Yakamoz

— Если бы ты убился? Если бы убил кого-то? — набрасывается на вернувшегося из больницы Хенджина Хенсон, стоит тому войти в дом. У Хенджина потерянный вид, его шатает, а глаза бегают по гостиной не в силах сконцентрироваться хоть на чем-то. Он даже не вспоминает об аварии, все его мысли остались в комнате Феликса, поэтому он не понимает, чего хочет от него Хенсон, чего вообще хотели врачи.

— Твоя машина в плачевном состоянии! Ты соображаешь, что творишь? — продолжает кричать на него мужчина. — Ты знаешь, чего мне стоило отмазать тебя, хотя это ты нарушил ПДД? — Хенсон хватает пытающегося его обойти парня за ворот, но Хенджин не реагирует, он так и виснет безвольной куклой в его руках и явно не планирует давать отпор.

— Пусти его, — с трудом отнимает сына из рук брата Соен, которая все еще не пережила шок после звонка полицейского. Она сорвалась в больницу сразу же, как только ей сообщили об аварии и, кажется, не дышала, пока Хенджин не взял трубку и не сказал, что он в порядке. — Хватит твоего ворчания! Дай ребенку в себя прийти!

— Опять будешь ему потакать? — махнув на них рукой, идет к бару Хенсон, которого душит злость. — Угробить его хочешь? А ты угробишь, продолжай поддерживать его во всем, и он сам себя убьет.

Хенджин настолько опустошен, что даже желание размазать по стене того, из-за кого в том числе все это и произошло, растворилось. Сейчас у него нет сил слышать эти обвинения, щедро источаемые разъяренным Хенсоном, поэтому он просто плетется к лестнице и поднимается к себе. Верный друг не дал ему пострадать, и в больнице сказали, что травм нет, но у Хенджина болит нутро, ноет, разрывается. Что бы ни говорил Хенсон — ему плевать. Хенджину плевать на все, кроме того, кто, как ядовитый плющ, пустил в нем корни и не дает продохнуть.

— Я устала от тебя, — говорит брату присевшая на диван и истощенная последними событиями Соен. — Я устала от скандалов, от того, что ты вечно всем недоволен. Ты ведь таким не был, Хенсон, — смотрит на него женщина. — Я хочу обратно своего брата, а если он уже давно похоронен на дне твоей потемневшей души, то, пожалуйста, больше не приходи. Не отравляй нас своей злобой.

— Все вы, женщины, такие, ни черта ни в чем не смыслите, а считаете себя самыми умными, — кривит рот Хенсон, залпом выпивший коньяка. — Речь не только о твоем сыне, а о нас всех, о нашем имени. Все, что он творит, отражается и на мне, и моей семье! Я уважаемый член общества, но только и делаю, что пытаюсь спрятать дерьмо, в которое он собирается нас окунуть. Видимо, папочкина кровь не дает о себе забыть.

— Ты омерзителен, — зло смотрит на него Соен. — Удивительно, как твоя жена терпит это побрюзжавшее нечто, считающее, что он глава семьи и знает все лучше всех. Мой муж был прекрасным человеком, и он подарил мне прекрасного ребенка, а ты проецируешь на него свои амбиции и забываешь, что он мой. Поэтому пошел вон из моего дома и не приходи, пока не приглашу, — твердо говорит женщина.

— Снова встанешь на его сторону? Будешь покрывать все, что он творит, а потом прибежишь ко мне за помощью? — рычит Хенсон, который теперь уже точно убежден, что в бедах племянника больше всех виновата именно его мать.

— Ты святой? — подскочив на ноги, идет на него Соен. — Ты правда думаешь, что я глупая? — скрестив руки на груди, смотрит на брата. — Да, эти годы я не занимаюсь делом семьи, но ты забываешь, что я разбираюсь во всем не хуже тебя. И я прекрасно знаю твою гнилую натуру и то, чем ты не брезгаешь на пути к своим целям. Хочешь даже расскажу?

— Что именно? — багровеет Хенсон. — Меня обвинять не в чем!

— Успокаивай себя этим и продолжай думать, что я не соображаю, — усмехается Соен. — Того, что я знаю, хватило бы, чтобы лишить тебя многого, но я молчу, потому что это отразится и на моем сыне. Будь к нему добрее или больше никогда не открывай нашу дверь.

— В этот раз по-твоему уже не будет, — со стуком опустив стакан на стойку, идет к выходу Хенсон.

Соен провожает его взглядом, а потом поднимается наверх и, осторожно открыв дверь, заглядывает в комнату сына. Хенджин лежит на кровати, уставившись в потолок, и реагирует, только когда женщина присаживается рядом.

— Том сказал, что ты не пил, Джинни, — поглаживает его по волосам Соен. — Почему тогда ты проехал на красный? Ты же у меня умница, таких необдуманных поступков не совершал. Что случилось?

— Прости меня, мам, — повернувшись на бок, кладет голову на ее колено парень. — Мне очень стыдно, что я заставил тебя переживать.

— Больше так не делай, и я буду спокойна, — мягко улыбается ему Соен. — У меня никого кроме тебя нет, прошу, хотя бы ты меня не оставляй.

Хенджин кивает и, приподнявшись, присаживается на постели. Он притягивает колени к груди и, положив на них подбородок, продолжает летать в своих мыслях, словно забывает, что он не один.

— Скажи, мам, — наконец-то поднимает на женщину глаза парень, — папа ведь уже давно умер, ты правда больше никого не любила или не разрешала себе этого?

— Что за вопрос? — хмурится не ожидающая такого Соен.

— Прошу, мне очень важно знать, и я хочу, чтобы ты ничего не стеснялась, сказала мне правду, — настаивает Хенджин. — Я хочу понять, правда ли любовь бывает один раз или можно любить снова и снова.

От ее ответа зависит не все, но многое. Хенджин только и делает, что последние часы разыгрывает в голове все возможные сценарии дальнейших развитий событий, и ему не нравится ни один. Даже представляя, что это все, что они с Феликсом окончательно расстались, он уже ныряет в пучину боли, из которой откажется вынырнуть, потому что эту боль ему подарил Феликс. Пусть хотя бы она, но от него. Даже боль от Феликса будет слаще счастья от другого.

— Сынок, — вздыхает Соен, тщательно выбирая слова. — Можно любить снова и снова, но одна любовь бывает незабываемая. Ты прав, я так никого и не полюбила после твоего отца, но я и не разрешала себе, — честна с ним женщина. — Я выбрала любить только его. И я сомневаюсь, что смогу полюбить кого-то так же сильно. Другого человека ты любишь по-другому. Вот в чем разница. Нет одной единственной любви, есть много и разной, каждая будет не похожа на предыдущую, — делает паузу и всматривается в его лицо. Никто не знает этого потерянного ребенка лучшее нее, и прямо сейчас перед ней сидит словно призрак сына. Хенджин никогда не был особо общительным или эмоциональным, но в нем всегда горел огонь жизни, а сейчас, кажется, одно легкое дуновение, и он погаснет навсегда.

— Это из-за него? — все-таки набирается смелости женщина, озвучивает вопрос, стоящий костью поперек горла.

— Спасибо за откровение, — убирает взгляд Хенджин и игнорирует вопрос.

Соен ответ и не нужен был, она уже знает, что, конечно, из-за него. Только любовь может так сильно подкосить того, кто еще вчера носился по этому дому окрыленным. Только она щедро дарит счастье и хладнокровно вырывает его прямо из груди, оставляя не зарастающую рану. Если и проклинать человека, то любовью, и это будет идеальное наказание — ни отсрочки, ни помилования, ни долгожданной казни. Вечное существование называемой жизнью, постоянное ожидание не важно, звонка или явления на пороге, и поиск одного сердца в толпе. Соен прошла все стадии, и именно личное знакомство с тем, что было и уже нет, заставляет материнское сердце так сильно дрожать за сына.

Просидев с Хенджином еще полчаса, Соен приносит ему поднос с фруктами и водой и, оставив его, уходит к себе. Она бы пообщалась с ним, выслушала бы все, что его терзает, но она уже сделала ошибку, как мать, не попытавшись его понять тогда, и Хенджин от нее закрылся. Женщина не теряет надежды, что со временем Хенджин снова откроется, будет доверять ей свои секреты, но сейчас давить на него она не станет.

Хенджин благодарен маме, что она побыла с ним, ведь одно ее молчаливое присутствие держало терзающих его душу демонов на расстоянии. Он тянется за телефоном, смотрит на шесть пропущенных от Джисона, которого он с трудом из больницы выставил, и снова блокирует. От Феликса ничего нет. Ничего и быть не должно, учитывая, как они поругались и что ему высказал Хенджин. А Хенджин ждет. Влюбленный человек ждет всегда, вопреки разуму, гордости, желанию сделать больно — вопреки всему. Хенджин все еще обижен, зол, он чувствует себя преданным, все его чувства перемешались, устроили вакханалию в голове, но одно все так же сидит внутри, и ничто его не беспокоит. Именно этому чувству плевать на разум и представленные им факты, плевать на ядовитые слова и взаимные обвинения, оно все там же, слева под грудиной, заставляет смотреть на экран, не дает ему погаснуть. Как, оказывается, сильно Хенджин его любит, что, узнав о предательстве, все равно тянется, все равно скучает. Хенджин зарывается руками в корни волос, с силой оттягивает их назад, словно если он вырвет их клочьями, он вырвет из сердца и того, без кого ему жить не хочется. Ничего не срабатывает. Устав бороться с собой, он идет в ванную, а по пути обратно не сдерживается, забирает из шкафа толстовку, которую давал ему в ту ночь, когда толкнул его в бассейн, и натягивает на себя. Она пахнет стиральным порошком, но даже сквозь этот химозный запах Хенджин улавливает тонкий шлейф любимого парфюма Феликса и сам себя обнимает. Завтра он поедет молить его о прощении. Пусть его сердце и изранено, и чувствует он себя товаром, учитывая деньги, которые взял Феликс, он не имел право лгать ему в лицо и говорить проклятое «любил». Любил, любит, будет любить только его и до самого конца. Благодаря обезболивающим, которые Хенджин получил еще в больнице, он наконец-то закрывает веки и попадает в мир, где они никогда не расставались.

***

Феликс, который всю ночь боролся со своей обидой на Хенджина, приходит в школу разбитым. Он, как в прострации, передвигается между классами, рассеяно отвечает на вопросы парней и все ждет конца уроков, чтобы поехать к Хенджину. Хван ошибается, если думает, что Феликс так легко проглотит все его оскорбления. Он окунет его лицом в дерьмо, которое тот, не выслушав его, вылил на него, и пусть это Феликса вряд ли успокоит, он хотя бы выскажется. Сейчас в нем сидит бомба, и раз уж ей суждено взорваться, в зоне поражения будут они оба. План Феликса реализуется, но немного в иной форме. На третьем уроке он узнает от приехавшего в школу Минхо об аварии и чувствует, как его и так треснувшее ночью сердце разбивается вдребезги. Минхо утверждает, что все хорошо, что пострадала только машина, но Феликс после слова «авария» уже ничего не слышит. Он встает прямо на середине урока и, проигнорировав возмущение преподавателя, срывается прочь. Обида на обвинения Хенджина, злость на несправедливую судьбу — все мигом испарилось, стоило Феликсу узнать, что парню грозила опасность и он чуть не погиб. Можно упиваться своей гордостью, наказывать холодом и продолжать бодаться с человеком, которого любишь, но только на пороге его потери в полной мере осознаешь, как впустую тратишь драгоценное время. Раны от сказанных Хенджином в порыве гнева обидных слов не останутся, но Феликс никогда не простит себя, если не увидит его и не убедится в том, что он не пострадал. Он берет такси до дома Хенджина, понимает, что получасовой тряски в автобусе из-за расшатанных нервов не выдержит, и всю дорогу нервно раздирает свои пальцы. Еще час назад он проклинал Хенджина, придумывал гневную тираду, которую выскажет ему. Сейчас же все, чего ему хочется — это прижаться к нему и больше никогда не отпускать. А еще врезать по его нахальной роже за то, что не бережет себя. Пусть другие назовут его бесхребетным, он назовет себя идущим до конца. Феликс не знает значения слова «сдаваться», потому что ничем не обладая и даже не умея мечтать, он все равно от своего никогда не отступал. Ночью, после ухода Хенджина, он пытался представить себя в прошлом, до их знакомства, и одна эта мысль, что все снова может быть так, дробью простреливала его сердце. Прошлого у Феликса нет, он понял это только сейчас. Все, что у него было до Хенджина — это пустота, в которой растворялись все его слабые в то время попытки вырваться, что-то хотеть, его надежды и его мечты. Хенджина из сердца вырвать невозможно, только вместе с ним, что уж о жизни говорить, ведь новую ее, наполненную, Феликс начал строить, именно познакомившись с ним. Поэтому он и хотел этот разговор, пусть и убеждал себя, что скорее всего поедет на мордобой и вернет ему все слова, сказанные им в порыве гнева. Любовь превращала сильнейших парней его улицы в безумцев и слабаков, заставляла их надрывать легкие под окнами любимых, начинать искать пути выходы из нынешней вроде бы устоявшейся жизни и почти всегда заканчивалась тем, что они возвращались к исходной точке. И возвращались они с погасшим взглядом, с дырой в груди и абсолютным отсутствием желания выживать. Себе Феликс такой жизни не желает и если, несмотря ни на что, когда-то он выбрал открыть свое сердце для него, он сделает все, чтобы и в его жизни Хенджин остался навсегда.

Он второпях расплачивается с таксистом и, подбежав к воротам, сразу же молотит по ним кулаками. Его даже не смутит, если ему вместо Хенджина откроет Соен, он и через нее пройдет. Любовь — именно то, что и дает силу, и он опробовал ее на собственной шкуре. Назад дороги нет.

— Тут кнопка для особо тупых, — выходит наружу недовольный охранник, но Феликс выпаливает, что он к Хенджину и, не дождавшись разрешения, первым вбегает в дверь.

Возможно, Хенджин его видеть не захочет, начнет опять поливать дерьмом, это не важно, Феликс не уйдет, пока собственными глазами не увидит, что он в порядке. Хенджин, который спустился в гостиную на зов мамы, подойдя к окну, не веря смотрит на разговаривающего с явно злым охранником Феликса. Хенджин моментально забывает обо всем, вылетает наружу и, подбежав к Феликсу, отсылает охранника.

— Я знаю, мы поругались, ты меня ненавидишь, я продажная тварь...

Феликс не договаривает, потому что Хенджин тянет его на себя и крепко обнимает обеими руками. Феликс аж задыхается от его напора, но не сопротивляется, отчаянно цепляется за него руками, вдыхает запах, которым не дышал словно век и не хочет отпускать.

— Ты пришел, — зарывается лицом в его плечо Хенджин, чуть ли позвоночник не ломает напором. Еще минуту назад Хенджину казалось, что от него отсекли ровно половину, он чувствовал пустоту и не знал, как ему протянуть еще один час. Сейчас же, держа его в своих руках, слушая как бьется его сердце, Хенджин снова цельный и обладает всем миром. В них обоих слишком много боли, но когда они рядом, ее вес уменьшается, тускнеет перед ураганом чувств, засасывающих двоих.

— Да, пришел, — кое-как выбирается из его рук Феликс, который не в силах стереть глупую улыбку. Его бурная фантазия представляла только страшные сценарии, и видеть этого мажора здоровым на своих двух ни с чем не сравнимое удовольствие. — Ты же говорил, не важно, разговариваем мы или нет, ты будешь приходить всегда. Вот и я буду. Если ты не хочешь меня рядом, Хенджин, то я буду стоять за твоей спиной.

— Это мои слова, Ликси, и спасибо, что не зациклился на гордости, не затаил обиду, а протянул руку, — стыдливо прячет глаза Хенджин, снова вспоминая, какие гадости он ему сказал в последнюю встречу.

— Ты в порядке? Не ранен? — осматривает его Феликс.

— Да, но Беззубик ранен, — вздыхает Хенджин и отшатывается, когда Феликс толкает его в плечо.

— Это за то, что на дорогу не смотришь! — возмущается парень. — Я бы тебя отпиздил, да вот жалко, ты же пострадавший. И Беззубика, мудак, не уберег, а я ведь его любил. Я же продажный, люблю твои бабки.

— Прости, я вспылил, запутался, даже оправдываться не буду, — разбито улыбается Хван. — Взял ты деньги или нет, я не должен был такое говорить.

— Не брал я его денег! — восклицает Феликс и от злости машет руками. — Я хотел этот чек ему в жопу запихать потом, когда я одержу победу.

— Почему ты не рассказал мне? — осторожно спрашивает Хенджин. — Почему заставил нас обоих пройти через это, хотя знай я правду, мы бы не поругались.

— Он угрожал моей маме, — выпаливает Феликс и прикусывает губу.

— Сукин сын, — цедит сквозь зубы Хенджин.

— Эй, это и твоя бабуля, — прыскает в кулак Феликс.

— Я убью его.

— Еще и поэтому не говорил, — бурчит Феликс. — Думаешь, легко иметь своим парнем ходячую бомбу. Ты же по щелчку заводишься, а я переживаю, что сам пострадаешь.

— Сказал тот, у кого шило в жопе и вечно на всех с кулаками лезет, — зло смотрит на него Хенджин. — Ты прав, я не собираюсь молча терпеть то, как он разрушает лучшее, что у меня есть.

— Будь умнее, — спокойно говорит Феликс. — Я много думал о сложившейся ситуации и решил, что мы победим его, если будем держаться вместе. Хотя, ты же меня «любил», а не любишь, — кривит рот, вспомнив его последние слова.

— Чтоб у меня язык отсох такое говорить, — снова тянется к нему Хенджин. — Хочешь, я сам себе его откушу? — сильно сжимает в ладони его руку. — Сука, да я тебя так люблю, что продай ты меня на сраном аукционе, я бы все равно сдох за тебя.

— Как же приятно. Интересно, много за тебя дадут? Глядишь, и я смогу себе Беззубика купить, — цокает языком Феликс, нарочно издевается над ним.

— Не провоцируй, моя мать за нами стопудово следит, но я плюну и засосу тебя, — становится ближе Хенджин, и Феликс, испугавшись, что он реализует угрозу и заставит его сгореть от стыда, делает шаг назад.

— Тормози, без зубов останешься, — предупреждающе выставляет ладонь Феликс. — Лучше давай о деле, перед дядькой отныне притворяемся, что не встречаемся.

— Сколько это будет продолжаться? — выгибает бровь Хенджин.

— Пока мы не придумаем что-то лучше, но больше никакого открытого противостояния или провокаций. Сможешь это сделать? — с надеждой спрашивает.

— Учитывая, как ему плевать на мои угрозы, то ты прав, нужно придумать нечто новое, — ерошит свои волосы Хенджин.

— Пока займемся Уджином, мы вышлем сегодня данные, что у нас имеются, и продолжим копать дальше. Давай решать проблемы поочередно, — предлагает Феликс.

— Хорошо, посылайте в участок дяди Тома, а я с ним поговорю и предупрежу, — кивает Хенджин.

— Вечером жду тебя в нашем месте, — снова улыбается ему Феликс.

— Я буду, — крепко жмет в ладони его руку Хенджин, изнывающий от желания поцеловать его, и сам провожает парня до ворот. Феликс отказывается от того, чтобы его отвез шофер, поэтому Хенджин, чье настроение взлетело до небес в преддверии предстоящей встречи, бежит обратно в дом.

Соен, завидев идущего к дому сына, опускает занавеску и торопливо возвращается к дивану. Может, Хенсон прав, может, она сама губит своего ребенка, но сейчас, идя обратно к ней, он выглядит таким счастливым, что материнское сердце наполняется светом.

— Нам с тобой этого не понять, — смотрит на портрет мужа женщина, — но, может, и такая любовь имеет право на жизнь. Если в наше время ее скрывали, не значит, что ее не было. Мне тяжело без тебя, любимый, но еще тяжелее гасить звезды в глазах нашего сына. Я не хочу этого делать, и что-то мне подсказывает, что и ты бы не стал. Ты бы сказал твое любимое «это его жизнь».

***

— Обещания надо сдерживать, — Джисон легонько толкает в плечо так и топчущегося у стойки Минхо, и тот следует за ним к их столику. — Не будь букой, тебе понравится.

— Ну да, я же фанат мажорских собирунов, — кривит рот Минхо, осматриваясь. На самом деле он понимает, почему так сильно не хотел идти в этот клуб, хотя и обещал Джисону. Дело в том, что каждый раз, оказываясь в мире Джисона, Минхо теряет уверенность в себе и боится, что парень, который привык ко вниманию и роскоши, его оставит. Тут тусуется вся золотая молодежь столицы, коктейли по цене недельного запаса продуктов, а об их одежде и гаджетах и думать страшно. Этого всего мало, так Минхо еще раздражает чрезмерное внимание к Джисону, и пусть он твердо знает, что последнего не заметить невозможно, учитывая, что сам он клюнул сперва на его яркую внешность, контролировать себя ему тяжело.

— Почему все пялятся на тебя? — хмурится Минхо, пытаясь взглядом убить уставившегося на Джисона пацана за столиком справа.

— Потому что я звезда, — двигает к нему стакан Джисон. — Меня обожают.

Джисон выглядит шикарно в красном бомбере, выбранными под него красными Адидас самба, и в черных скинни джинсах. По словам Джисона, ему плевать на моду, поклонники которой твердят, что скинни — это прошлый век. Джисон сам устанавливает правила, и есть даже те, кто следует за ним.

— Самомнение у тебя, конечно, зашкаливает, — усмехается Минхо и нарочно двигается ближе к нему, очерчивает границы для остальных.

— Согласись, что этому есть причина, — подмигивает ему Джисон и льнет к плечу. Минхо, который не привык к публичным проявлениям чувств, сразу же отодвигается.

— Расслабься, тут, в отличие от ваших трущоб, нет правил и законов, ты можешь не бояться быть собой, — не уступает ему Джисон. — Посмотри туда, видишь, девчонки сосутся, — Минхо, разинув рот, смотрит в указанном парнем направлении. — Поэтому не бойся, учитывая, что никто из твоего района пропуск сюда не потянет, тебе ничего не грозит, — обвивает его шею руками Джисон.

— Все равно мне не нравится, что эти долбоебы жрут тебя глазами, — сжимает челюсти Минхо, отговаривает себя подойти к соседнему столику и разбить сидящим за ним парням рожи.

— Как же ты ревнив! — возмущается Джисон, продолжая потягивать коктейль.

— Мне нужно время, чтобы поработать над этим, — честно говорит Минхо. — У меня до тебя не было серьезных отношений, я с кем-то встречался, но это все было буквально на пару дней, а сейчас все по-другому. Я и не знал, что я такой ревнивый.

— Я тоже ревнив, не парься, — хихикает Джисон. — Пока ты видишь внимание ко мне, я вижу, как пялятся на тебя, и еле терплю, чтобы не пойти за битой.

— Вряд ли поэтому, — усмехается Минхо, — они пялятся, потому что ты притащил в элитный клуб отброса.

— Эй, не говори так, в их взгляде нет презрения, есть интерес и желание, и я бы им в моргалы соль засыпал, — трясет кулаками Джисон, которого расстраивает, что Минхо не может посмотреть на него глазами остальных. Он в обычной черной толстовке и джинсах, его волосы взъерошены, он не приложил даже минимум усилий, которые понадобились остальным присутствующим, чтобы появиться в S-class, и при этом выглядит красивее всех, кто тут находится. Притягательность Минхо в его диком взгляде, в правильных чертах лица, а если бы они еще видели, что скрывает под собой его растянутая толстовка, то вообще бы слюнями захлебнулись.

— Я же выполнил твое желание, пришел сюда, так, может, уже уйдем, пока я не разбил лицо пацану, раздевающему тебя взглядом, — просит Минхо.

— Ладно, ты выполнил обещание и мне самому тут не по кайфу, ты зажатый, пошли в машину пошалим, — подскакивает на ноги Джисон.

— Вот это мне больше нравится, — поднимается за ним Минхо, и парни, миновав беснующуюся на танцполе молодежь, выходят наружу.

— Как же я люблю свежий ночной воздух, — вдыхает полной грудью Минхо и сразу достает сигареты.

— Так сильно любишь, что сразу травишь себя ядовитым дымом? — потягивается остановившийся рядом Джисон.

— Ты тоже мне здоровье сажаешь, но я же тебя люблю, — подмигивает ему Минхо и прикуривает. — Хотя курить куда проще бросить, чем тебя, — добавляет.

— Вот меня и не бросай, хочу травить тебя до смерти, — прислоняется к нему Джисон и, отобрав сигарету, тоже затягивается.

***

Феликс, который сидит с самого утра у репетитора в надежде нагнать Минхо, наконец-то захлопывает учебник и тянется за телефоном. Оказывается, звонила мама и три раза. Феликс сразу же набирает ее и закидывает в рюкзак учебники. Чжинри не отвечает, и парень, в которого вселяется тревога, ведь зачем женщине так настойчиво пытаться до него дозвониться, сразу же срывается домой. Чжинри сегодня работает во вторую смену, поэтому он уверен, что мама дома. Феликс сходит с автобуса на остановке и, свернув в свой переулок, ускоряет шаг. Он еще издали видит толпящихся у его дома парней и, испугавшись, что с мамой что-то случилось, срывается на бег.

— В чем дело? — выпаливает Феликс, завидев Чанбина, и только сейчас замечает выведенное краской на стене его дома «педик». Чжинри стоит на крыльце и, размахивая полотенцем, выкрикивает проклятия, а парни, которые уже собирались уходить, увидев Феликса, окружают его.

— Мама, иди в дом, — максимально спокойно говорит Феликс, хотя собственное нутро настороженно вопит, и поворачивается к Чанбину. — Что это за хуйня? Кто это сделал?

— Я сделал, — делает шаг к нему Чанбин, и Феликс, который подсознательно это подозревал, проглатывает последнюю надежду. Он моментально сдувается, опускает плечи и взгляд, не знает, как начать, сопротивляться или принять судьбу, снова выпрямляется. Этот день должен был прийти, и он пришел. Феликс знал это после первого поцелуя, после того, как взял его за руку, как озвучил поднявшее в его душе цветы «люблю тебя», знал и все равно не оказался готов. Всю свою жизнь люди борются со всем миром за свое будущее, свои мечты, свою правду. Феликсу надо бороться за свою любовь не с миром, а с теми, кого когда-то называл братьями, с родной матерью, ждущей его за стеной, с каждым членом общества, который убежден, что парень не может любить парня. И пусть война еще толком и не началась, Феликс уже устал. Они стоят напротив, ждут ответов, сверлят в нем дыры, как после пулеметной очереди, и он должен все признать, перестать стыдиться и начать прикрывать свою любовь грудью. Чанбин достает телефон и показывает Феликсу фото с Хенджином, сделанное в его комнате. Феликс мажет по нему взглядом и уже понимает, что сомнений быть не может — это не фотошоп. Феликса словно швыряют во все его кошмары, собранные разом в одном месте и, как и всегда, спасительный канат убирают.

— Это фото сейчас у всех пацанов, а было оно на твоем шкафчике, — продолжает Чанбин, убрав телефон. — Я тебя по-братски спросил, пахнет ли пидорасней, ты сказал нет. Так ты уважаешь свою банду?

«Причем тут уважение вообще», думает Феликс, пытается избавиться от песка, забившегося под веки. Он должен ответить, должен собрать волю в кулак и дать понять каждому, кто попытается посягнуть на его сердце, что без боя он не сдастся. Тем более все эти ночи Феликс спрашивал себя, согласился бы он вложить руку в ладонь Хенджина, если бы знал, какие трудности будут их ожидать, и, не сомневаясь, отвечал утвердительно. Он знал это всегда, но все равно выбрал его. Феликс устал бояться разочаровать мир, который не боится разочаровать его. Пусть от него отвернутся все, пока Хенджин с ним, он не отступит.

— А если да, — выдыхает Феликс, принявший свою судьбу. Ему чертовски страшно, над головой нависла тень грядущих испытаний, но он душит в себе этот страх, собирает всю волю в кулак и озвучивает то, чего сам так долго не хотел признавать: — Да, я голубой. Это делает меня хуже чем вы?

— Это делает тебя не лидером нашей банды, — рычит пораженный его наглостью Чанбин.

Странно, Феликс думал, что если встанет вопрос о лишении его места лидера, он не переживет. Сейчас ему хочется смеяться. Пусть подавятся своей терновой короной, пусть носят то, что не позволяет носить под сердцем любовь, от Феликса не убудет.

— Такие, как ты, не могут вести дела улиц и устанавливать правила. Такие, как ты, даже ходить среди нас не должны, — цедит сквозь зубы Чанбин.

— Как вы меня остановите? — поворачивается к остальным парням Феликс, вместо привычных уже родных лиц вражеский оскал видит. Вот Хену, он плакал, когда у него были проблемы с его братом, Феликс сам старшего мудака на место посадил. У Джонни мать тяжело заболела, Феликс с пацанами всю выручку на ее операцию отдали. Чанбин вообще Феликсу как брат, но, видимо, только для него в настоящем времени. Добро не предполагает его же в ответ. Феликс большой мальчик, этого и не ждет, но, видимо, и на понимание рассчитывать не придется. Их жизнь не школьная мелодрама, где обязательно все будет хорошо, а друзья друг за друга горой. Тут все решает насилие и страх, Феликс больше ничего из этого не вызывает, только потому что любит другого парня. Они смотрят на него в упор, ухмыляются, его власть как песок сквозь пальцы утекает. И пусть Феликс с самого рождения выживает на этих улицах, отныне он будет делать это один.

— Да, я гей. Давайте, нападайте, каждому, сука, ебало сломаю. Чего ждете? Или вы, крысы, только мать мою напугать способны? — щетинится парень, хотя его и колотит нарастающей крупной дрожью.

— Один против всех, ты слишком высокого мнения о себе, — ухмыляется Чанбин. — Появишься в школе, ноги переломаем. Отныне ты изгой, и лучше тебе прятаться по углам, потому что мы не дадим таким, как ты, пропагандировать гомосятину. Ты сам сделал выбор.

— Наша дружба сломается о мою ориентацию? — схватив его за воротник толстовки, тянет на себя Феликс, парни подходят ближе.

— Не может быть дружбы там, где нет уважения, а заднеприводных я не уважаю, — толкает его в грудь Чанбин и, кивнув своим, скрывается за углом.

Феликс долго смотрит им вслед и не может найти в себе смелости зайти в дом. Он уверен, что мама за всем наблюдала и знает, что должен дать ей ответы, которые окончательно уничтожат их и так хрупкие отношения. Он словно стоит на границе двух миров, и тот, в котором он и был все это время, навсегда закрыл в него дорогу, а в новом пока кроме летящих в него шрапнелей из боли и ядовитых слов ничего нет. Долго торчать на улице все равно не получится, поэтому он, смирившись со своей участью, идет в дом. Чжинри сидит на кухне, помешивает давно растаявший в чае сахар и гипнотизирует взглядом нераспечатанную коробку печений на столе. Феликс отодвигает стул, опускается на него и не знает, с чего начать.

— И как давно ты, прости меня господи, увлечен мальчиками? — начинает вместо него женщина, чьи губы от напряжения дрожат. — Только не говори, что это очередные ссоры с бандой, и они решили тебе так отомстить. Ты уже достаточно долго держал меня за дуру.

— Я никогда тебе не врал, — превозмогая спазмы в горле, отвечает Феликс, считает царапины на столе. — Я просто не договаривал.

— За какие грехи мне это? — причитает Чжинри и подпирает рукой подбородок. — А ведь Кара мне говорила, но я не поверила, я бедную девочку вруньей обозвала.

Феликс не удивлен, что Кара и здесь постаралась. Хотя уже все это не важно.

— Как ты можешь так, сынок? — не сдерживает слезы женщина. — Что же теперь делать, как от позора отмыться?

— Мама, пожалуйста, не плачь, — Феликс внезапно понимает, что сколько бы он ни старался, он не достучится, не объяснит ей свои чувства, и он смиряется. Хотя смирение и было тем, что преследовало его с первого крика, оглушившего местную больницу, где он появился на свет. И он делает это снова. Он смиряется, потому что биться головой о человеческую ограниченность — пустая трата времени. И пусть даже роднее этого человека у него никого нет, что делает этот разговор вдвойне больнее. Видимо, все в этой его жалкой жизни на боли и завязано.

— Что «пожалуйста»? — восклицает Чжинри, заставляя парня вздрогнуть, и тянется за салфетками. — Больше я тебя слушать не стану. Я, как дура, каждому твоему слову верила, но достаточно. Я поговорю со знакомыми, узнаю, что можно сделать, какое лечение потребуется и мы...

— Это не болезнь! — подскакивает на ноги Феликс, готовый завыть от обиды. — Моя ориентация не болезнь. Я такой, мама. Такой же, как и ты, как и остальные, человек. Перестань пытаться вылечить то, каким я являюсь.

— Это ненормально, сынок, — не отступает Чжинри. — Ты думаешь, модно быть таким, да и все эти фильмы смотришь, попадаешь под влияние, но ты губишь себя. Это грех!

— Мой грех любить парня? — опускает плечи Феликс. — Если моя любовь — это грех, то позволь мне быть грешным, мама.

— Мы опозорены на весь район, — прикрывает лицо ладонями Чжинри, которая даже не слушает сына, упивается своей трагедией, — что же люди скажут, как им в глаза смотреть. Я думала у тебя будет девушка, ты женишься, подаришь мне внуков, а ты...

Она убирает ладони, услышав звук хлопнувшей двери и, вылив чай в раковину, достает из холодильника бутылку недопитого вина.

Феликс падает на кровать и, накрыв подушкой лицо, пытается справиться с подступающей истерикой. Как бы силен не был человек, он тоже порой сдается. Как бы тверда не была броня, она тоже трескается. Феликс физически больше не вывозит эти обвинения, а это ведь только начало. Он прекрасно знает, что и как будет дальше. Феликс не просто так был главарем банды, он ведь сам бил любого, кто отличался, издевался над остальными и лучше всех осведомлен, как далеко могут зайти Чанбин и парни. Представляя, что его тайна будет раскрыта, Феликс всегда думал о том, что будет с ним, если он потеряет власть. Он переживал, что, перестав быть лидером, не сможет с этим жить, а сейчас, когда его фактически скинули с поста, он думает не об этом. Его угнетают мысли о запретной любви, об отношениях, которыми он уже пожертвовал и уже пожертвует ради любимого. Он жаждет понимания от матери, мечтает прижаться к ее пахнущей смесью нескольких парфюмов груди и почувствовать ее пальцы в своих волосах. Он не хочет от нее слов, признаний, а просто молчаливого объятия, ведь сейчас он по швам расходится, и только любимые руки могут собрать его воедино. Но эти руки только отталкивают, глаза смотрят с осуждениям, а холод между ними сменяет стужа. Феликс по сути еще ребенок, и легко говорить, что он справится со всем сам, ему нужен человек, а выбрав одного, он потеряет всех остальных, и это уже аксиома. Феликс ненавидит свой район, этих людей, обнаживших против него штыки, убийц и воров, которых тут прощают, насильников, чьи грехи отпускают, и себя, ведь его любовь ему не простят. А значит, пора отрезать последние нити, связывающие их, и принять раз и навсегда, что он один. Что за этой чертой, отделяющей трущобы, он воюет в одиночестве. И, возможно, Феликс идиот, но ему кажется, что любовь делает его сильнее. Даже сейчас, когда он стоит на пороге пугающих перемен, именно в ней он черпает уверенность. Он ведь борется не просто так, а ради того, чтобы быть собой и быть с тем, кто ему дорог. Раз у Феликса на лбу написано, что без жертв ему ничего не получить, то пусть будет так. Он пожертвовал местом «короля», дальше будет жертвовать здоровьем, потому что его парни это так не оставят, но он своего добьется. Он не смог найти понимания в месте, которое называл домом, значит, дом он построит себе сам. Феликс убирает подушку и, присев на кровати, пишет Минхо, что про него парни все знают. Друг сразу паникует, просит Феликса утром не идти в школу и обещает приехать и обсудить дальнейшие шаги. Феликс заверяет его, что все не так страшно и настаивает на встрече в школе. Феликс не хочет выходить, снова сталкиваться с мамой и уже тем более не хочет, чтобы Чжинри еще и к другу прицепилась. Минхо не просто так паникует, он знает, что стоит Феликсу показаться на улице, его ждут издевательство и побои, и не понимает, почему этот упертый пацан собирается в школу, где его точно сотрут в порошок. Феликс переносит встречу с Хенджином на утро, и почти до рассвета они с Минхо говорят по телефону. Утром Минхо рассказывает Джисону о случившемся и, попросив передать это Хенджину, приезжает к школе первым. Феликс не позволил ему забрать его и, выругавшись, бросил трубку. Минхо, который знает друга лучше всех, уступил. Он топчется у входа, нервно поглядывает в сторону дороги и игнорирует обращенные на него недовольные взгляды парней из банды. Ни один к нему не подходит, все выжидают, Минхо шею разминает, мысленно к бою готовится. Дело не в том, что он с Феликсом в похожей ситуации, а в том, что этот белобрысый пацан его брат, и если нападут на него, драться будет и Минхо. И похуй, если бой будет смертельным.

Хенджин пишет Феликсу, что скоро подъедет к школе, заберет оставшиеся доказательства, собранные парнями, против Уджина. Феликс, который в любое другое время сказал бы ему, чтобы они встретились в другом месте, отправляет ему «ок». Скрывать больше нечего, и если кто-то захочет напасть на них, они ответят. Феликс кивает Минхо, который мрачнее тучи, прикуривает и, нахмурившись смотрит на подъехавший синий порше панамера, из которого, помимо Хенджина, выходит и Джисон.

— На это ты променял Беззубика? — указывает на машину и передумывает курить Феликс.

— Это мамина тачка, пока мою отремонтируют буду на ней, — отвечает Хенджин. — Новую покупать она отказалась, — усмехается.

— Мне бы твои проблемы, — качает головой Минхо и легонько кивает Джисону. Хенджин забирает посылку, закидывает ее на заднее сидение и видит идущих к ним парней. Чанбин в окружении всех пацанов из банды подходит к ним и, смерив Джисона и Хенджина недобрым взглядом, кивает Феликсу на задний двор. Парни скрываются за углом, а Хенджин, который внутренне готов уже ко всему, вместе с Джисоном тоже идет за ними, но останавливается поодаль.

— Опять угрожать будешь? — спрашивает Феликс Чанбина, пока Минхо нервно поглядывает на них.

— Переступишь порог школы, я тебе череп сломаю, и даже твой ебарь тебя не спасет, — шипит Чанбин.

— А ты рискни, — идет к нему Хенджин, который прекрасно слышал сказанное им, и на ходу спускает с плеч кожанку.

— Сперва только меня уложи, — не дает ему подойти и останавливается рядом с Феликсом Минхо.

— И ты туда же? — багровеет Чанбин.

— Ну, а что, я буду стоять и смотреть на то, как вы бьете моего друга? — выгибает бровь Минхо. — Давайте позабавимся, покажем вам, как геи умеют глаза на жопу натягивать.

— Блять, я только вчера маникюр сделал, — вздыхает Джисон, но следует его примеру.

— Вы тут пошатаетесь и съебетесь в свои хоромы, — смотрит на парней из Лейксвилля Чанбин, — а эти двое будут разгребать последствия своих поступков.

Он смачно плюет под ноги Феликса и вместе с парнями скрывается за углом.

— Что теперь будет? — обеспокенно спрашивает Джисон.

— Пиздец будет, — цокает языком Минхо. — Мы сами применяли этот метод по отношению к неугодным, они выждут, потому нападут и изобьют нас, и так каждый день. Будут издеваться, не подпускать, травить, пока мы не свалим отсюда или не залезем в петлю. Думаю, в школу нам сегодня лучше не заходить.

— Я зайду, — не соглашается с ним Феликс. — Я устал скрываться и я знал, чем это обернется. Я потерял доверие матери, моих друзей, место в банде, у меня буквально никого нет кроме вас, но я не потеряю достоинство.

— Не ходи в школу, не рискуй так, — отведя Феликса в сторону, просит Хенджин. — Давай я отвезу тебя домой.

— Ты не понимаешь законы улиц, правда? — с грустью улыбается Феликс, заглядывая в любимые глаза. — Пойду я туда или нет — я получу за то, кем являюсь. И я пойду, потому что плевать, что эти мудаки думают, я мужчина, а настоящий мужчина умеет смотреть своему страху в глаза.

— Ты ведь можешь сильно пострадать, Ликси, — он прав, Хенджин не был в его шкуре и не понимает, но стоять в стороне в борьбе, которая касается и его, он не может.

— Вряд ли они рискнут нападать при всех, не переживай, я их учил и знаю их действия, — хлопает его по плечу Феликс. — А если и нападут, то меня подлатают, это не первый мой бой и точно не последний. Лучше ускорь процесс, помоги засадить Уджина, а со своими я сам разберусь.

— Будь по-твоему, — нехотя соглашается Хенджин, зная, что Феликса невозможно переубедить, — я поеду к Тому, поговорю об Уджине, а потом приеду и сходим вместе куда-нибудь, обдумаем все, — предлагает.

— Надо бы все нормально обсудить, — согласен с ним подошедший Джисон.

— Ты присмотри за ним, — просит Хенджин Минхо, и тот кивает.

Порше покидает двор, а парни идут ко входу в школу. Как только Феликс и Минхо оказываются в коридоре, наступает абсолютная тишина. Пока они идут к шкафчикам, все перешептываются, даже те, кто раньше не осмеливался им в глаза смотреть, бросаются обидными словечками. Свергнутый король — все равно король, и стоит Феликсу поймать чей-то взгляд, они сразу тушуются. Имя себе Феликс сделал сам, и пусть сейчас он немного в раздрае, учитывая, как резко все произошло, он все так же боец, готовый зубами разодрать глотку любому, кто встанет на пути. Феликс срывает со шкафчика фото и подходит к прислонившейся к стене Каре.

— Спасибо, мы чудно на ней получились, — подмигивает ей парень. — Я на тебя не обижаюсь, Кара, я рад, что увидел настоящую тебя. Это того стоило.

Девушка ничего не отвечает и, брезгливо сморщив рот, отходит в сторону.

— Да, я гей, — громко объявляет Феликс, повернувшись к толпе, которая готова растерзать каждого, кто не похож на них. — И отымею любого, кто на меня попрет. Так что давайте, у кого хватит смелости?

Как и ожидалось — ни у кого. В открытую на этих улицах не дерутся, но Феликсу и Минхо нужно быть осторожными, чтобы не получить нож в бок в одном из темных переулков по дороге домой. Именно этот сценарий здесь самый популярный.

***

— Как думаешь, что теперь будет? — спрашивает Джисон, пока они с Хенджином едут к лапшичной тем же вечером, где должны встретиться с парнями.

— Мы справимся, — Хенджин сегодня за рулем, потому что Джисон хочет после уединиться с Минхо и не взял машину.

— Но теперь весь их район знает, и им угрожают, — никак не может справиться со страхом Джисон. Он переживает за Минхо, а еще переживает, что парень, испугавшись давления, откажется от него. Пусть это и эгоистично, но Джисон и представить боится, что с ним будет, если Минхо отступит.

— Они же не из робкого десятка, думаю, они смогут со всем разобраться, а мы поможем, — успокаивает и себя, и его Хенджин.

— Но их мир страшнее нашего, — бурчит Джисон и откидывается на сидении. Раньше, до знакомства с бандой «пчел» и вообще приезда в этот район, Джисон и не думал, что в их, казалось бы, современном обществе все еще гнобят за ориентацию. Да, он знаком с гомофобией через фильмы и сериалы, но в реальности никогда с такими масштабами не сталкивался, и лучше бы это так и оставалось. Джисона все еще лихорадит, стоит вспомнить слова Чанбина. Они так смотрели на Феликса, будто бы он вырезал их семью, а ведь он просто влюбился в человека своего пола.

Когда парни приезжают, то Феликс и Минхо уже сидят за столиком в углу и разливают по стаканам газировку.

— Как вы? Как день прошел? — спрашивает Хенджин, заказав себе колы, и садится рядом с Феликсом.

— Ничего, словно в вакууме ненависти, — усмехается Феликс и сжимает его руку под столом. Вроде тайный короткий жест, но он затапливает обоих нежностью, подтверждает, что их борьба того стоит.

Минхо молчит, только постукивает по столу палочками, и летает в мыслях. Джисон его не беспокоит, он боится, что парень скажет что-то, что разобьет его сердце.

— Думаю, продолжить разбираться с Уджином, правда теперь будет сложнее, у меня нет помощи и поддержки, а потом я или верну моих парней, или смирюсь, — выдыхает Феликс.

— Зачем возвращать тех, кто от тебя отвернулся? — не понимает Хеднжин.

— Это семья, мы росли вместе, и я их понимаю, я сам был такой, — опускает глаза Феликс.

— Девчонку Уджина вызвали в участок, — меняет тему Хенджин, пока перед ними ставят четыре миски дымящейся лапши.

— Надеюсь тайно? — хмурится Минхо. — Нельзя, чтобы Уджин сразу все разнюхал и успел подготовиться.

— Вроде, если она сама не проболтается.

— Значит, лед двинулся, — кивает Феликс.

— Давайте вкусно поедим, день был дерьмовый, — предлагает Джисон, которому с каждой следующей минутой все тяжелее, и тянет к себе миску.

Дальше обстановка немного разряжается, парни шутят, обсуждают поход Минхо в клуб, Феликс стебется, что брат продался, и, закончив ужинать, собираются разойтись. Джисон, обрадовавшийся тому, что наконец-то останется с Минхо и поделится с ним переживаниями, грустнеет, когда тот говорит, что ему надо домой.

— Зачем? — не хочет отпускать его Джисон.

— Мне надо подумать, — целует его в лоб Минхо. — И Лилу все еще не легла, ждет меня.

— Ты меня пугаешь, — честно говорит Джисон, которому кажется, что чем больше думать об их ситуации, тем меньше шансов на то, что у них все получится. Минхо подвозит Джисона до дома, на прощание целует его, и пусть отъезжает он с улыбкой, на душе у парня кошки скребут.

Дома у Минхо все как обычно, родители сидят у себя, судя по рассыпанной на диване аптечке, кому-то из них снова плохо. Парень собирает раскиданные по полу носки, закидывает их в корзину и, пройдя в комнату Лилу, хочет выключить свет, но передумывает, услышав тихий плач.

— Что случилось? — опускается на кровать к лежащей к нему спиной девочке парень.

— Ничего, — шмыгает носом Лилу, но Минхо так легко не отступит.

— С каких пор ты что-то скрываешь от братика? — аккуратно поворачивает ее на спину Минхо и утирает руками ее слезы. — Тебя они обидели? — кивает в сторону коридора.

— Нет, — трет нос Лилу и отводит взгляд на окно. У Минхо сердце из-за нее сжимается. Кто бы ни обидел его сестренку, он за это получит, лишь бы заставить ее все ему рассказать.

— Просто так плачут трусишки, а ты же у нас принцесса воинов, а значит, есть причина твоим слезам, — щекочет ее Минхо. — Расскажи, Лилу, и я помогу.

— Что такое гей? — заливается по-новой ребенок.

— Что? — теряется Минхо, который прекрасно слышал вопрос, но явно не ожидал его.

— В школе сказали, что ты гей, а потом начали тебя обзывать, я хотела, чтобы они прекратили, а мне в рюкзак мусорное ведро освободили, — всхлипывает девочка, и Минхо, прижав ее к себе, еле сдерживается, чтобы не присоединиться к ней. Можно его оскорблять, разбивать о него кулаки и втаптывать его в грязь, он вытерпит, но слезы Лилу он не поднимет. Минхо разрывает изнутри из-за обиды за нее и злости на себя, из-за собственной беспомощности и вселенской несправедливости.

— Они глупые, Лилу, многого не понимают, но ты не переживай, я с ними поговорю, и они извинятся, — пытается успокоить ее Минхо.

— Нет, не надо, — в панике просит Лилу, цепляется за его рукава, будто бы Минхо прямо сейчас сорвется к ее одноклассникам. — Они будут тебя обзывать!

— Не будут, — укладывает ее в кровать Минхо и ложится рядом. — Все будет хорошо, обещаю, никто тебя больше не обидит.

Сказать легче, чем исполнить, и хотя Лилу так и засыпает в его объятиях, Минхо глаз до утра не смыкает. Чего он только за эту ночь не придумал, но каждая его идея заканчивалась мордобоем, а учитывая, что речь о детях, он их всех отменил. Минхо задыхается из-за осознания, что сам лично вогнал себя в эту безвыходную ситуацию. Все это время он переживал за себя, думал о том, как его новые отношения отразятся на его будущем и как истинный эгоист упустил, что отвечать за них будет не только он. Их мир слишком жесток, в нем нет сострадания ни к кому и даже детям, глупо было думать, что он выйдет из этой борьбы с минимальными потерями. Его родители никогда не дарили им любовь, не защищали, вели и ведут паразитический образ жизни, и поэтому Минхо рано взял на себя их обязанности. Будучи ребенком, выросшим без ласки и заботы, он стремился сделать так, чтобы его сестренка получала от него все, что так никогда и не получит от родителей. И у него это получалось. Минхо сделал Лилу своим солнцем и шел только на ее свет. Когда другие мечтают выбраться и достичь чего-либо, чтобы реализовать свои хотелки, Минхо даже здесь думает о Лилу. В его мечтах он идет наперекор системе, поднимается на вершину, не дает Лилу чувствовать ограниченность в чем-либо, балует ее и защищает даже от ветра. Он и сейчас, фактически не имея ничего, отдает Лилу лучшее, ставит ее в приоритет и даже не съезжает от родителей только из-за нее. А тут какие-то отморозки, считающие, что они могут судить людей, травят его сестренку, проливают ее слезы и заставляют Минхо ненавидеть себя за беспомощность. Казалось бы, он не вчера родился, видел жизнь с самого ее отвратительного угла, но все еще удивляется, все никак не смирится.

***

— Я так боялся, что это случится, а сейчас не чувствую ничего, даже страха, может, я просто устал бояться? — зевает Феликс, удобно расположившийся на переднем сидении Порше. Они сидят с Хенджином в машине на холме и наблюдают за горящим сотнями огнями городом внизу.

— Ты слишком многое пережил за эти дни, и нервная система истощилась, — говорит Хенджин и передает ему банку редбулла.

— Думаешь, мы справимся? — сделав глоток, смотрит на него парень.

— Не сомневаюсь, — переплетает их пальцы Хенджин. — У нас есть самое главное, что никому не победить.

— Только не говори что это любовь, не размазывай сопли, — кривит рот Феликс.

— Я вообще-то хотел сказать я и мои кулаки, — хохочет Хенджин.

— Я лучше дерусь.

— Ты много сил растрачиваешь, а я веду бой правильно и бью точечно, — подмигивает ему Хенджин.

— Может, и меня научишь? — щурится Феликс.

— Если бороться будем в постели, то запросто, — хмыкает Хенджин.

— Люблю я тебя, хамло, — кладет голову на его плечо Феликс, а Хенджин целует его в макушку. — Никогда не думал, что стольким пожертвую из-за высокомерного мажорчика.

— Красивого, согласись, хотя ты красивее, — усмехается Хенджин. — Кстати, как закончим с твоим дружком, я набью новое тату.

— Какое же? — с интересом спрашивает Феликс.

— Как у тебя, северное сияние, — улыбается Хван.

— Я буду целовать это тату первым, — обещает Феликс и, внезапно вспомнив кое-что, рыщет по карманам. Через пару секунд он протягивает Хенджину браслет из бусинок, на которых буквы. — Это Лилу сплела. Она любит собирать браслеты из своего набора, и недавно она спрашивала, хочу ли я, вот я и попросил сплести, но для тебя.

Хенджин рассматривает браслет, а потом, растянув резинку, натягивает его на запястье.

— Почему тут собрано Yakamoz? — хмурится Хенджин.

— Только не смейся и не пизди, что я романтик, — прокашливается Феликс. — Это слово когда-то признали самым красивым в мире и, прочитав его значение, я понял, что хочу такую татуировку, — запинается. — Если обобщить, то оно означает свет луны, который при помощи работы микроорганизмов отражается от соленой воды. И вот это синее свечение воды — я. Ты же носишь на спине Мармарис, веришь в «и на суше, и на море», и я твое море. А зеленое свечение неба, северное сияние — это ты, потому что я с детства был влюблен в то, чего никогда не видел, а потом нашел это в тебе. Я твое необъятное море, а ты мое безграничное небо. Где-то там на горизонте мы с тобой когда-нибудь сольемся.

— Обещаю, не сниму этот браслет никогда, — после долгой паузы заверяет его Хенджин. — А твое северное сияние мне уже даже снится.

— С твоими возможностями ты можешь посмотреть его хоть завтра, — усмехается Феликс. — Так сделай это! — внезапно загорается. — Поезжай, посмотри, а потом покажи его мне.

— Без тебя оно мне нахуй не далось, — мрачнеет Хенджин. — Только с тобой.

— Ты не понимаешь, — качает головой Феликс. — С момента как я встретил тебя, мне уже без разницы, увижу ли я его или нет. Ты и есть мое северное сияние, Хенджин. Я был бы счастлив, если бы ты увидел его, рассказал бы мне свои впечатления, показал бы свои фотографии. Это то же самое, если бы я увидел его сам.

— Без тебя я этого не сделаю, — злится на него Хенджин, ведь у него уже есть в планах отвезти Феликса в Исландию, постоять рядом, и пока тот будет любоваться Северным сиянием, упиваться искрами счастья в его глазах.

— Даже если я никогда не смогу этого сделать сам? — насупившись, спрашивает Феликс.

— Даже так.

***

Джисон не находит себе место после их встречи в лапшичной. Минхо все только ухудшает тем, что холодно отвечает, подолгу не берет трубку и вселяет в парня панику. Джисон знает, что Минхо нужно подумать, что тот сам его об этом попросил, но тревога разъедает его, и он уверен, что он его бросит, и это неудивительно, учитывая, как все поменялось. Минхо не захочет лишних проблем и быть изгоем. Джисон не чувствует уверенности, понимает, что поступает не совсем верно, ведь в отношениях надо доверять своему партнеру, но паника не дает ему прислушаться к разуму и толкает на очередной импульсивный поступок. Зная, что не получив от Минхо внятного ответа, он не успокоится, Джисон забивает на правила приличия и утром же отправляется к парню.

Джисон, который всю дорогу еще больше накручивал себя, приезжает к его дому уже готовым разреветься, а когда Минхо открывает дверь, тянет его наружу за руку и долго выбирает слова.

— В чем дело? — нахмурившись, смотрит на него явно обеспокоенный Минхо.

— Да, я согласен, мы разные, из разных миров, я, может, и идеальный для всех, но не для тебя, — тараторит Джисон. — Но ты не можешь так поступить, ты не можешь испугаться и бросить меня. Я правда тебя люблю, я вижу тебя рядом со мной и через год, и через десять, поэтому не дай страхам победить. Пожалуйста, не отталкивай меня.

— Почему ты думаешь, что я тебя брошу? — прислоняется к стене Минхо, который так и не уснул после разговора с Лилу.

— А на что тебе время подумать? — не понимает Джисон. — Ты сказал, что тебе надо решить, что делать, и я понимаю, что ты можешь выбрать эти улицы, они важны и даже важнее меня, но я с этим не смирюсь.

— Джисон, я не ребенок, и если я сказал, что люблю тебя, то так оно и есть, — вздыхает Минхо, и Джисон только сейчас замечает темные круги под его глазами. — Я просто сейчас не в том состоянии, ты сам видел, что происходит вокруг, и я пытаюсь выбраться из этого дерьма с минимальными потерями, хотя за один день я уже словил его столько, что на год хватит.

— И что ты придумал? — осторожно спрашивает Джисон.

— Пока ничего, но я знаю, что я хочу и что должен сделать, — тихо говорит Минхо. — Во-первых, нужно перестать видеться с тобой на этой территории и вообще постараться минимизировать личные взаимодействия и общаться пока онлайн. Мы должны быть аккуратны, потому что страдаю не только я, но и моя сестренка.

— Так нельзя, ты не можешь идти у них на поводу все время! — взрывается Джисон, для которого любой разговор об отдалении как триггер. — Ты сразу же начинаешь отталкивать меня, делаешь жертвой наши отношения, но не в этот раз, — отказывается его слушать парень.

— Ты даже не дослушал, — перебивает его разъяренный Минхо. — Выключи свой чертов эгоизм, говорю тебе, моя сестра даже пострадала, а тебя интересуешь только ты сам.

— Неправда, ведь ты ничего не придумал, а я придумал, — зло выпаливает Джисон. — Я сниму нам квартиру в соседнем городе, две спальни, кухня, все отлично. Скажу предкам, что хочу жить один, они против не будут. Даже если поступлю сюда, сделаю перевод. Если ты так не захочешь, то будешь ездить на учебу на поезде. У Лилу будет своя комната, все условия. Тебе не придется возвращаться в этот дом, на это улицу, где вам не дают прохода. И нам не придется жертвовать нашими отношениями. Бояться больше будет нечего.

— Надо же, ты все за меня решил, — дослушав его, криво усмехается Минхо и потирает ладонями лицо. — Все сделал, все учел, осталось карету вызвать и усадить принцессу в нее.

— Не язви, ты же знаешь, я помочь хочу.

— Но мои чувства не учитываешь, — качает головой Минхо. — Меня не уважаешь, иначе не предлагал бы такое. Думаешь, если бы для меня это было норм, я бы сам не мог у тебя денег на переезд попросить? Мог. Но ведь не попросил же, так подумай, почему. Потому что мне милостыня не нужна. Спасибо за заботу, мы с Лилу справимся, я не планирую жить всю жизнь, думая о том, как ты меня содержал.

— Я хочу помочь, и я не смотрю на это, как ты. Я вообще не вижу проблемы, — прикусывает губу Джисон, пытаясь остановить подступающую истерику. — Твоя гордость в сложившейся обстановке неуместна, так закопай ее и прими мое предложение. Сколько еще мы будем ждать, пока ты встанешь на ноги и выберешься из этой дыры? Или мне стоять в стороне и ждать, когда тебя покалечат или изобьют до смерти?

— Оставь мне горсть уважения к себе, прошу, и больше такое не предлагай, — отрезает Минхо.

— Ты не умеешь принимать помощь, все я сам да сам, и даже пожертвуешь нами, лишь бы не казаться слабым, — разбито улыбается Джисон.

— Езжай домой, напиши мне, что покинул район, чтобы я смог выдохнуть, — тянется к ручке двери Минхо.

— Не переживай, покину, и однажды навсегда, — цедит сквозь зубы Джисон и, повернувшись, идет к автомобилю.

Главное, не оборачиваться, не показывать ему, как в глазах, прорвав все дамбы, слезы собираются. Джисон садится за руль и, только завернув за угол, дает волю чувствам. Какой же он тряпка. Он сам себе без устали повторяет это слово и еле сдерживается, чтобы не разбить себе лицо. Джисон, который учил всех друзей и знакомых не унижаться, давал советы по отношениям и обладает имиджем непробиваемого, понимает, что весь его «характер» пустышка рядом с Минхо. Он чуть ли не умолять его готов, лишь бы тот согласился сбежать, выбрал его. Конечно, легко давать советы, не будучи влюбленным, и так же легко осуждать тех, кто забывает про свою гордость и принципы рядом с объектом желания. Сейчас Джисон как раз таки влюбленный, и его не интересует, что можно и нельзя, жертвы, последствия и уж тем более своя гордость. Все, что его интересует — это парень, который, впервые ударив его, кажется, взболтнул все его мозги. Джисон от него зависимый, и вместо того, чтобы лечиться, он только увеличивает эту зависимость.

***

Феликс ходит в школу наперекор всему. Ходит, находя выведенное на своей парте «петух». Ходит, слыша за спиной змеиное «заднеприводный», купаясь в осуждающих взглядах, чувствуя себя изгоем. Он убежден, что он ни в чем не виноват, и если те, с кем он вырос, не могут принять его таким, какой он есть, то это не его вина. Чанбин больше не подходит, угрозами не раскидывается, но Феликс не сомневается, что за измывательствами за ним стоит он. В любом случае, Феликс больше никому оправданий не ищет и прощать чужую ограниченность не собирается. Минхо после вынужденного каминг аута был в школе один раз, и то он приходил поговорить с классной руководительницей Лилу и настоял, чтобы она вмешалась, иначе он вмешается сам.

Вечером Феликс стоит у Подвала, курит, набирается смелости зайти в гадюшник, в котором он не был эти дни. Он не выйдет оттуда на своих двух, но ему нужно это сделать, попробовать поговорить с парнями, напомнить им о главной угрозе, которая терроризирует их район. Утром на всех углах обсуждали, что Уджин со своими парнями избил местного пацана за отказ подчиниться. Парень попал в больницу с тяжелыми травмами и, говорят, что ослеп на один глаз. Став лидером банды, Феликс держал Уджина на расстоянии и, несмотря на то, что уступал ему по силе, пугал этого труса своим характером и непробиваемостью. Сейчас территорию Феликса никто не контролирует, парней не защищают, и Чанбин может хоть сто раз сказать, что он справляется, скоро Уджин будет делать инвалидами и его парней. Феликс вжимает ботинком окурок об асфальт, разминает плечи, собираясь уже войти, как слышит визг покрышек по асфальту и поворачивается. Минхо выходит из Доджа, громко хлопнув дверцей, достает из багажника биту и с разъяренным видом идет на парня. У него злобно искрятся глаза, челюсть плотно сжата, Феликс, который прекрасно знает друга, уверен, он пришел убивать.

— Что с тобой? Что случилось? — перехватывает его прямо на пороге Подвала Феликс, но Минхо скидывает его руку.

— Я замочу ублюдков, и похуй на все, — рычит Минхо, которого аж распирает от злости. — Лилу опять в слезах пришла, говорит, эти мелкие засранцы парты отодвигают, держат ее в изоляции, чтобы не заразиться! Сука, я знаю, что их младшие с ней учатся, и они их подговаривают, с меня хватит, — толкает дверь, и так и не успевший что-то сказать Феликс бежит за ним.

Если бы не вытащивший из-под стойки ружье бармен, то все могло бы закончиться куда плачевнее для Феликса и Минхо, которые еле успели соскочить на тачке последнего. Феликс сидит на капоте порше у реки, матерится сквозь зубы на обрабатывающего его раны Хенджина, а Минхо лежит на траве поодаль и смотрит на небо. Феликс сам написал Хенджину, попросил приехать, потому что домой ему не хочется, учитывая, какие отношения с матерью, а с таким лицом туда вообще лучше не соваться. Утром до школы они снова поругались, Чжинри продолжает искать для него лечение, и Феликс, у которого уже нервы по швам трещат, накричал на мать и попросил оставить его одного. На что Чжинри сказала фразу, из-за которой он больше и не хочет идти домой. Он знает, что вряд ли она имела эту ввиду и просто погорячилась, но ее «лучше бы у меня не было ребенка» сердце все равно рассекло.

Этой ночью Феликс точно не вернется домой. Он вновь шипит на утирающего его скулу Хенджина, и внимание парней привлекает подъехавший красный мерседес. Только небо знает, какое облегчение чувствует Минхо, увидев машину. Он не звонил Джисону, не писал и думал, что даже если тот узнает о том, что они собрались тут от Хенджина, вряд ли он приедет. В конце концов их последний разговор больше напоминал не ссору, а расставание. Джисон выходит из автомобиля, кивает Хенджину и Феликсу и, подойдя к уставившемуся на небо Минхо, как ни в чем не бывало садится на траву. Минхо большего не надо, он наблюдает за ним исподтишка и чувствует, как под ребрами искры разлетаются.

— Я вспомнил наше первое свидание, — ложится на спину рядом с ним Джисон. — Тогда ты мне хоть куртку дал, а сейчас похуй, что я лягу на росу.

Минхо ничего не отвечает, приподнимается и, сняв бомбер, протягивает Джисону. Тот улыбается и, расстелив его, снова ложится.

— Очень больно? — разглядывает его покрытое ссадинами лицо Джисон.

— Жить буду, — считает звезды на ночном небе Минхо.

— Когда уже ты перестанешь строить из себя мачо? — грустно улыбается Джисон, который уверен, что очень больно. У Минхо разбита губа, ссадина на всю щеку, и небось еще и следы кулаков под одеждой. — Когда ты поймешь, что для меня ты всегда будешь самым сильным, даже если тебя отпиздят как сегодня.

— Никогда, — Минхо протягивает руку, и Джисон, приподняв голову, кладет ее на нее. — Помнишь, тогда ты спросил, любил ли я? Я сказал, что не любил и не собираюсь, потому что любовь нужна тем, у кого скучная жизнь в достатке и бороться не за что. Я ошибался. Любовь нужна всем, а особенно тем, у кого больше ничего нет. Она единственное, за что и стоит бороться, даже когда тебе это не по силам.

— Помню, — кивает Джисон, — как помню и твое доводящее меня до истерики «не приближайся и больно не будет». Каждый раз, когда ты говорил это, мне хотелось тебя уебать.

— Я же был прав, признай это, — криво улыбается Минхо. — Ведь правда больно.

— И я буду прав, ты можешь это проверить, — глотает ком в горле Джисон. — Больно будет, если ты меня отпустишь, я тебе это обещаю.

— Не выйдет, не проверю, — переплетает пальцы с его пальцами Минхо, чувствует, как его сердце заходится. — Ты все еще моя звезда по имени солнце, и я люблю тебя, — повернувшись, смотрит в его глаза.

Джисон прикусывает губу, чтобы не улыбаться, удержать в себе распирающее чувство абсолютного счастья.

— Люблю, даже если нам нельзя, мы не будем вместе, ты меня разлюбишь, — сжимает его пальцы Минхо. — Мне плевать на то, что будет потом, я устал бояться и ждать счастливого конца, чтобы разрешить себе любить. Я просто люблю тебя.

— Скажи еще раз, — подвинувшись, зарывается лицом в его грудь Джисон.

— Я люблю тебя.

— Еще. Я хочу запомнить каждое.

— Люблю тебя.

Поднявшийся ветер разгоняет тучи, снова открывая вид на ночное небо, усыпанное тысячами сверкающих звезд. Звук воды и стрекотание сверчков дарят беззаботность и покой, и если бы не ноющие ребра и разбитое лицо, не дрожащее в груди за будущее сердце, кажется, что все хорошо. Никто и ничто им не угрожает, и переплетенные раз пальцы больше никогда не разомкнутся. Иллюзия, которой не стать реальностью, реальность, которая не щадит. Там, за чертой этого временного, созданного ими самими мира идет война, щит в которой любовь, и главное, чтобы живой вернулась она. Даже если сами они не выживут.

— Что мы будем делать, Ликси? — прислоняется лбом ко лбу парня, закончивший с ранами Хенджин. — Невозможность помочь тебе убивает меня. Я задыхаюсь из-за собственной беспомощности.

— Мы не супермены, а всего лишь подростки, — любуется его ресницами Феликс. — Ты делаешь все, что можешь, но у меня такая жизнь, и даже я сам не могу это поменять.

— Нет такой причины, из-за которой я бы отказался от тебя, но я откажусь, если тебе будет грозить опасность, — рвано говорит Хенджин. Он даже в момент их вражды на него кулаки поднимать не смел, а кто-то так легко его мальчика избивает, и Хенджина это убивает.

— Не говори так, — обхватывает ладонями его лицо Феликс, в голосе которого скользит паника. — Не делай ничего во благо мне, при этом убивая меня. У нас это всегда плохо заканчивается, — треснуто улыбается. — Ты не можешь так поступить, ты не смеешь, потому что у меня буквально никого кроме тебя не осталось. Никого.

— Это ведь и меня убьет, — ловит его руку и целует ободранные пальцы Хенджин. — Поэтому мы должны что-нибудь придумать, Ликси, я не позволю тебе стать жертвой чужой нетерпимости. И ровно так же, я не пожертвую тобой ради своей любви.

— Придумаем, мы найдем выход, только не говори про расставаться, не думай об этом, — второпях говорит Феликс, которому даже слышать такое больнее кулака Чанбина по ребрам. — Я сейчас боюсь смерти, Хенджин, раньше не боялся. Я ее даже искал, потому что здесь ждать нечего, мечтать не учат, а надежды растворяются на рассвете. Я больше не хочу умирать, я мечтаю, надежда во мне цветет вопреки всему, и все это благодаря тебе. Прошу, не говори про расставание, потому что уходя, ты заберешь у меня не только себя.

— Что мне делать с этими ранами? — осторожно касается синяка на его скуле Хенджин, спускается к разбитой губе. — Как мне стать тем, кто будет получать эти удары за тебя? Как научиться бездействию, когда больно тебе?

— Какая разница, на ком эти раны, — облизывает распухшие губы Феликс, смотрит отрешено. — У нас с тобой одна боль на двоих. Твои раны — мои. Мои будут твоими. Я обещаю, я справлюсь, — обнимает его. — Я выживу назло всем. Я со всем разберусь, только ты не уходи.

С неба срываются звезды, устремляются на огромной скорости вниз, навстречу своей гибели. Судьба человека схожа с их судьбой, ведь как иначе объяснить желание любящего сердца разбиваться на пути к любимому. Даже зная, что не дорвется, что облегчения от мгновенного соприкосновения с целью не успеет пережить и превратится в прах. Значит, оно того стоит. Погибшие секунду назад звезды это подтверждают.

***

У Феликса дома холодная война. Чжинри, которая поняла, что скандалами и агрессией на сына не повлиять, теперь примеряет роль жертвы, всячески показывает Феликсу, что он виноват в том, как ей плохо, не разговаривает с ним, и демонстративно меряет свое давление каждые полчаса. Возможно, она думает, что Феликсу плевать, что он последний эгоист, но каждый ее вздох, каждый укоризненный взгляд забирает у парня год его жизни. Будто бы Феликсу нравится быть разочарованием, делать больно матери, и тем более жить в обстановке, где воздух заряжен настолько, что чиркнешь спичкой и все взлетит на воздух. Феликс виноват, но он не понимает в чем. Эта вина сочится со всех углов, ложится на него плотным слоем мазута и кажется, что еще немного он в ней захлебнется. Ощущение, что за ним постоянно следят, на него давят, даже покупая сигареты в ларьке он стыдливо прячет глаза, и придя в себя, режется о чужой взгляд полный осуждения. Маску напускного равнодушия держать все тяжелее, Феликс рассыпается как пепел с его сигареты на бордюр, и все надеется, что следующий рассвет принесет хоть дозу облегчения.

Феликс скидывает Хенджину сообщение, что тот может подъехать прямо к дому, мама сегодня будет поздно, а сам отмывает выведенное краской со стены «пидор». Те, кто это выводил пытались его оскорбить, но Феликс настолько опустошен, что он больше не чувствует и толики того гнева, который испытал, столкнувшись с первыми посланиями. Да, он пидор, и если от стены это можно отмыть, в себе он это только растит и лелеет, пусть даже разрушает все остальное. Он добавляет в ведро моющего средства, и обернувшись на шум, видит припарковавшийся у тротуара побитый внедорожник. Феликс сразу понимает, что это по его душу, но не успевает он метнуться за стоящей у двери битой, как из внедорожника выскакивают трое парней и Уджин, и преграждают ему путь.

— Давно не виделись, — довольно скалится Уджин, пока его парни скручивают сопротивляющемуся Феликсу руки.

— Сука, че надо? — пытается вырваться Феликс.

— Ты сделал ошибку, натравил на меня городских копов, они провели обыски, но ничего не нашли, и похуй, но ты заставил мою девчонку стучать на меня, — шипит Уджин и с размаху бьет его в лицо. — Думал, победишь меня? Думал, я такое проглочу?

— Ты сдохнешь, гнида, — поняв, что ответить кулаками не получится, плюет в него кровью Феликс, пытается дотянуться до телефона в кармане.

— Это ты сдохнешь и сегодня, а мамка будет искать новое жилье, потому что закончив с тобой, я спалю твой дом, — ухмыляется Уджин и приказывает своим псам усадить Феликса в машину. — А сейчас мы поедем на речку, прогуляемся. А там мало ли, вдруг ты устал от клейма педика и утопился. Это же логичная кончина пидораса?

— И не мечтай, освободи мои руки, я тебя уебу, — нарочно громко кричит Феликс, надеясь, что кто-то из соседей выйдет, и оказавшись в машине, понимает, что двоих парней Уджин оставил у его дома. Мама сегодня задержится, но должен подъехать Хенджин и он обязательно нарвется на этих мудаков, собирающихся поджечь его дом. Даже на пороге возможной смерти, чье дыхание он уже слышит, он думает о том, что Хенджин пострадает, и снова пытается вырваться, чтобы предупредить его.

***

Хенджин сильно переживает за Феликса, даже ругается с ним, когда в очередной раз просит его не светиться на улицах и не ходить в школу. Он понятия не имеет, что ожидать от пацанов в районе, но Феликс упертый и гордый, он не слушает, и каждый их разговор сейчас заканчивается скандалом. Хенджин уже решил, что как только они сдадут экзамены, вне зависимости от их результата, он убедит или заставит Феликса сменить район и перебраться ближе к центру. Он понимает, что даже если парень согласится, нужно будет еще убедить Чжинри, но надеется, что они к нему прислушаются. Он даже сам ищет квартиру, подбирает самые доступные варианты, потому что уверен, что Феликс его помощь не примет. Сегодня они увидятся, и Хенджин рад, по телефону они постоянно ругаются, а когда рядом — нет. Ощущение, что общаясь не лицом к лицу, они мстят друг другу даже за минимальное расстояние, и все их разговоры заканчиваются скандалами. На заднем сидении подарок, и Хенджину не терпится увидеть реакцию Феликса. Феликс давно говорил, что фанат Магической битвы, и Хенджин купил им парные толстовки. У Феликса на толстовке будет его любимый Годжо, а у Хенджина Гето. Он паркует порше перед домом и, нахмурившись, смотрит на идущих к тачке двух незнакомых пацанов. Стена снова исписана, у крыльца стоит ведро, дверь приоткрыта, а Феликса нигде не видно.

— Мажорчик, а тачка хороша, дашь покататься? — играет с зажигалкой один из пацанов, пытаясь заглянуть внутрь. Хенджин с силой открывает дверцу, отбив тому яйца, и выходит наружу.

— Попробуй забери. Где Феликс? — Хенджин не выдает то, как ему тревожно, и снова поглядывает на дом, в котором не горит свет.

— Здесь его нет, — напирает на него пострадавший, но Хенджин, скрутив его, прикладывает головой о капот. Подбежавший сзади второй получает пинком в живот и отлетает на дорогу.

— Где Феликс? — нагнувшись, снова спрашивает Хенджин, и бьет парня лбом о железо.

— Уджин его на свидание на речку пригласил, под луной поплавают, — ноет парень, у которого, кажется, разбит нос, и Хенджин резко разжимает пальцы.

— Феликс не умеет плавать, — Хенджин, осознав сказанное самим же собой, пятится к порше и садится за руль.

Руки дрожат, руль выскальзывает, педаль под ногами уже вжата в пол до предела. Он успеет, он не допустит, чтобы небо утопилось в море, чтобы с Феликсом случилось страшное, ведь убийцей будет не Уджин. Это Хенджин утопит Феликса, это он своей любовью утащил его ниже, глубже, в самую бездну. Хенджин на ходу набирает Криса, просит собрать парней у реки и вызвать полицию. Хенджин ничего перед собой не видит, знаки не читает, на свет фар не реагирует. Вокруг него одна темнота, в которой кадрами все их воспоминания, весь их путь от ненависти до любви. Не просто любви, а всепоглощающей и прощающей, той самой, которая преград не боится, своего не отпускает, насилия над собой не позволяет. Любви, которой книг не посветят, песен не напишут, и если она умрет, никто и не заметит. Никто, кроме двоих, для которых она стала миром. Тем самым миром, который сейчас тает в капельках чужой-родной крови, и видит ее Хенджин на своих ладонях. Хенджину нужно успеть, нужно дорваться, долететь до Феликса и спасти их мечты, тонущие в грязной холодной воде. В мечтах Хенджина они под Северным сиянием, прячутся от дождя в объятиях друг друга, любуются гейзерами, и он учит Феликса нырять со скал в лазурную воду. В его мечтах костяшки Феликса давно зажили, новых ран никогда не будет, с его губ не сходит улыбка, а глаза искрятся радостью. В реальности у Хенджина перед глазами кромешная тьма, несмотря на скорость, не сокращающаяся дорога, у Уджина лицензия на убийство, а Феликс так и не научился плавать.