Глава 20
Рассвет пришёл раньше, чем сама ночь успела остыть. Ливень стоял на берегу ручья задолго до того, как небо начало светлеть, его чёрная шерсть сливалась с тенями камней, и только рыжие полосы на груди пульсировали тусклым огнём в предрассветной темноте. Он не спал эту ночь. Он лежал в своём убежище под валуном, слушая, как шумит осенний ветер в сухих листьях, и чувствовал, как в груди медленно, неумолимо растёт что-то тяжёлое, каменное — предчувствие перемен, которые уже стояли на пороге, скрипя когтями о камень.
Он пришёл первым. Это было важно. Он хотел быть здесь, когда она появится, чтобы увидеть её первым, чтобы успеть собраться с мыслями, которые разбегались, как стая испуганных мышей.
И она пришла.
Снежинка вышла из тумана не как воительница, не как целительница, а как существо из другого мира — тихое, светлое, её серебристая шерсть казалась почти прозрачной в сером свете рассвета. Она шла медленно, её лапы не шелестели по траве, и когда она увидела его, она улыбнулась. Не той лёгкой улыбкой, что была у них раньше, а другой — грустной, решительной, с какой-то древней мудростью в глазах.
— Ты пришёл, — сказала она, останавливаясь в двух шагах от него. Её голос был тихим, почти беззвучным, но он разрезал утренний воздух острее любого когтя.
— Я обещал, — ответил Ливень, и его голос дрожал. Он сделал шаг к ней, чувствуя, как земля под лапами кажется ненадёжной, плывущей. — Я готов. Скажи, что ты хочешь. Я исполню.
Она смотрела на него долго, её зелёные глаза изучали каждую линию его морды, каждый шрам, каждый след усталости. Потом она опустила голову, её усы дрожали.
— Я знаю свои законы, Ливень, — прошептала она, и он услышал в её голосе страх, смешанный с отчаянной храбростью. — Я знаю, что целительница не должна… не должна мечтать о своём. Она должна служить племени. Но я… я кажется влюбилась. В тебя. Так сильно, что это разрывает меня изнутри.
Она подняла голову, и в её глазах стояли слёзы, но они не падали.
— Сделай мне котят, — выдохнула она, и эти слова упали между ними, как камни в воду, sending ripples through the fabric of his world. — Я никому не скажу, чьи они. Обещаю тебе. Я скажу, что это был случайный встречный, одиночка, кого я больше никогда не увижу. Но я хочу… я хочу иметь частичку тебя. Когда ты уйдёшь. Потому что я знаю, что ты уйдёшь. Ты всегда был как ветер — приходил и уходил. Но дай мне оставить что-то. Пожалуйста.
Ливень замер. Его сердце колотилось так, что он слышал его в ушах, в пальцах, в корнях зубов. Он понял. Он понял всё — что она просит не просто физического акта, а частицы его бессмертия, кусочек его души, который она сможет сохранить, когда он исчезнет из её жизни, как он всегда исчезал.
И он понял кое-что ещё, что было страшнее всего — что он хочет этого не меньше, чем она. Что он любит её. Не как учитель, не как друг. Как самку, как единственную, как ту, ради которой он готов перечеркнуть все свои планы, всю свою ненависть, всю свою месть.
— Ты… ты уверена? — прошептал он, делая шаг к ней, его лапы касались её лап, их носы почти соприкасались. — Ты уверена, что этого хочешь? Со мной? Я… я никто. Я из ниоткуда. Я…
— Ты мой, — перебила она его, и её голос дрожал, но был твёрд, как сталь. — Всё, что ты есть — моё. И я хочу этого. Сейчас. Здесь.
Ливень сделал последний шаг. Их тела соприкоснулись — её серебристая шерсть против его чёрной, холодная против горячей, свет против тени. Он чувствовал её дрожь, чувствовал, как бьётся её сердце в такт его собственному. Он залез на неё, прижав её к мягкому мху берега, и она приняла его, обхватив лапами его шею, уткнувшись носом в его грудь, там, где горели три рыжие полосы.
Мир сузился до точки, где не было ни леса, ни племён, ни прошлого, ни будущего. Был только запах её — сосны, росы и чего-то дикого, принадлежащего только ей. Был только её вздох, когда он вошёл в неё, и её когти, впившиеся в его спину, не раня, а держа, как будто боясь, что он исчезнет прямо сейчас.
Это было быстро и бесконечно долго одновременно. Это было нежно и болезненно. Это было союзом двух одиноких существ, которые нашли друг в друге приют от всего мира.
Когда всё закончилось, он отошёл, тяжело дыша. Он смотрел на неё, лежащую на мху, её глаза были закрыты, её грудь вздымалась, и он знал — знал наверняка, в глубине своего существа, в том месте, где живут древние инстинкты, — что его семя нашло приют в ней. Что внутри неё, в её серебряном теле, уже начинает зарождаться новая жизнь. Его жизнь.
Он должен был сказать что-то. Он должен был объяснить, извиниться, пообещать остаться. Но вместо этого из его груди вырвался рывок, сдавленный, дикий:
— Я тебя так сильно люблю.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неуместные, истинные.
— Знай это. Хорошо? Знай, что я люблю тебя. Не как… не как цену за то, что ты дала мне. А просто. Я люблю тебя, Снежинка.
Она открыла глаза, и в них блестели слёзы, но она улыбнулась. Она хотела сказать что-то в ответ, но он не дал ей договорить.
Он повернулся и побежал.
Он бежал, как бежал от собаки, от пожара, от всего, что было слишком сильным, чтобы выдержать. Он бежал сквозь кусты, через ручей, по камням, не чувствуя боли в лапах. Он бежал прочь от берега, прочь от неё, прочь от только что совершённого акта, который перечеркнул всё, чем он был.
Он не остановился у своего убежища под валуном. Он даже не взглянул на него. Он просто бежал дальше, вглубь леса, туда, где запахи становились чужими, где не было ни Грозового племени, ни Теней, ни Ветра. Туда, где он мог быть никем. Ни Ливнем, ни Зубчиком, ни кем-то ещё.
Он бросил своё убежище. Он бросил свою прошлую жизнь. Он бросил её, оставив внутри неё часть себя — маленькое, хрупкое, невидимое зерно, которое однажды станет котятами.
И он бежал, потому что если бы он остался, если бы он посмотрел ей в глаза ещё раз — он никогда бы не смог уйти. И он должен был уйти. Потому что теперь, когда в ней росло его потомство, он был опасен для неё. Его прошлое, его ненависть, его тайны — всё это могло обрушиться на неё, на них, на тех, кого она будет кормить.
Он бежал, пока лёгкие не стали гореть, пока сердце не казалось, что вот-вот остановится. Он бежал, и в его глазах стояли слёзы, которые он не позволял себе пролить на берегу ручья.
Он любил её. И он уже ненавидел себя за то, что ушёл.