3.7
Единственное, между чем выбирал Беляк, это сначала добраться до печи, а потом к Старцу, или наоборот. Подумав, что угроза скорой смерти от огня не даст Старцу времени на споры, Беляк поднажал к самой горячей комнате на заводе.
Его план бы не сработал, если бы не уверенность Лага в его... трусости? Лаг почему-то решил, что для Беляка главное выжить. Если бы так, стучался бы он сам в пасть чудовища, которое поглощало его народ поколениями?
Добравшись до огнедышащей махины, Беляк бездумно начал крутить все переключатели. Злорадно ухмыльнувшись, когда печка начала трещать и краснеть снаружи, он перекрыл ту дверь, из которой пришел, огромной г-образной металлической палкой, которую нашел здесь же, и побежал в другую дверь. Он помнил этот коридор, помнил значок разделенного на четыре части кружка, тот самый, за которым скрывалась комната Старца.
Искать жилье учителя не пришлось. Тот, будто что-то почувствовав, уже бежал к нему навстречу. Но увидев Беляка в паре десятков шагов от себя, Старец замер.
– Почему ты тут? Я же сказал тебе!
"А ты не ко мне пришел?" – чуть не спросил парень, еле сдержавшись.
– Скоро тут все сгорит, – вместо этого сказал он.
– Знаю! У меня приборы зашкаливают. Все консервы перепортишь! Это печка отвечает за температуру всего завода!
Беляк загоготал в голос, но нежелание стать обугленным трупом вместе с Мясниками и говядиной заставило его взять себя в руки.
– Пойдем со мной. В последний раз предлагаю.
– И что мы будем делать? Смотреть на небо, есть траву и бегать от тигров? Ты не понимаешь, что за забором природа, злая и дикая? Это тебе не волшебная сказка.
– Все лучше, чем здесь.
– Нет.
– Не пойдешь со мной? – Беляк сжал кулаки, увидев, что бывший учитель имел в виду совсем другое. Они не в сказке, и они не выживут, если уйдут. – Ладно. Но тогда не мешай.
– Ты думаешь только о себе!
– А о ком еще мне думать?!
– Об учениках! Они же у тебя есть?
Беляк замер. А затем, отвернувшись, соврал:
– Никого у меня нет.
– Завод сгорит, – не унимался Старец. – Стадники если и не сгорят, то помрут с голоду, ведь из загонов есть выход только на завод, а заборы высокие!
– Ну так помоги мне их вывести.
– Зачем? Пожар ничего не изменит. Только люди погибнут.
Мясники называли себя людьми. Беляка передернуло при воспоминании об этом, и Старец, когда заметил его перекошенную физиономию, сделал шаг назад.
– Я это уже слышал. И у меня мало времени, – чувствуя характерную чесотку в черепушке, вызванную связью с Лагом, торопливо ответил Беляк и решительно прошел мимо Старца. Тот побежал за ним, прихрамывая.
– Ты не понимаешь. Они не дадут печке сломаться, а огню выйти. У них есть вот такие карточки, – Старец показал квадратную плоскую вещь, которую сначала Беляк принял за кусок бумаги, но та оказалась твердой. – Они закрывают и открывают двери. Огонь погорит в этой комнате, они составят аварийный обходной путь до дока, и все пойдет по-старому.
– Пожара не будет? – остановился Беляк, и Старец, врезавшись в его спину, просто кивнул. – Тогда отдай мне это. Я закрою двери или сломаю их.
– Ни за что!
– Почему ты защищаешь их?
– Потому что я тут живу! А ты пришел, чтобы убить тут всех. Ты не добрый мальчик, каким я помнил тебя!
– Да. Потому что ты меня оставил одного! – не давая себе передумать, Беляк со всей силы заехал кулаком по носу Старца. Тот согнулся и заскулил, а карточка выпала из рук.
Беляк наклонился за ней, тут же получив коленом по виску. Было скорее не больно, а удивительно, что учитель ударил его, защищая поработителей. Кровь в жилах Беляка вскипела. Он прошептал, слыша вдалеке неприятный звук прерывающихся гудков:
– Отойди, или я убью тебя.
– Ты в любом случае меня погубишь. Слышишь сирену? Это тревога. Сейчас сюда придут Джоны и исправят все, что ты натворил.
– Тебя в живых уже не будет, чтобы это увидеть! – заорал Беляк, брызгая слюной.
Старец усмехнулся, взял ученика за подбородок и заставил посмотреть на себя:
– Хочешь убить, убивай, глядя в глаза!
И Беляк это сделал. Старец не сопротивлялся, когда цепкие руки ученика схватили его за шею и сжимали горло. Сколько продолжалось это преступление, он бы не смог сказать. Все слилось в один долгий миг, наполненный виной, болью и, неожиданно, мыслью, что он прав. Беляк увидел, как глаза учителя, налившись кровью, потухли и стали так похожи на глаза стадников. Пустые, отражающие отсутствие чего-то за ними. Того, что Старец называл разумом, но, понял Беляк, оно называлось жизнью. Единственное, что отличало учителя и других видящих от безмолвной капусты.
Он отпустил костлявую шею, и тело Старца грудой упало на металлический пол. За шумом нервирующих гудков не было слышно глухого удара и шороха одежды. Учитель вдруг показался ученику маленьким, таким сухеньким, словно изголодавшийся ребенок.
Дыра в груди, которая всегда была, но стала больше, сейчас не сильно занимала парня. Слыша, как сирена становится громче, он, не вытирая слёз, подбежал к двери в комнату с печью и приложил к панели сбоку карточку. Руки тряслись, но ему казалось, что качается весь завод, а пол под ногами гудит. На панели появился непонятный рисунок, который Беляк очень плохо, но помнил, когда бородатый Джон копошился в ту ночь, пытаясь дать ему увидеться с учителем.
Верхние значки были крупнее остальных, и Беляк скорее не по памяти, а интуитивно догадался, что именно они ему и нужны. Когда он нажал на них, появилось окошко с надписью, увидев которую Беляк бы запрыгал от радости, не убей он только что единственного любимого человека. Он помнил эти буквы. Они означали "пароль". Такие же были на планшете Джона, и тот всегда вводил четыре вертикальных палочки. Беляк сделал так же, панель пикнула, предложив еще варианты действий. Последний из них светился красным.
Красный – цвет огня, цвет крови, цвет умирающего каждый вечер солнца, которое оставляло одинокого мальчика наедине с темнотой и мыслями. Этот цвет всегда казался Беляку злым. Парень нажал на мигающую фразу, и во вновь появившееся окошко забарабанил случайную комбинацию букв. Он сменил пароль и впервые ясно понял, что обо всем очень правильно догадался. Похвалил себя и, не глядя на пол, где лежал Старец, побежал в сторону бокового коридора. Предстояло совершить такую же процедуру со всеми дверями, ведшими в комнату с печью, а затем с последней, той, что выводила к комнате с кораблем, нагруженным консервами с мясом говядинцев.
Беляк делал одинаковые движения автоматически, а шум сирены и ищущий его кричащий разум Лага стали для него не какофонией ужасных звуков, а песней победы.
Пробежав мимо ничего не понимающих Мясников, которые, несмотря на тревогу, таскали бочки и коробки к выходу из дока, Беляк выскочил наружу. Слепящий свет резкой болью отдался в глазах, которые в момент заслезились. Парень протер их и увидел бесконечное поле, покрытое желтой травой. Место возле дверей было голым, он думал, выжженным, но оказалось, что земля там покрыта черным камнем. На этом настиле стоял вовсе не тот корабль, который показывал мысленно Лаг. Это было больше похоже на уходящую в небо железную толстую трубку, в которую, если постараться, могло бы набиться и десять Мясников. Примерно на высоте четырех ростов Беляка она была выкрашена в белый цвет с нежно-голубыми пятнами, и на лазурно-облачном фоне была практически не видна.
– Это лифт... лифт на небо, – прикрывшись ладонями от солнца, Беляк посмотрел вверх. – Его же видно из загона. Вот куда Старец смотрел, когда поднимал голову к небу, – в очередной раз поняв, каким идиотом был, Беляк заплакал. По матери, по ее девочке, по своей убогой жизни, по Зазнайке, по книге, которая попалась Мясникам, по Старцу... По всему и сразу.
Его окликнул Лаг. Он стоял у входа и не двигался, только показал, что Джоны не могут исправить то, что он натворил с печью, не могут попасть в ту комнату, и что скоро тут все взорвется. Не просто пожар, а взрыв. Это намного страшнее и злее пожара. От этих картин внутри Беляка разлилось счастье, лишь отдаленно заглушаемое ужасом, испытываемым Лагом.
"Пойдем со мной. Я тебя заберу на свою планету. Здесь тебе не выжить!" – пробивался Лаг в его мысли, которые уже блуждали вокруг вопроса, что же делать дальше. "Как пробиться в другие загоны и выпустить всех? И надо ли их выпускать? Может, лучше, чтобы они умерли, как и Старец?"
"Я уже не жив. Я убил Старца", – теперь, признавшись, Беляк ощутил горечь слёз, которые до этого были лишь реакцией тела, а теперь стали выплеском чувств.
"Я знаю", – конечно, он знал. И понимал, что Беляк не пойдет за ним.
– Уходи в свой лифт. Я запру эту дверь, чтобы они не выбрались и взорвались вместе с печкой.
"Это всего лишь один сектор, ты понимаешь? Отделение забоя, засолки и выход в док. Остальные двери открыты, они уйдут".
– Пока ты споришь, огонь бушует, – криво улыбнулся Беляк. – Если я выживу, я подожгу их всех, обещаю.
"Ты не такой", – покачал головой Лаг, но все же не решился приблизиться.
– Уходи в лифт на небо, – повторил Беляк и отвернулся.
Он думал оторвать от дерева палку и попытаться добыть огонь, как они делали это в загоне, но понял, что стены слишком высоки, а проволоки с внешней стороны не было. Мясники не хотели, чтобы стадники вышли, а потому все средства против этого были только внутри. Беляк хмыкнул, все же повиснув на высоком дереве, но оторвать лапу от векового растения, не знавшего, что такое стрижка и уход, было трудно.
Бросив это дело, парень еще раз оглянулся на завод. Низкое металлическое здание обросло снаружи зелеными растениями, а вся его верхушка была замызгана чем-то белым. Стены загонов окружали Беляка, так же, как если бы он был внутри, просто дальше, намного дальше. "Свобода – это когда просто больше места для пустоты", – вдруг понял он. Упасть задом на землю и расплакаться мешала только гордость. Мясники все еще группками покидали док, будто и не замечая Беляка. Тот вспомнил, что собирался закрыть их там навеки, и быстро подскочил.
Приблизившись к доку, парень услышал глухое гудение. Поначалу он принял его за взрыв, но спустя секунду понял, что Лаг, дождавшись дюжину Мясников, наконец, уехал с ними на лифте в небо. "Да, они даже на звезды улетают беззвучно", – со странной смесью благоговения и ненависти подумал Беляк, пытаясь сфокусировать взгляд на длинной трубе, которая то и дело терялась в облачном небе. Ее было так же тяжело разглядеть, как паутинку, протянутую меж травинок. Пока луч солнца не упадет определенным образом, и не подумаешь, что там что-то есть.
– Магия, как в той книжке, – специально сказал Беляк вслух, чтобы напомнить себе, что он настоящий и у него есть важные дела.
Но приблизившись к воротам, парень резко остановился. Перед ним стоял Джон. Как обычно, объятый в черный костюм со шлемом, делающим его неслышимым и таким неотличимым от других Мясников. Но это был хороший Джон. И он не мог поговорить с Беляком, ведь шлем заглушал звуки. Он мог только слушать. Беляк даже глаза его не видел, а потому лишь решил думать, что сейчас Джон опечален смертью Старца и немного побаивается подходить к его убийце.
Земля под ногами загудела, и здание будто тряхнуло. Почувствовав, как что-то внизу живота сжимается, Беляк присел. И понял, что ему не показалось. Стены загонов пошатнулись, и он услышал стоны страха из загонов. Спустя мгновения до ушей Беляка донесся и звук грохота. "Это и есть взрыв?" – спросил у себя парень. Глядя, как засуетились Мясники, выбегая из дока, Беляк рассмеялся в голос.
Его Джон побежал не к лифту, а к нему. Он взял Беляка за голову, и когда тот подумал, что сейчас будет придушен так же, как недавно учитель, Джон вдруг осторожно приблизил свой шлем и прижался им ко лбу парня.
– Мы уходим, – завибрировал его голос сквозь черное стекло. – Наверху есть база. Оттуда переведемся на другой завод. Я вернусь и помогу тебе с едой. Вода будет, если обойдешь весь завод. Ручей начинается за пределами твоего старого загона. Ты увидишь. Там естественная стена из серых камней. Не ешь горькие красные ягоды, это яд. Продержись без мяса несколько дней. Я постараюсь быстро вернуться, – тараторил Джон, и Беляк понимал его через слово.
– А потом? А как же... питомцы?
– Завод провалился глубже под землю. Там были пустоты, о которых мы знали, но они бы не мешали, если бы не взрыв. Все системы нарушены. Все Джоны спасаются кто как может. Кто-то успел уйти по подземным коридорам на соседний завод. Надеюсь, они доберутся... – Джон тяжело дышал, а Беляк постарался не выдать на лице обратное желание. – Питомцы максимум день посидят без еды. Они даже не заметят.
– Нет. Еда для них – самое важное. Это они точно заметят. Они испугались взрыва, им не принесут еду. Может быть, это заставит их думать.
– Они... не такие, как ты, Беляк. Мне больше нельзя задерживаться. Надеюсь, меня не осудят за связь с тобой, надеюсь, не сдадут свои же... Мы со старым Джоном решили сказать, что взрыв устроил Старец. Он умер... Онаука, об этом я должен был сказать в первую очередь, прости.
– Ничего, – почему-то Беляку тяжело далось это слово. Язык стал сухим и неповоротливым. – Я знаю. Иди уже.
И Джон, не прощаясь, убежал к лифту. Когда двери за ним закрылись, Беляк и на них тоже использовал карточку. Он не знал, работает ли смена пароля на обе стороны, но надеялся, что по крайней мере с помощью лифта ни один Мясник больше не спасется.
Заблокировав и дверь из дока, Беляк медленно, будто прогуливаясь, начал огибать стену загона.
– Обойду его, найду реку, – говорил он сам себе, тем не менее прислушиваясь. Под землей что-то гудело и вибрировало. Беляк представлял, как огонь пожирает трупы Мясников, стены, чаны с засоленной говядиной, кровати в комнатах размножения. Его лицо озарила улыбка, ставшая уже совсем сумасшедшей. – Что там Джон говорил, красные ягоды? И снова красные.
Он брел вдоль высокой каменной ограды и снова пришел к мысли, что нет разницы, на какой стороне от нее находиться. Когда был внутри, он думал, что если выбраться из загона, его жизнь изменится. Но оказалось, что снаружи тоже стены.
А он такой маленький, сгорбленный, грязный человечек на фоне огромной толстой стены, закрывающей солнце и половину мира вокруг.
*
Джоны вернулись через сутки. Они распылили газ над загонами и перевезли питомцев спящими на другой завод. Уже на следующий день каждому из клонов нашлась работа на новом месте, а на старое прилетели начальники, чтобы решить, что с ним делать. Узнав о том, что разумный питомец устроил пожар, начальники постановили забирать младенцев у матерей через три месяца после рождения и выращивать в одиночестве, кормя искусственным молоком. А всех особей забивать до наступления пятнадцатого года жизни. Подумав еще немного, они решили полностью переделать систему ведения хозяйства и перестраивать заводы так, чтобы мясо растить и размножать искусственным путем, а количество клонов уменьшить, заменив на роботов.
Через полгода их решения оправдали себя: траты на переоборудование заводов быстро окупились, мясо стало мягче, а экономия на производстве и содержании новых клонов позволила увеличить количество питомцев в загонах. Еще через год прихомы, спустя столетия разведения скота на Третьей Солнечной планете, начали поставки на другие планеты своей системы. Неокортекс, такой дефицитный и дорогой раньше, стал теперь доступен даже жителям среднего класса. Бизнес по выращиванию говядины процветал.