захры, когда она резко останавливается перед дверью.
Он распахивает ее, и в комнате моментально наступает тишина.
Его мать во главе стола, не сводя с него глаз, коротко бросает:
— Вон.
Поначалу Алекс думает, что она обращается к нему, но Эллен оглядывает сидящих за столом людей.
— Я неясно выразилась? Все вон, живо, — говорит она. — Я должна поговорить с сыном.