мой одинокий дом

В Мире, там, где есть дом, до родного далеко, ведь так?

Хан переступает порог своей обветшалой квартиры после тяжёлого рабочего дня. Вернее, только хочет, но сил вроде как нет. Вернее, Джисон пытается или... Просто этот дурацкий ключ не поворачивается, а пальцы и без того замёрзли, ведь так? Да, они почти не двигаются. А от любого движения их больно. Потому что холод сковал их болезнью красных роз. За это розы и попадают в ад. За то, что убивают людские души. Ломают их, словно они игрушка, сделанная из кукольного пепла. Воскресшая из детских снов. Джисон отбрасывает мысли и, наконец, поворачивает ключ в противном замке. Теперь-то он точно перешагивает порог своего дома.

Куртка в разгар холодной осени летит на вешалку, цепляясь за крючок, который когда-нибудь не выдержит и обязательно сломается под гнётом времени и его отведённой судьбой. Хан снимает обувь, оставляя её валяться под порогом. К чему её убирать на полку, если завтра в семь тридцать утра Джисон снова должен будет её надеть и отправиться на работу? Сумка остаётся лежать на прихожей, а Хан шагами-виселицами ступает по холодному полу, направляясь спальню, чтобы переодеться. Сначала одежда летит на кровать, затем на плечики и только потом на стойку, где висят остальные вещи. Надевает тапочки и тёплые носки. Потому что розы подослали ему соседа, с которым Джисон всё никак не мог ужиться.

Беря в руки телефон, даже не проверяя его с момента, как Хан вышел с работы, он идёт на кухню. Хоть и звук всегда включён, и уведомления тоже, к сожалению, насладиться поставленной мелодией, увы, нельзя. Почему? Потому что некому писать. Буквально. Хану может вечером позвонить мама или бабушка. Может коллега с работы, но только для того, чтобы что-то спросить. Это максимум. Больше ведь и вправду некому.

На улице давно темно, часы застыли на 17:17. Поэтому, включая гирлянду, что висела на шторах в кухне, Джисон немного радуется такой простоте. Голубой, зелёный и оранжевый огоньки переливаются во свете его слезящихся глаз. Отражая ту неистовую печаль, которую Хан ненавидит до боли сильно. Да так, что кости на кистях белеют от злости и обиды на самого себя. Джисон стоит заворожённо. Глядит на этот яркий свет, стараясь сдержаться. Выдыхает через нос, продолжая слушать музыку. Наушники он до сих пор не снял. Зачем? Так хоть немного веселей, хотя, учитывая его плейлист, сказать об этом будет весьма трудно.

Хан кладёт телефон на стол, чуть добавляя громкость песни, а сам достаёт из шкафа одаренным цветным свечением сковородку. Готовить Джисон не любил. Да и не получалось у него ничего толком. Простые блюда мог приготовить, но если руки доходили до чего-то сложного, то сгоревшая еда и испорченные нервы шли в подарок к ужину. Поэтому намного проще купить что-то из полуфабрикатов, почти готовое, так сказать. Тем более зарплата позволяет, и здоровье пока тоже.

Света от ночной гирлянды явно мало, поэтому, включая лампочки, что вставлены в гарнитур, Хан продолжает ждать, пока сковородка нагреется. Если честно, он даже не знает, что будет готовить. Он не читал. Главное, что это еда, а остальное неважно. Как и мысли, которые не покидают тело и голову несчастного двадцатиоднолетнего Хан Джисона. Вновь окунаясь в омут смерти, забыв про жизнь вокруг себя, Джисон познаёт все вкусы бытия. Забвение не грозит ему, пусть и пугает очень. «Счастье» — забавное слово, ведь так? Хочется взять, ощутить, узнать, какое оно на вкус. Понять, что оно вообще из себя представляет. Джисон глупый. Он думает, что счастье спрятано в поцелуях и в нежных объятиях, в мягкими словами о любви. Сковородка шипит от ожогов огня, но Хан давно не здесь. Он где-то там, за пределами бытия. Может быть, уже готовится познать всю сладость робкого небытия, а может нет.

Джисон одинок. Но не так, как одиноки другие. Кто-то одинок в толпе, а кто-то отрезан от Мира всего. Пустота Джисона заключается в полном отсутствии тепла в его жизни. Ему двадцать один, он учится заочно, работает и это — всё. Больше нет ничего. По выходным Хан разрешает себе съездить в кофейню, чтобы выпить земляничный чай и съесть чизкейк Нью-Йорк, обильно политый солёной карамелью. Так проходят выходные. Джисон продолжает погружаться в пучину неизведанного себя, а пепельница со стола кричит, что тёмным сигаретным дымом квартира давно не наполнялась. Ловя блеск манящего хрусталя, Хан топает до коридора, чтобы достать из куртки коричневую пачку шоколадного чапмана, который он любил. Который был его другом с пятнадцати лет. Пусть многие и не любят эти сигареты, основываясь на том, что вкус отвратный и стоят дорого. Джисон, не предавая собственной классики, продолжал любить так искренне то, что ежедневно убивало его. Да, он понимал это, но исправлять не хотел. Ему нравилось курить, нравилось убивать себя. Нравилось, как сигаретный дым отравлял ядом лёгкие, а руки дрожали от тремора. От выкуренной после сигареты или тревоги, которая игралась с сознанием похлеще болезни и проклятия. Непонятно. В столь юном возрасте он не думал о том, вкусные ли сигареты. Тогда они были дешёвыми, этого хватало. Хан, может быть и не начал курить нибудь проблем, которые он не в силах решить. Вернее в силах, он может это сделать. Тут вопрос в другом: а хочет ли этого сам Джисон? Здесь ответа не будет. Хан либо тему переведёт, либо просто промолчит. Скажет, что ему нужно уходить, но никогда не ответит.

Он искренне пытался сблизиться с людьми, только вот... Ошибку, которую он постоянно совершал при любом знакомстве, он никогда не исправлял. Что за ошибка? Маска. Да, он постоянно напяливал их по самые уши, затягивал настолько крепко, что шрамы оставались на щеках и красные отметины. Вот настолько всё было плохо. И все любили лживого Джисона, потому что он был идеален. Подходил под стандарты каждого, угождал всем. Разве это плохой друг? Ему можно спокойно выговориться, обсудить волнующие проблемы, а Джисон же в ответ только обнимет и нежные слова поддержки скажет. Ну разве он не идеален? Про себя мало говорит, ссылаясь на то, что жизнь у него не интересная. А людям-то всё равно. Их жалобы, нытьё послушали и уже хорошо, ведь так?

Сковородка вновь поднимает крик о том, что еда почти готова, а Джисон, стоя с лопаткой в руках, смотрит на пачку, которая лежит на столе рядом с пепельницей.

На работе есть парень, зовут И Минхо. Он хороший. Не сказать, что они друзья, да и даже знакомые. Просто хорошие коллеги. Хан работает в книжном магазине, Минхо тоже. Бывает часто, что им выпадает в одну смену. Хан заметил, что с И работать приятно. Просто он спокойный, пусть иногда они и обсуждают что-то очень импульсивно и громко. Хан не такой человек, который первым подойдёт и скажет «привет». Весьма нет. Он наоборот лучше сделает все планы на день в тишине. В книжном он недавно, поэтому привыкнуть к персоналу ещё не успел. Хотя их немного. Всего четыре человека, если учесть Джисона: Минхо, Сынмин, Чанбин. На этом, в общем-то, и всё.

Джисон принципиально не старался завести знакомых, потому что прекрасно понимал, что всё вновь превратится в порывистый ветер и запах сгнившей листвы. Хотя Чанбин частенько заводит разговоры о жизни и всяком бытие. Хану нравится с ним беседовать о Мире, о религиях и вере. О самой Вселенной. Но быть ближе боится. Джисон со всей своей никудышной смелостью может сказать, что ему нравится Сынмин. Он точно хороший парень. Ему нравятся все сотрудники, но дальше работы их отношения не выходят.

Хотя, признаться честно, в первое время Хан всё же напялил маску и отправился знакомиться с Минхо. Но быстро вспомнив, что это дело гиблое. Снял её, стал таким, какой он есть. А Минхо со временем отдалился.

И с чего вообще Джисон взял, что он кому-то нужен?

Слёзы всё же побежали венозной кровью из глаз, становясь хрустальными реками загнанной жизни. И падая в еду, они солили её. А Джисон, лишь вытирая с лёгким светом фианиты морей, накладывал кушать в тарелку. Хан — глупый человек, который всю жизнь страдает от чёрной болезни дыма сигаретных останков. Он один. Рядом нет такого человека, которому он бы мог излить душу, рассказать о том, как он боится. Как это холодное чувство жрёт его постоянно. Хан так устал от всего этого. Бросить бы всё, да исчезнуть в своей липкой детской душе. Что такое: любить? Для Джисона это всего лишь слова, которые он никогда не узнает и не познает. Ведь так? Так. Джисон любил ещё в младшей школе, о чём речь! Предательство похоже на ежедневную пытку. Такое простое, вкусное. Хан сам себя предаёт ежедневно.

Глотая еду, словно иголки ели, Джисон, стараясь отвлечься от своего состояния, смотрел ютуб. Только вот, к сожалению, он не помогает.

Выбрасывая остатки в мусор — тарелки в раковину. Джисон выключает свет на кухне и, направляясь в комнату, не думает ни о чём. В голове снова пустотная чернота. Пора привыкнуть к ней. Здесь она частая гостья.

Джисон ложится на кровать, включая светильник, а в голове только: «курить». Потому, спускаясь на лифте вниз, он выходит на улицу. Стоит двери подъездной распахнуться, как жёлтая листва, играя в салочки под ногами, начинает убегать от великого ветра, что затеял побегушки. Хан, выдыхая тёплый домашний воздух, вдыхал морозность уличной беды. Да, это снег в конце октября. Огромными хлопьями, что похожи на мягкость хлопка, пролетает между домами, деревьями. Мягко приземляется на ещё чуть тёплую землю. Вроде как тает, но в то же время тут же замерзает. Небо прохладного оттенка морского побережья, а мысли почему-то стали свободнее. Хан ёжится в чёрном худи. Достаёт пачку. Губами, аккуратненько держа бесконечность, а зажигалка, порождая огненную смерть, поджигает её. Вновь выпускает переживания в пучину невозможностей и забывает обо всём.

Ветер ласкает кожу рук, ресницы чуть трепещут, когда сигарета приземляется на холодный асфальт. Она истухает под влиянием безжалостного снега. Джисон поднимает её, доходит до мусорного бака, кидает. И забывает о курении до сна.

В квартире тихо и весьма тепло, пусть после улицы и казалось, что тут невозможный дубак. Залезая под одеяло, включив светильник вновь, Хан принялся за чтение, потому что только так он мог погрузиться в Мир счастья. В Мир, где слова «одиночество» не существовало.

Четырнадцатая страница чтения прерывается телефонным звонком. Абонент «мама» пытается дозвониться до сына. Хан смотрит секунду, две. Кладёт в книгу закладку и говорит:

— Алло.

— Алло! Тебе на ухо медведь наступил, что ли?

— Почему?

— Ты бы ещё дольше трубку брал, — восклицает женщина, Джисон молчит. — Ладно, как ты там?

— Нормально.

— Что за день произошло?

— Да ничего. Сходил на работу. Сейчас лежу, читаю. Вы там как?

— Да тоже нормально. Папа на работе ещё, я только с работы пришла. Сейчас с Хёнджином уроки делать будем.

— Ясно.

— Что говоришь?

— Ясно говорю всё с вами.

— Ага. Чем завтра планируешь заниматься?

— На работу схожу, да и всё в принципе.

— А что насчёт учёбы? Когда сессия?

— В январе.

— Понятно всё, — мама вздыхает, — Ну ладно, пошла я дальше дела делать.

— Ага, хорошо, пока.

— Да, давай.

И это становится последним разговором за вечер. Хан засыпает ближе к часу ночи.

○ ○ ○

Вновь утро. Вновь свет из окна прожигает глаза. А на улице всё бело. Снег не растаял, его наоборот, неимоверное количество в рассудке холодного октября. Джисон, собравшись, едет на работу. Пятнадцать минут на трамвае и он около книжного магазина с красивым названием «Корабль из бумаги». Он много раз задавался вопросом, почему именно корабль и почему именно из бумаги. Стоит это обсудить с Чанбином. Он опять найдёт миллионы, одно счастье и семь бед в этих странных смыслах, который не сможет найти Джисон. А Со, кажется, испытатель, что любит путешествовать во тьме. Если честно, то Хан не помнит, с кем он сегодня в смену. Только бы не с Минхо. Пусть лучше Джисон клубнику через шторм, бури и ураган повезёт. Пусть без маяка и карты, уж лучше так. Чем снова находиться рядом с этим парнем. Они не были друзьями и никогда не будут, а чем-то большим и подавно. Спустя пары месяцев работы в книжном магазине, Минхо стал казаться как-то по-особенному красивым. Нет, он не какой-то там особенный или ещё что-то. Вроде обычный, но глаза у него такие красивые. И смех заразительный. Один раз Джисон сказал, что у Минхо смешной смех, так теперь это их локальный мем. И разговору по типу: «я сегодня улыбался улыбкой», «я удивлён в удивлении», «я зол в злости» стали частыми стилями, употребляемой в речи сотрудников. А что по поводу Минхо... Джисон случайно влюбился. Возможно, всему этому и виноват его смех.

Колокольчик на двери звонко отбился, магазин уже кто-то открыл, хотя Хан опоздал всего на пять минут.

— Опаздываешь, — донёсся голос из-за кассы. Минхо.

— Прости, немного поздно вышел, — судьба — проклятая штука, любит же она поиграть с нервишками.

— Прощу, если ты сходишь за кофе. Я скину тебе деньги.

— Хорошо, я схожу. — опуская уголки губ, ответил Хан.

— Спасибо.

И, разворачиваясь вновь к выходу, Джисон слышит:

— Ты не спросишь, какой мне кофе?

— Эспрессо.

— Ладно.

Хан выходит, направляясь в кофейню напротив. Работать на главной улице города, недалеко от всяких магазинчиков, кафешек, кофейнь и ресторанов, было в какой-то степени интересно, только вот и наплыв покупателей из-за этого был намного больше. Порой так и хотелось закрыться в кладовке и не выходить оттуда до конца смены. А работать с девяти до шести не приносило никакого удовольствия для жизни. Если сегодня он с Минхо, то завтра с Чанбином, скорее всего. Ладно, просто меньше с ним разговаривать и всё. Джисон и сам не знает, куда подевалось адекватное общение с Минхо. Хан стал с ним чуточку открытее, чем с остальными, но, видимо, сам И этого не желал. Потому что однажды, когда Джисон набрался смелости и написал: «Хэй, Минхо, привет, может, сходим прогуляться?», он получил довольно грубый ответ: «Мы коллеги, Джисон, а не друзья». После этого их отношения и пошли на спад. Меньше стали общаться на работе, теперь их смены проходили фактически в могильной тишине. Хан только от нервов и тревоги сжимал руки в кулаки, оставляя на ладошках полумесяцы. Да и уставал от этого сильнее.

Но открывая дверь кофейни, вдыхая вкусный аромат кофе, Хан забыл обо всём.

— Йоу, кого я вижу, это же малыш Джисонн-и!

Крис был хорошим знакомым Хана. Он запомнил Джисона, потому что он часто приходил в эту кофейню за кофе. Вообще, Хан думает, что его коллеги явно используют его ради того, чтобы он им чашки бессмертия таскал, но не более. А Крис хороший. Он иногда скидку делает, пробивая всё как продукт, подходящий к концу срока годности, хотя это далеко не так.

— Привет, Крис! — улыбается Джисон.

— Время 9:16. А ты уже пришёл за кофе. Неужто с Минхо работаешь?

— Как догадался?

— Только он отправляет тебя за кофе в самую рань.

Джисон смеётся.

— Ты прав. Мне один эспрессо, чай с земляникой, чизкейк Нью-Йорк и круассан с фисташками.

— Чизкейк карамелью и орешками посыпать?

— Конечно, спрашиваешь ещё!

Джисон ждёт кофе и размышляет над словами Криса. Означает ли это то, что Минхо отправляет его специально, чтобы не видеть? Ведь и в самом деле, он часто просит. Иногда сам уходит, но тогда он не спрашивает, взять ли что-нибудь Джисону, потому Хану и самому приходится уходить на десять минут. Может, чуть больше.

Витрины украшены тыковками и страшными мордочками. Хан равнодушно относился к Хеллоуину. Что есть этот праздник, что нет, ситуации всё равно не меняет. Но поглазеть на красивые тарталетки и пирожные было интересным занятием. Вся тематика и украшения заставляли ненароком задуматься, что Джисон что-то точно пропускает в своей жизни. Что-то явно идёт не так. Всё похоже на сон, а проснуться страшно. Загадывать желания, когда засыпаешь — становится невыносимым. Все вокруг счастливы, живут, а не существуют. Джисон — лишь массовка в театре его жизни. Он не играет главной роли. К чему она? Интересно ли смотреть зрителю на то, как однотипно проходят его дни? Нет. Лучше заплатить побольше за билет и посмотреть действительно стоящее представление. А не то, где под тяжёлой гнётой мыслей, состоящих из полного непонимания, серых тонов и грустной музыки, где упадёт красный занавес, что ярче той крови, которая вытекает из-за упавших штор. В конце концов, они раздавят бедного Джисона. И что тогда будет?

— Что произойдёт, если я умру? — думает Джисон, не отрываясь от постера со зловещими капкейками.

Почему голову посещают вопросы, что связаны с такими темами, на которые он не хотел бы ни думать, ни вспоминать? Это слишком трудно. Закрыть бы глаза и оказаться в будущем. Узнать, что там. Смог ли Джисон собраться с силами и, наконец, исправить свою жизнь. Или же он так и утопает в слабости собственного тела?

— Заказ номер 1616 готов! — кричит Крис, а Хан давно забыл, что здесь он не просто так.

— Спасибо большое! — улыбается Джисон, забирая из рук стаканчики с кофе и крафтовый пакетик с десертами.

Хан открывает дверь магазина, а тут пустота. Даже Минхо куда-то делся. Книги молчат, стоят на своих местах. Он проходит в кабинет, отведённый для их вещей и небольших чаепитий. Во время обеда некоторые ходят перекусить в кафе, а кто-то приносят с собой. Небольшая комнатка, в которой есть кухонный гарнитур, стеклянный стол и красивый синий диван, но Джисону он не нравится. На то есть свои причины. Слева от двери вешалка для вещей, справа — выключатель. Пожалуй, это всё, что здесь есть. Если не считать такие вещи, как холодильник, чайные принадлежности, чайник, раковину, посуду. Хану нравится, что есть специальное место, в котором можно со спокойной душой отдохнуть. Потому что продавали они не только ведь книги, но и канцелярию, мягкие игрушки. Управляющий магазинчиком был славным пареньком. И Феликс нечасто появлялся, так как не особо желал вести бизнес отца. Но всё же вечерком заглядывал, чтобы забрать выручку и чеки.

Джисон видит, как на диване в их небольшой чайном кабинетике лежит Минхо. Он что, спит? Хан не понимает, но и будить не решается. Пусть спит. Всё равно только девять, покупателю пойдут часов с одиннадцати. Кофе только остынет. Джисон ненавидел эспрессо, но говорят, что он и холодный хороший. Он переодевается настолько тихо, что даже исповедь грешника покажется громче. Хан оставляет кофе на столе гарнитура берёт свой чай и чизкейк, уходя в зал. Кушать под камерами не было желания, но другого варианта нет. Сидеть там с Минхо не хочется. Да и к чему всё, если в их чайной тоже есть камеры. Просто здесь зал, оттого немного неудобно.

10:37. День проходит скудно. А Минхо наконец выходит.

Джисон погружён в составление списка на рабочий день. У него есть небольшой карманный блокнотик, который буквально с ладошку. Он купил его для того, чтобы писать туда всякие задания, чтобы не забыть. Потому что иногда память может сыграть с ним в злую шутку. Потому, записывая в первый пункт: влажная уборка стеллажа с художественной литературой, он увлечённо забыл про время. Обложка со звёздочкой была милой, Хан часто, вернее, каждый раз обращал на неё внимание, стоило только открыть блокнотик.

— Почему ты не разбудил меня? — говорит Минхо сонным голосом, а Джисон вздрагивает от неожиданности.

— Зачем? Сам же знаешь, что утром почти никого не бывает, так смысл мне тебя будить. Ты хоть немного поспишь. — не отрываясь от составления списка дел, ответил ему Джисон.

— Ты так говоришь, будто знаешь, почему я уснул. — съязвил Минхо.

— Нет, не знаю. Ты прав. Извини. В следующий раз разбужу.

Минхо молчит, словно язык прикусил. А Джисон уже дописывает, потому желает поскорей пойти выполнять поручения.

— Не извиняйся, это я должен сделать. Я после сна всегда злой, а ты, попавший под горячую руку, не виноват. Извини.

— Бывает, не извиняйся, всё нормально.

— Ага.

И Хану неуютно от этого разговора. Ему хочется уйти от И подальше. Смотреть на него больно не только из-за натянутых какого-то чёрта отношений, но и из-за симпатии, которая так громко и звонко смеётся над тем, что Джисон остался один. Внутри хрусталь разбивается, а остановить его падение никак. Впрочем, как и склеить. Приближающаяся зима даёт о себе знать. Память улыбки Минхо — болезнь на сердце. А может в голове? Хочется быть рядом. Хан не влюблялся вот уже шесть лет. Как начал курить, так и забыл про любовь и первые отношения, которые разбили его. Когда сгорели последние краски заката, уничтожая ту подростковую привязанность и осознания себя. К чему Джисон всё это вспоминает! Минута растянулась слишком долгим ожиданием. Хоть с нежностью, хоть с болью воскрешать те отвратительные воспоминания ни к чему. Это был опыт, который сейчас мешает жить. В какой-то степени.

— Ладно, пойду приберусь в художественной литературе. — нужно уйти, это Хан знает точно.

Джисон начинает уходить, а Минхо успевает только за руку его схватить. Красные реки быстро бьющегося сердца растекаются по запястью теплом. Которое хочется сохранить. Хан оборачивается на И, а у него глаза растеряны, рот чуть приоткрыт, а сам он будто бы встревожен. Только Джисон тоже не держится. Он на краешке от нервного срыва. Но Минхо отдёргивает руку, вновь показывая безразличие, и говорит:

— Где мой кофе?

— Он в чайном кабинете на столе.

— Спасибо. — Джисон улыбается и всё-таки уходит к стеллажу с художественной литературой.

Джисон идёт в чайную комнату, а позади него Минхо. Хан размышляет, наливая в небольшое ведёрко тёплую воду и каплю моющего средства. Зачем Минхо взял его за запястье? Хотел остановить? Но Джисон и так бы не пошёл, если бы он позвал его. Хан не настолько глупый, чтобы игнорировать. Может, у Минхо что-то случилось, потому он себя так и ведёт? Скорее всего. Странный он.

Книжки перебираются на свободный стеллаж. Меняя место своего хранения. То, чем они болеют, никогда не пройдёт. Книги хотят, чтобы всё вылечилось само и не затрагивая их при этом. Но только ведь болезнь самостоятельно не уйдёт. И обстановка вокруг не поможет тоже. И что же тогда делать? Но больше всего Хан сейчас хотел бы услышать ответ, почему он думает над всем этим. Разве мысли во время влажной уборки помогут ему разобраться в себе? Свет застревает болью в глазницах, а впереди ещё половина смены. Тряпка скользит по сухой поверхности, увлажняя её. Странней всего только пыль. Собиравшаяся на ней. Есть ли в этом смысл? Пыль существует, но для чего? По сути своей она только отравляет человеку жизнь. Но в то же время, если забыть про неё, то ничего не поменяется. Её станет больше, а игнорирование шире. Вот и вся проблема повседневности, похороненной в книгах, которые никогда не продадут.

Руки Джисона мокрые, а мысли достигают пика возникающих вопросов. К чему эта игра в прятки? Неужели они не могут поговорить нормально после того случая? Ведь парни были намного ближе, чем пытается думать Хан. Выстраивает стены между ними, а дома на подушке — цитадели. Джисон сам топит тротуары слезами. К чему — не знает. Оба держат дистанцию, будто ничего не было. И считать до десяти не надо, если взглянуть в глаза и найти в них ту совершённую ошибку. И отдалились они друг от друга не потому, что невидимая кошка пробежала, а потому, что импульсивный поступок с обеих сторон сыграл в злую пьесу в пустом театре. Актёры погибли на сцене. Забывая о том, что они уже давно не дети, вновь совершили ошибку, только вот ответственность за чувства так никто и не взял.

Всё так и не найдя смысла в действии, Хан продолжает протирать пыль со стеллажа той же жёлтой тряпкой, а белой — вытирать остатки влаги. Закручиваясь в великую хтонь трагичных воспоминаний, они вновь начинают грызть глотку острыми клыками правды. Разрывая и ломая трахею, перекрывая доступ к кислороду. Каждый раз вспоминая о том, что было: ноги немного трясутся, а губы дрожат. И тремор, в котором находились внутренние органы, были обречены на постоянные нервные воспоминания. Глаза небольно колит от неприятных ощущений. Точно слёзы хотят пойти. Джисон всегда будет помнить яркий смех в комнате без света, который служил освещением.

○ ○ ○

Окна покрываются водопадами, чистыми речами светлых слов. Покупателей практически нет. Буквально пару человек за прошедшие пять часов. С обеда начался такой дождь, что оповещение на телефон о приближающемся шторме пришло. Сентябрь не перестаёт удивлять. То жара до плюс сорока, то дождь с опасным ветром. Хан, скучно положив ладошку под подбородок, сидел за кассой, смотря через весь зал в окно. Там снесённые ветром зелёные листики летели в своё открытое прекрасное-напрасное. Прилипали к стеклу, но позже, словно махнув напоследок, скрывались, убегая за новой жизнью. Людей на улице нет. Никого. Абсолютно. Все так боятся дождя, но почему? Он ведь хороший, тёплый. Иногда бывает опасным, но чаще замечательный. Не будь сейчас Джисон на работе, то точно бы вышел прогуляться до магазина под дождём. Даже если бы ему и не надо было в продуктовый, всё равно бы пошёл. Потому что идти куда-то без цели он не может. Насладиться прилипшей к коже одеждой и быть настоящим. Вот что сейчас хотел бы Джисон. Но истлевшим призраком он сидит за кассой, понимая, что до конца рабочего дня ещё два часа.

Хан в смену с Минхо. Кажется, что за сегодняшний день они обсудили абсолютно всё, но было мало. Хо ответственный, не то, что Джисон. Если чётких обязанностей нет, то выполнять что-то дополнительное он и не станет. А за день парни сделали не только на сегодня, но и на завтра. И Хан порядком так устал. Он тяжело вздыхает, продолжая наблюдать за тем, как уличные фонари пародируют яркость звёзд. А лужи на дорогах отражают созвездие, созданных с помощью электричества. Дождь бил стёкла витрин, словно белоснежные руки по щекам. И создавая чарующую тишину разбивавшихся капель, существовал.

На разряжающемся телефоне у Джисона играет какое-то пианино из две тысячи десятого года. Хан не спеша подключает зарядку, продолжая скучать. Сейчас бы с Минхо что-нибудь обсудить, но его коллега прибирается на складе. Зануда.

Джисон, включая альбом «I Love you — The Neighborhood», начинает немного пританцовывать, гуляя по залу туда-сюда. Сидеть стало слишком скучно. Потому, развлекая себя хоть как-то, он, вдыхая влажный аромат приятной музыки, растворялся, как и слезы, шедшие под дождём.

— Пойдём чай попьём?

Хан пугается столь резкому и громкому голосу в его чарующей пустоте. Он дёргается, резко оборачиваясь на источник шума, когда видит чуть красного Минхо.

— Ты чего пугаешь! — а И смеётся.

— Прости, я не хотел. Идём?

— Пошли.

Джисон забирает телефон с зарядки, забивая на тот момент, что двадцать один процент — мало.

Запах вскипевшего чайника в маленькой комнате витал океаном сладости. Джисон садится на диван, ждёт, когда Минхо заварит вкусный чай. Потому что только этот человек умел делать настолько наивкуснейший чай.

— Как ты готовишь его? — задаёт вопрос Джисон, подходя ближе.

— Обычно, — улыбается Минхо, пока чистит апельсин, — Чёрный чай завариваешь и даёшь настояться. В это время чистишь любой цитрусовый фрукт. Затем на дно кружки кидаешь его, заливаешь кипятком, но не всю кружку, иначе чай куда? Стоит только апельсину, например, дать свой сок, добавляешь капельку лимона, сахара по желанию, а затем уже наливаешь заварку. И готово, — кладя две чайных ложечки сахара в чашку Джисона, заканчивая и рассказ и приготовления чая, говорил Минхо.

— Надо будет дома такой же приготовить, — берёт свою кружку Джисон.

— Чем займёмся? До конца смены ещё два часа.

— Даже не знаю, что и предложить.

— Вот и я тоже. Может, позвонить Феликсу?

— Думаешь, он нас отпустит?

— Как вариант.

— Отличная идея, тогда... — Не успевает договорить Хан, как свет тухнет. — Что это?

— Видимо, из-за грозы вырубило пробки, — в полнейшей темноте отвечал Минхо.

— Круто, — отозвался Джисон с язвительным смехом.

Освещая дорогу, парни пытались найти счётчик с пробками. Нашли, но только толку не было. Потому что у них всё было включено. Тогда, поднявшись на второй этаж, в соседний магазин, Джисон узнал, что и у соседей света не было. А значит, проблемы во всём здании. Минхо оповестил Феликса, а тот первым делом вызвал электрика, отвечающего за это здание. Он пообещал приехать к шести. Раньше не получается, всё из-за погодных условий. Парни решили закрыть магазин изнутри, но прежде Минхо сказал:

— Погоди, я схожу за кофе.

— Хорошо, я пока подготовлю место.

Минхо ушёл, а Хан принялся стелить на пол единственный плед, сверху кинув две подушки. Сидеть на диване было бы неудобно, он весьма мал, поэтому так явно лучше. Освещая пространство комнаты фонариком, аккуратно готовил их место на ближайшие полтора часа.

Мокрое чудище вошло в комнату. Хан посмеялся, светя в глаза Минхо и разглядывая, как он, промокший просто до нитки, стоял со стаканчиками кофе и какими-то десертами, что были упакованы в целлофановый пакет.

— Ты чего? — улыбается Джисон. Улыбку, которую не видит Минхо, но так хочет узреть.

— Крис сказал, что пока я добегу, всё превратиться в кашу, поэтому дал пакет. И знаешь, он явно не прогадал.

Пусть электрик и обещал быть к шести, но вот времени половина седьмого, а его так и нет. Как минимум парни перерабатывают уже тридцать минут, но ничего не поделать. Им не уйти, потому что без света здание на охрану не поставить. Феликс извинился за доставленные неудобства. Он сам не хотел ехать в книжный из-за погоды, поэтому оставил ответственность на парней, пообещав премию. Ну а парни кто такие, чтобы отказываться от премии, верно? Ещё Минхо не знал, какой кофе брать Джисону, потому взял такой же, как и себе — эспрессо. А вот что по поводу чизкейка, то И видел, как Хан приходил с этим десертом на работу, потому взял с карамелью. Джисон не оценил эспрессо, назвав его «адом», а не кофе. Горько. Потому-то сейчас, сидя в чайной на полу, они читают «Норвежский лес» Харуки Мураками по ролям.

— Думаю, нет смысла начинать с середины. — говорит Джисон. — Минхо, ты читал эту книгу?

— Нет, — невзначай пожимает плечами.

— Печально, книга хорошая.

— Давай с первой страницы тогда.

Сердце странно ёкнуло у Джисона. Свет им дарил фонарик телефона Хана, который скоро сядет. Островок пусть и пытался защитить, но силы его явно на исходе всех событий. Снова налитый остывший чай из чайника нервно согревал и успокаивал горькую жгучесть во рту. Ладошки почему-то вспотели, и пальцы тряслись. Джисон боится темноты, поэтому ему и неспокойно. Удивительно всегда то, что темноту он боялся только с кем-то. Дома он никогда не включает свет. И даже нестрашно. Что тут произошло, не знает. Но лёгкий воздух окутывает влажностью кожу, а дождь, просившийся в гости, стучал, кажется, ещё сильней. Хан, откусывая апельсинку, вытирая руки о штаны, берёт книгу, начиная читать:

— «Мне тридцать семь, и я сижу в кресле «Боинга 747»

○ ○ ○

— Почему он так плохо помнит Наоко? — спустя тридцать минут спрашивает Минхо. По ролям они читать так и не стали. Всё это время, поглощая чужой страх и неуверенность, читал Джисон.

— На то есть свои причины. — закрывает он книгу.

— Нет, ну скажи, ты же читал, ты должен знать!

— Может, потому, что на момент рассказа ему тридцать семь, а когда была Наоко, ему было девятнадцать?

— Не может же он её забыть, если она его первая любовь.

— С чего ты решил, что это первая?

— Понятно по началу. — Хмурит брови Минхо, — Разве нет?

— Не отвечу, — улыбается Джисон.

— Хорошо, — И, хлопнув себя по коленкам, затронул слишком личную тему. Но здесь, в пустоте этих прекрасных мыслей, почему-то хотелось рассказать. Хотелось и вправду довериться. Хоть и шестое чувство подсказывало этого не делать, но прямо сейчас Джисон не желал его слушать. — Ты помнишь свою первую любовь?

В горле пересохло от вопросов Минхо. Хан вдруг почувствовал себя странно. Сжав собственные ладони, сказал:

— Помню. — пауза, — А-а, ты?

— И я помню. Почему тогда Ватанабэ — нет?

— Минхо, я не отвечу тебе на этот вопрос, потому что тогда тебе будет неинтересно читать.

— Ну, Джисон, скажи, пожалуйста, — пододвигается Хо ближе.

А Хан куда-то улетел, наконец распустив свои крылья. Он смотрит в глаза напротив, вспоминая Хан, как он обжёг нёбо горьким вкусом и как согревала улыбка Минхо. Которую он старательно игнорирует вот уже две недели. Хан выдыхает нервно, а секундное молчание накрыло обоих тишиной. И фонарик на садящемся телефоне начинал мигать. Джисон смотрит на Минхо и боится. Так глупо и так нелепо ощущает, как внутри колется сердце и старые, такие забытые чувства в те далёкие пятнадцать лет стали плыть в крови вместе со слезами воспоминаний. Холодный свет от телефона слабо подсвечивает черты лица Минхо, а Джисон, кажется, впервые замечает его родинку на носу. Или же он её уже разглядывал во время разговора? Зачем сейчас он снова смотрит? Почему Минхо молчит? Хан дышит прерывисто, когда взгляд И медленно опускается на чужие губы. Минхо ещё чуток пододвигается, а Джисон полностью теряет рассудок. Он, мягко прикоснувшись кошачьим поцелуем, целует губы Хана. Словно сам не осознавал, что делает. Потому, мгновенно отстранившись, заглянул в глаза. А Джисон, улыбаясь ими, положил на колено его свою трясущуюся ладошку, вновь прикасаясь горячими губами к Минхо. И только всё тот же горький вкус стал окутывать не только рот, но и лёгкие, которые, казалось, готовы были лопнуть от волнения. Внутри скрутило органы в канат, а сердце, бившееся о грудную клетку, впервые спустя столько лет почувствовало тепло. И, отдавая последние удары в пустоту, окрашивало щёки Джисона в красное созвездие потерянных огней. Призрачные касания чужих губ до сих пор горят остатками пожарища на холодеющих губах.

Останавливаясь, Хан кладёт свою руку на щёку Минхо, чувствуя его дыхание на своём лице. А Минхо, выдыхая сомнения, вновь поцеловал, даря магию.

— Горько, — тогда сказал Джисон.

— Мягко, — тогда ответил Минхо.

Джисон вновь прикоснулся к губам Минхо, желая получить ещё один горький поцелуй. И получил его. И тёплые ладони под одеждой на спине, и сбитое дыхание, и затёкшие конечности. И то, как, закрывая глаза, они погрузились во тьму, потому что телефон окончательно сел и островок со светом исчез. Он не смог их охранять. И потому настал конец. Но Джисон тонул в том моменте. Буквально утопал, когда пальцы Минхо немного надавили на позвонок, а Джисон, не удержавшись, издал мычание. От которого Хо остановился, сверкая глазами-звёздочками. А после с ещё большей жадностью припал к и так зацелованным губам.

И Джисон подумал, что они смогут стать нечто большим, чем просто коллеги. Пропустив этап друзей, станут парой. Потому что Минхо дал надежду ещё тогда, когда уснул в чайной комнате на синем диване на груди у Хана.

Вот только на следующий день, написав с предложением погулять, Джисон получил максимально понятный ответ. Они коллеги, а не те два парня в вечернем дождливом дне осени. Когда из-за отключившегося электричества они раньше закрыли магазин. Шутили, читая книги под фонариком. Как целовались, а после спали до восьми часов, потому что только тогда пришёл электрик. Хан помнит, как получил за тот день премию. И потерял искру счастья. Они сожгли всё, что было в тот день. Казалось, что вот она — бесконечность. Только вот это была ошибка.

○ ○ ○

С того момента прошёл месяц, и именно после этого всё стало плохо. Джисон и раньше чувствовал себя одиноко из-за отсутствия важных людей в его жизни. Например, кто бы это мог быть? Брат Хёнджин или мама? Из колледжа он ни с кем не общается, так как на заочном обучении мало с кем успел познакомиться. Если раньше ему было всё равно и абсолютно наплевать, но почему сейчас Хан изредка проверяет их диалог, который закончился ещё тогда? Глупая любовь. Мешает.

Хоть другие и не замечали изменения в их отношениях, для парней же это было подобно обуху, ударившему по голове. Отбрасывая тень страха, Джисон протирает всё ту же полку, думая о том, что это отравляет его. Стоит поискать новую работу. Хотя расстояние и зарплата его полностью устраивают, и менять что-то нет желания. Да и с Минхо он нечасто в смене, за неделю может два — три раза всего. Когда больше, если кто-то просит подменить. Уходить отсюда не хочется, но и работать с Минхо тоже.

На улице снова снег, а Хан без шапки. Они с Минхо выходят из магазина. Хо закрывает его, а Джисон ждёт. Чего ждёт, сам не знает. Просто убедиться, что Минхо всё же правильно повернёт ключ. Свет тёплых лампочек согревал замерзающие уши. А снег, летя огромными хлопьями, заваливал людей и мир вокруг. Яркие вывески магазинов напротив привлекают внимание, а прогуливающиеся люди кажутся призраками бытия. Но даже несмотря на это, стоять вот так под падающим снегом всё же прекрасно. Сейчас так хорошо. И наушники в ушах готовы начать проигрывать музыку, как только парни разойдутся.

— Пока, — поворачивается Минхо, когда, засовывая ключ в карман, смотрит на Джисона.

— Пока, — Хан видит, как нос покраснел настолько, что родинка исчезла за краснотой кожей.

Джисон разворачивается и уходит к своей остановке. Он снова врёт себе, опять обманывает себя. Включает музыку, желая отвлечься, и совершенно не знает, что ещё пару мгновений Хо смотрит ему в след.

Свет в квартире цепляет за живое. И Джисон устаёт от этой яркости. И как это выключить — совершенно непонятно. Закрывая замёрзшими пальцами дверь, он идёт в ванную, моет руки. После идёт в спальню, переодевается. Свет не включает на кухне. Только гирлянду. Кушать не хотелось, с обеда сытый остался. Сейчас бы только чай попить. И, наливая в чайник воду, он ставит его кипятиться. Курить в съёмной квартире было нельзя, но если открыть окно нараспашку, то ведь никто и не узнает? И потому Джисон, разрываясь в клочья, достаёт коричневую сигарету из пачки. Прикуривает, бесстыдно выбрасывая спичку в окно. Она летит с девятого этажа вместе со снегом. Перекручивая ленту истлевающего дерева. Дым окутывает разум рационализмом. Показывает, как правильно. Как поступить. Сердце так просит покоя. Буквально умоляет отпустить Минхо и собственные обиды. Но мозг твердит только о том, что влюблённость эта правильная, а проблемы решатся сами. И почему только не наоборот? Джисон верит, что всё-таки когда-нибудь он обязательно справится. Бросит курить, уедет куда подальше. А пока он отказывает и небу, и солнцу. Отказывает Дождю, потому что это выбор Хана. Всё в этой жизни есть выбор и выбором Джисона — страдания. Его это не устраевает, он пытается исправляться, но не получается. Возможно, что если бы он перестал отказывать Солнцу и Луне, то всё бы давно стало хорошо. Умер бы с концами, а не тянул бы смерть за поводок, как тянет сигарету на губах.

Слыша щелчок чайника, тушит свою отравляющую бесконечность о снег и выкидывает. Наливает чай под тусклым светом гирлянды, уходит в комнату. Здесь также не включая лампы, открывает ноутбук, чтобы посмотреть что-нибудь интересное, но стоит только видео загрузиться, как вибрация телефона останавливает от просмотра. Мама.

— Алло? — отвечает Джисон.

— Привет, ну что, как дела?

— Да нормально всё.

— На работе как?

— Покупателей много было, выручка сегодня хорошая. У нас ещё снег идёт. У вас есть?

— Да, был, но растаял в обед. У вас что, до сих пор есть?

Хан повернулся к окну, где мягкие хлопья продолжали лететь, разрушая моменты жизни.

— Да, у нас до сих пор идёт.

— Ну, значит, и у нас завтра навалит. Как на работу поеду?

— Я не думаю, что его будет много.

— Ну да, наверное. — пауза, — А мы вот с Хёнджином уроки только сделали. Ушёл в телефон играть.

Хан усмехнулся.

— Понятно всё с ним, он как обычно.

— Ну а что ты хочешь от одиннадцатилетнего ребёнка? Ему вот только что и надо, так это только телефон да и только.

— Рано или поздно надоест.

— Надеюсь, а то слушать о том, как он там кого-то убил, упаси Господь, уже устала.

— Понятно. Папа что делает?

— Спит. После работы только вернулся.

— Ясно.

— Ну да, как-то так. Ладно, пошла я.

— Хорошо. Давай.

— Ага, завтра позвоню.

— Ладно.

Видит взрослый Джисон, что тише становится его шёпот, и голос дрожит. Выдыхая страх, отвлекаясь от мыслей, включает видео с паузы.

○ ○ ○

Новый день. А может, старый? Всё тот же, в котором застрял Джисон. Всё та же петля. Просыпаясь, чувствовать себя чужим и словно лишним в этих четырёх стенах не кажется чем-то странным. Наоборот, всё как всегда. Джисон хочет спрятаться в этой квартире, жить в коконе из одеял, слушать белый шум и ничего более. Но нужно вставать. Откинуть одеяло и пойти собираться на работу. Хотя делать этого максимально не хочется что с того, что Джисон ходит туда разве есть в этом смысл? Для чего он продолжает жить? В его жизни нет абсолютно никакого смысла, Хан просто есть. И если его не станет, ничего не изменится. Один шаг, чтобы изменить жизнь. Только вот куда шагать-то? Вперёд — прямиком в обрыв, чтобы улететь в напрасное далёко? Или же назад, — чтобы упасть на землю? Куда правильнее? Мысли тихим шёпотом доводят до слёз ещё даже не проснувшегося Джисона. Он до сих пор лежит в кровати, но успел возненавидеть свою жизнь настолько, что ни одно тепло не способно его согреть. И самое, что удивительное, так это то, что себя Хан не ненавидит. Он есть и всё. Не сказать, что любит, но и не любит тоже.

Всё же поднимая тело с кровати, закрывая глаза из-за резкого подъема, держится за тумбочку, садясь обратно. Некогда он видел мир таким, какой он есть, а теперь чернота окутывает пространством тлеющего пепла. Ведь только он знает, что значит сгореть дотла. И Джисон, по всей видимости, горит тоже. Холодными ногами по тёплому полу Хан идёт в ванную, проводит там пять минут от силы. Глотает йогурт со злаками, а после одевается на работу. Минусовая погода ударила по голове обухом, разбивая череп на маленькие осколки. Настолько сильно, что чёртова бабочка торчит с другой стороны всем напоказ. В трамвае пусто сегодня, что удивительно.

Магазин вновь открыт, Хан вновь опоздал.

— Хан! — доносится до его ушей тяжёлый и возмущённый голос.

А Джисон, промёрзший до самых костей, шмыгая носом, тянет длинное «А?»

— Что значит: «а»? Я тут тебя жду уже столько времени! — возмущается Чанбин. И Хан знает, зачем он его ждёт. Всё ради того, чтобы начать чаи гонять. Пока все в их коллективе любили кофе, Джисон и Чанбин страдали по зелёному чаю с женьшенем.

— Прости, задержался, — снимая шарф, отвечал Хан.

— Так и скажи, что ты просто хотел подольше поспать!

— И врать не стану, — смеётся Джисон, завязывая улыбку на лице, как недавние шнурки на сапогах.

— Идём чай пить, он уже давно вскипел. — зовёт в чайную.

Джисон улыбается почти искреннее, переодевается, а после, садясь на диванчик, который так и пахнет тем вечером, вспоминает, что хотел спросить про название магазина.

— Слушай, Со, — грея руки о кипящую пожаром кружку, начал Джисон, — Ты никогда не задумывался, почему магазин называется «Бумажный Кораблик»?

— Задумывался. — ставит он кружку на стеклянный столик, — Хочешь узнать моё мнение?

— Да.

— Я думаю, что, во-первых, то, что мы продаём — бумага. И потому бумажный. Но вопрос в другом: кораблик? Почему именно он? Но всё оказалось проще, чем я надумывал себе. Бумага — это путь, корабль — исполнение. Без бумаги не будет корабля, без корабля не будет смысла. Я отношу это к тому, что часто человек имеет бумагу, но не делает из неё корабль. Спросишь: почему? Я отвечу, что человек боится. Он ведь не умеет делать кораблики, вдруг не получится и что тогда? Он просто испортит бумагу. А так она вполне могла лежать себе спокойно и продолжать ждать времени, когда человек, который не умеет и не желает учиться кораблики, всё же воспользуется. Понимаешь?

— Не совсем.

— Хорошо, объясню по-другому. Представь: у тебя есть крылья, которыми ты никогда не пользовался. Они летать умеют, ты — нет. Тебе нужно воспользоваться ими, чтобы отправиться в то место, где ты будешь по-настоящему счастлив. Но ты боишься, потому что никогда не пробовал летать. И потому, постоянно откладывая момент на исцеление и обретения истинной гармонии, ты продолжаешь жить в агонии. Теперь понимаешь?

— Теперь да.

— Кораблик не поплывёт, если ты не сделаешь его.

Допив чай и помыв кружки после себя, Хан ушёл наводить порядок в зале, а Чанбин пробивал товар покупателям. Циферблат давил на кисти, только вот стрелки на нём двигались настолько медленно, что казалось, снег быстрее летит за окном. Начинается зима, начинается посмертное давление тишины. И вечность загнанных мыслей. Хан должен расцвести по весне, но расцветёт только цветок его болезней.

Работать с Чанбином хорошо. Они понимают друг друга, помогают. И часто болтают о бытие жизненном. Со — глубокий человек, так думает Джисон. Ещё не было ни одной темы, которую они не разобрали. Во всём ищут нечто большее, чем то банальное объяснение, которое знают все. Порой пусто от этих обсуждений и дальнейших мыслей. Словно ночи длинней становятся, когда, сидя за столом одинокой кухни, Хан размышляет над всем этим ещё раз. Порой чёрные ветви их разговоров настолько проникают в сознание Джисона, что он теряется в мещанском лабиринте прямиком на работе. Выполняет работу, а взгляд — пуст. Его словно не существует.

Двадцать минут до закрытия, никого нет вот уже тридцать минут. Хан сидит за кассой, читая какую-то книгу. У неё повреждены страницы, потому пришлось списать, а Джисон только и рад тому, что сможет бесплатно забрать такое хорошее чтиво. Да, испорчена, но своей ценности от этого она не потеряла. Чанбин отдыхает на диване в чайной комнате, но, судя по шуму, он явно там с кем-то болтает по телефону. Свет в некоторых отделах уже выключен. Оттого полумрак, что окутывал тёплым одеялом болезни роз — не пугал.

Звоночек колокольчика заставил оторваться от книги. Не поднимая взгляда на покупателя, Хан кладёт закладку в страницы, чтобы позже вернуться к абзацу, но потом всё же встречается с до боли знакомыми глазами. Если перед Джисоном будет тысяча людей, что будут смотреть на него миллионами глаз, среди всей толпы он узнает одни любимые. От которых нутро окутывает страх из-за боязни того, что они никогда не станут ближе. Между ними звёзд мириады. И как ни старайся, сократить их расстояние не удастся. Минхо, сверкая своей недосягаемостью, смотрел на Джисона красотой соединённых созвездий и красными щеками.

— Привет, — говорит запыхавшийся Минхо.

— Привет, — томит Джисон.

— Чанбин в чайной? Я пройду?

— Да, там, проходи.

— Спасибо.

Ну и что это? Почему Минхо тут? Джисон старается не думать, только вот выходит плохо, всё бессмысленно. Он вновь открывает книгу и начинает тонуть в океане букв. Да и пришёл он Чанбину точно не для того, чтобы Хана увидеть. Придумывает себе тут. А между тем свет солнца стал больше угасать. Теперь от темноты спасать их будут только вывески ветрин.

Проходит примерно минут десять, когда Минхо выходит. Чанбин вновь начинает с кем-то болтать, а Джисон думает, что пора закрыть дверь в эту толщу чужих и случайно подслушанных разговоров. Хан не поднимает головы, хотя прекрасно знает, что прямо сейчас Минхо стоит напротив кассы. Слишком неуютно вот так встречаться. Хо приходил к Со, так чего сейчас стоит тут? Можно он просто уйдёт? Иначе Джисон не выдержит. Он и так слишком много думает о нём. Можно хотя бы пару дней в неделю они никак не будут пересекаться. Хан чувствует, как болезнь замораживает его руки. Сейчас так хочется поднять глаза...

— Что-то случилось? — спрашивает Джисон.

Минхо двадцать пять и он не верит в любовь.

— На улице минус пять.

— Ого, так холодно? — удивляется Джисон. Актёр из него плохой. А ведь сегодня он решил не надевать шапку, ссылаясь на то, что вечером погода не поменяется. Хотя утром это не мешало ему замёрзнуть.

— Сам в шоке, пока дошёл, думал, что щёки отморожу.

Джисон смеётся.

— Хорошо, что они на месте, а то как без них? — Хан больше не знает, что сказать.

— У тебя есть шапка?

— М? — не понимает вопроса Джисон.

— Шапка говорю у тебя есть?

— Нет, утром было всего минус один, решил не брать.

— Дурак. — отворачивая голову, Минхо улыбнулся. Джисон заметил буквально на одну секунду, а на душе уже спокойней стало.

— Чего обзываешься?

Минхо снял с себя шапку кладя её на стойку.

— Возьми, тебе далеко до дома.

— Тебе тоже не близко.

— Я на машине.

— Ладно, — берёт шапку в руки Хан, — Спасибо.

— Я послезавтра работаю, вернёшь.

— А ты два дня как ходить будешь?

— Я же на машине, не замёрзну.

— Уверен?

— Вполне.

— Хорошо.

Минхо вновь улыбнулся разговору, который тянулся как икота — бесконечно. Но после, развернувшись и сказав короткое «пока» ушёл. Ушёл, лишь только колокольчики, звонко отбив друг от друга, крикнули о том, что Хо испарился из этого пространства. Покидая бумажный кораблик.

А между тем снег так и валит вечностью выплаканных слёз. Джисон и Чанбин закрыли магазин и разошлись в разные стороны. Со идти до дома десять минут пешком, Джисону пятнадцать минут на трамвае. Словно вдыхая одиночество, пропитываясь теплом от шапки Минхо, Джисон шёл на остановку. Под ногами хрустят кости снежинок, а в карманах собственные пальцы. Зачем Минхо это сделал для чего он отдал шапку? Он даёт лишние надежды Джисону. Совершенно ему ненужные. Но возможно, что Хан даже рад этому. Потому что и вправду тепло. Мёрзнут только нос и щёки, а вот ушам тепло. На них словно кто-то что-то шепчет, оттого приятно. И... мороз больше не кажется таким большим, настолько пугающим. Но если подумать, то Минхо мог дать шапку совершенно из вежливости. Он очень добрый, это Хан заметил ещё давно. Поэтому не надо тут выдумывать глупые сомнения.

Джисон вновь в квартире. Он снова не включает свет, только гирлянду в спальне и в кухне. Он снова пьёт только чай, после выкуривает сигарету сквозь окно. Открывает книгу, готовясь прочитать пару глав. Опять звонит телефон, опять абонент «Мама».

— Алло?

○ ○ ○

Возможно, что именно сейчас Джисон поступает очень импульсивно, когда, написав Феликсу, спросил, где живёт Минхо для того, чтобы отнести ему шапку. Дорога заняла пятнадцать минут на трамвае совершенно в другую сторону от работы. Живут они друг от друга далеко, это не судьба. А лишняя преграда, которую придумывает Джисон. Ветер на улице никак не может утихнуть. Гоняет бедные снежинки из одного угла в другой. Закат подкрадывается к горизонту смерти. Первая звезда, что одинока настолько же, как и Джисон, готовится украшать небо своим холодным свечением. Все самые сокровенные места сознания сейчас настолько белы, что иголка снежного октября готовится проткнуть ту болеющую розу внутри организма. Джисон натягивает шарф как можно выше, когда выходит из вагона, а снежный вихрь сносит его. Скоро всё растает, тогда к чему такие меры сейчас?

Сто первая квартира ждёт, когда Хан осмелится постучать. Только вот страшно очень. На лестничной площадке пахнет ужасными духами с розами, Хан будто в прошлое попал, в квартиру к бабушке. Где, открывая саквояж со старыми вещами, украшениями, книгами и фотографиями, первое, что встречало, так это отвратительный запах этих самых духов. На подоконнике стоят цветы, которым явно плохо. Видимо, их вынесли сюда, потому что они не нужны. Джисон похож на эти цветы, он тоже не нужен.

Стук — раз. Стук — два. Стук — три.

Стук — четыре — собственное сердце.

— Кто там? — и это женский голос.

— Я Хан Джисон, коллега Минхо.

Дверь открывается настолько бесшумно, что можно было услышать разбивающийся хрусталь внутри у Джисона. Когда пред ним предстаёт красивая девушка с длинными и чёрными, как одиночество Хана, волосами. Она и вправду прекрасна. Сердце даже защемило или это рвущийся миокард. Он не знает. Просто нелепо глядит в её ужасно карие глаза. Сейчас больше всего хочется уйти и больше никогда не приходить. Уволиться к чертям собачьим и забыть про поцелуй и парня с волшебным именем И Минхо.

— Привет, сейчас я его позову! — улыбается девушка. А Джисон успевает заметить, что одета она по-домашнему. И вариантов два: либо она здесь живёт, либо она здесь с ночёвкой.

Минхо выходит в мягкой на вид хлопковой серой футболке. При виде таком захотелось обнять. Но это явно лишнее.

— Привет, — выглядывает Минхо удивляясь, когда видит Джисона. Что явно был продрогшим до костей. Его красные щёки и нос выдавали с поличным, — Ты чего тут? — не то, чтобы Хан надеялся после зайти на чашку чая, но всё же думал, что в квартиру его пустят, чтобы он не стоял на лестничной площадке, обвитой холодом и чужими духами. Джисон чувствует себя школьником, который пришёл к другу, а вместо добрых слов он слышит, что дружбе конец и перед ним захлопывают дверь. Как отключить все эти чувства?

— Привет, я-я, — заикается, — я шапку принёс. — протягивает в небольшом пакетике он её. — Я не постирал, потому что не знал как, поэтому сделаешь это сам, хорошо?

— Я же говорил, — беря шапку из холодных рук, — говорил, чтобы ты на работе отдал.

— Я подумал, что это будет некрасиво, потому привёз сегодня. Извини, если испортил вам вечер и доставил неудобства. Я пойду. — так больно улыбнулся Джисон.

— Ты ничего не испортил, мы соседи, Черён сидит в своей комнате, я в своей. — почему-то разнервничался Минхо.

— Всё равно, мне пора, встретимся на работе. — быстро сказал Джисон. Хотел было закрыть дверь, но Минхо его остановил.

— Погоди, зайди на минутку.

— Мне пора, правда... — не успевает договорить.

— Джисон, зайди, пожалуйста.

Хан опускает голову к порогу, перешагивая его. Минхо уходит, а Джисон чувствует, как в этом доме приятно пахнет. И прибрано. Пол чистый, ремонт приятный. Тут хорошо. Думая о вечном, Хан понимает, что квартира весьма хороша. Размышлять о Хо он не хочет. Слишком. Но только вот спустя каких-то жалких трёх минут приходит Минхо. Он держит в руках небольшой пакетик, а после протягивает его Хану.

— Что это? — принимая подарок, шмыгая носом, спрашивает Джисон.

— Апельсины. Придёшь домой — сделай чай, который делаю я. Иначе заболеешь.

— Спасибо. — нелепо поклонившись и помахав рукой, Джисон вышел из квартиры.

И как это выключить? Как выключить эти чувства? Почему они есть? Джисон второй раз в жизни полюбил, а тут такая глупая ситуация. Минхо тогда просто решил попробовать, поддался моменту, не более. А что Джисон? А Джисон, которому и без того уже нравился Хо, ответил. И потому сейчас вынужден страдать. Хоть считай до десяти, хоть не считай. Всё без толку. Любовь обрывает крылья Хана. Почему она так поступает? Или же Джисон просто боится начать ими пользоваться? Скорее всего, так и есть. Но ведь болит недостаточно сильно для того, чтобы что-то менять, ведь так? Просто надо отпустить, так станет легче. Пора перестать сутулиться. К чёрту сдерживать себя, когда нет шанса на выздоровление, ведь так? Джисон может быть счастлив и один. И даже если ночи стали длиннее, а дни недели будто выросли. Год точно превратился в два. Зачем Джисон отрицает факт своего счастья? Холодно думать об этом. И слёзы, что текут по щекам — морозные. Как ни старайся на сломанном пианино не поиграть.

Хан вздыхает, решает прогуляться пешком и отпустить всё, что накопилось. Пора стать счастливым.

Улица будто отражает всё то, что есть на душе у Джисона. Серые панельные дома, дети в красных шапках и Хан с красными и такими красноречивыми речами бесконечных сожалений. Он разрушает идиллию собственного одиночества, когда вот так шагая по тротуару, пытается понять, что то ему рассказывает. Жаль, что не всё в этой жизни подвластно объяснениям. Может, если бы люди знали ответы, жить было бы проще. Хан обращает внимание на сонные деревья, которые не проснутся до весны. Хорошо быть растением. Ты есть и нет ответственности. Чудесно. А вот Джисону пора бы её взять и отпустить. Они поцеловались в сентябре, а в конце октября Хан всё ещё думает об этом. Такое бывает, что человек целуется без чувств. И интересно только одно: что он чувствует в этот момент? Может ли тот, кто прикасается к чужим губам, ощутить тепло и яркость смысла жизни? Интересный вопрос, на которой Хан не знает ответ. Он никогда не целовался просто по мотиву. Всегда только с чувствами. Потому что они важны. Что интересно, чувствовал Минхо. Наверное, Джисон никогда не узнает.

○ ○ ○

Прошла неделя. Сегодня двадцать пятое октября, сегодня идёт снег. За время, что утекло забытыми тенями прошлого и упорхнуло бабочками в небытие. Снег таял раза три, но выпадал всё новым количеством осадков. Один раз Джисону пришлось добираться до работы пешком, потому что трамвай, на котором он ехал, внезапно сломался. Не сказать, что это прямо-таки обрадовало его, но прогуляться по склизкому и таящему снегу почему-то было приятно.

Сегодня Джисон снова на работе, снова в смене с Минхо. Но в этом нет ничего необычного. Чувства потихоньку притупляются, если запрещать их себе чувствовать. Потому, смотря на Хо, больше не возникало желания поцеловать, только если обнять... крепко, так, чтоб кости хрустнули. Но и это Хан старательно игнорировал.

Утром, как обычно, по кружке кофе, но только Джисон хотел чай. Минхо попросил сходить за кофе, а Хан добрый, поэтому пошёл. Снег больше не тает, лежит себе довольный, но такой грязный. Люди бегут, суетятся, всегда так? Небо затянуто отказами человеческих голосов. И возгласы, и разные проклятия не в праве изменить затмение. Джисон шагает до кофейни, в стёклах разглядывая самого себя. Шум города так надоел. Джисону бы поспать часик — другой, а не работать здесь. Силы в последнее время точно на исходе. Ещё немного и не только выгорание догонит быстрыми мыслями картофелинами. Почему именно картофель? Потому что проклятие. И болезнь.

Хан заказывает кофе и ждёт около стойки. Сегодня Криса нет, в смене Чонин, а этот парень не особо-то разговорчивый. Если у него какое-то необычное настроение, то может пожелать даже хорошего дня. Но обычно: «Спасибо за покупку, приходите ещё» — на этом всё. Крис рассказывал, что этот малец просто боится общаться с людьми. Ему недавно девятнадцать исполнилось, а в социуме появлялся только если школу считать. Вот и пошёл перебарывать страх в свободное от учёбы время.

Джисон купил Минхо эспрессо и фисташковый круассан, себе же только чизкейк. На этом и пошёл обратно в магазин. Те же виды, другие люди. Искать искру, сжигая вокруг себя всё — правильно? Хан открывает двери книжного, а резкий запах апельсина и корицы уже пробивает нос сладостью аромата. В первые секунды Джисон даже теряется, но после уверенными шагами проваливается вглубь, открывает дверь в чайную, а там, преломляя свет и разделяя надежду на разные аспекты жизни, Минхо готовил апельсиновый чай для Хана.

— Я тебе кофе купил, а ты решил чай попить? — раздеваясь, спрашивает Джисон.

— Это тебе чай.

— Спасибо, — единственно, что чувствует Джисон, когда щёки начинают наливаться волшебством летнего рассвета. Вишня на щеках цветёт сладко-кислыми ягодками, отдавая всю суть цвета Джисону.

Сидя в маленькой чайной комнате, запредельно близко друг к другу, Джисон навсегда старался запомнить горячий чай, который обжигал стенки сердца. И язык из-за резких глотков. Минхо мирно попивал свою отраву рядом, а Хана уже от запаха этого кофе начинало тошнить. Воспоминания тому виной. И каждый раз, когда Минхо случайно касался его, Хан краснел при нём, как клубника в летнем саду от солнечного света.

Джисон заметил, что сегодня Минхо в приподнятом настроении. Не то, чтобы оно у него всегда плохое, нет. Просто обычно Минхо сдержан, а сегодня болтает без умолку. Что с клиентами, что с Джисоном. Улыбается, советует всякое. Нет, всё же это странно. Что, интересно, такого произошло?

— Ты сегодня какой-то счастливый? — вопросительно произносит Джисон во второй половине дня. Когда стрелки часов стремительно бегут в шести, а планы на этот рабочий день заканчиваются.

— Да? Всё как обычно.

Но Джисон не унимается, всё равно странно.

И объяснение приходит за тридцать минут до закрытия.

Хан протирает пыль, Минхо набирает воду в половое ведро, сегодня его очередь мыть полы. И тут открывается дверь, в которую с громкими возгласами и звонкими голосами входят три человека. Джисон замирает, стоя напротив стеллажа с классической литературой, когда замечает, как Феликс, Сынмин и Чанбин с небольшим кремовым тортиком подходят к Минхо. При этом парни громко поют «С Днём рождения тебя!». Джисон выпадает из реальности на короткий промежуток времени, только стрелки в настенных часах кричат о том, что пора очнуться. Хан бросает тряпку в воду, вытирает руки о джинсы и подходит к парням.

— Ну, Минхо! Загадывай желание! — улыбается Феликс, держа в руках торт со свечами, которые пару секунд назад зажигал Сынмин. На торте красуются две цифры: два и шесть. А Джисон только сейчас понимает, что у Минхо сегодня день рождение, ему исполняется двадцать шесть.

Минхо закрывает глаза, нелепо улыбаясь, руки складывает в замок на груди и явно думает. После, надувая щёки до размеров с маленький шарик, выпускает весь воздух из лёгких. Парни хлопают, Чанбин даёт ложку Минхо и наставления. Поздравления длились от силы минут десять, после чего, подарив торт и пакетики, Феликс, Сынмин и Чанбин, помахав на прощание, покинули стены бумажного книжного магазина.

— Почему ты не сказал, что у тебя день рождение? — Джисону неловко. Он не приготовил подарок, да и не поздравил толком.

— Не хотел напрягать тебя.

— Но... ты бы... нисколько, — почему-то заикается Джисон, — Надо было сказать мне.

— Я тоже не поздравлял тебя с днём рождения, так что мы квиты.

— Ты не знаешь, когда оно у меня.

— Знаю, четырнадцатого сентября. Но у тебя тогда было два выходных. Почему ты не сказал? Тебя бы также поздравили бы.

— Не посчитал нужным. С Днём рождения, Хо, — краснеет Джисон, произнося его имя. И Минхо, кажется, тоже.

— И тебя с прошедшим, — тепло улыбается Хо. — Спасибо за поздравление.

— Я не сделал ничего особенного, даже подарка не подарил.

— Тёплых слов от тебя мне достаточно.

Хан кивает, чувствуя, как краска алого заката теперь и на ушах. Стоит только развернуться, чтобы уйти, доделать работу, как он слышит:

— Не хочешь... Не хочешь чай попить с тортом?

— В принципе, можно. — оборачиваясь, отвечает Джисон, а в глазах, что смотрят на него, сверкает надежда. Опять Хан даёт себе эту ложь во имя успокоения.

— Тогда давай поскорей доделываем всё и поехали.

— Куда?

— Ко мне домой.

○ ○ ○

Джисон рассматривает мир сквозь окно, пока едет в машине Минхо. Там белая простынка укрывает всё вокруг своей неожиданностью. И рваный закат истлевает красками смерти на чернеющем небе. Людей много, дороги забиты, а стоять на светофоре приходиться чуть дольше, чем обычно. Хан давно не ездил на машине. Чаще либо пешком, либо на общественном транспорте. Такси нынче дорогое удовольствие, потому и отказывает себе в этом. Но сидеть в машине Минхо и вдыхать его аромат было приятно. Духи с чем-то сладким, словно запах дешёвых детских жвачек с колечком — такой был Минхо. Он и сам напоминал эту жвачку. Потому что в детстве Хан нечасто мог позволить её себе. Денег толком не было, лучше сэкономить, чем покупать удовольствие, которое через пару минут и вовсе потеряет свой вкус. Всё в этом мире так странно. Зачем Джисон согласился поехать к нему, он и сам не понял, просто тянуло будто что-то. Бесцельный бред и некая надежда. Вот, что желало быть оправданным.

Смотреть на тихо гаснущий закат было чем-то спокойным. Словно писанием пера и лёгкостью поющих голосов на небе угасала жизнь. А может и не только на небе. Такая странная, немного шабушная и вовсе не обычная. Жизнь растворялась в прозрачном дыме облачных сигарет, познавая всю суть посмертия и жалости небытия. Пока Минхо выходит из какого-то кафе с пакетом еды, Джисон думает, что вечером к нему придут гости, и Хан явно станет лишним. Почему-то Джисону кажется, что Хо пригласил его для того, чтобы загладить вину. Но, признаться честно, им давно пора поговорить. И не тянуть созвездие по небу. Решить проблему, успокоив сердца обоих.

Минхо ставит пакеты на заднее сиденье, а теплота в машине настолько приятная, что пока Хо двадцать минут дожидался своего заказа, Хан задремал: сложив руки на груди, уткнувшись в белый шарф. Только резко открывшаяся дверь и холод, что проник в этот момент, разбудили Джисона.

Квартира Минхо была всё той же. Хотя, что могло поменяться за этот период времени, верно? Совершенно ничего. Но всё же было то, чего явно недоставало: девушки. Как её звали, Джисон не помнил. Но заметил сразу, что ни женской обуви, ни женских вещей не было вовсе. Хан смутился из-за этого. Но, быстро отпуская ситуацию, продолжил раздеваться. Минхо, оповестив Джисона, ушёл на кухню, а Хан в ванную. И что он здесь делает?

Стоя около раковины, Хан решил хоть как-то поздравить Минхо, и потому перевод небольшой суммы станет хорошим подарком. Уж лучше так, чем сидеть в гостях у коллеги, пить чай с тортом за его день и его деньги, но при этом не подарить ничего. Страннее всего было то, что на работе никто не скидывался, а Феликс подарил торт от коллектива. Наверное, они просто пожалели Джисона. Знают, что он студент и денег особо нет.

— Садись, чай скоро будет готов, — приглашает Минхо за стол. На удивление Джисона он не увидел там торт. Какие-то блюда, закуски, салат, а торта нет. Стало ещё более неловко.

— Я думал, мы просто посидим недолго. — Минхо возится около чайника, достаёт кружки и всякую всячину. Он оборачивается на голос Хана, держа в руках апельсин и, вскидывая бровью, кажется, до небес, говорит:

— Мы же после работы. Сначала нужно покушать, потом уже к тортику приступать.

— Сколько я должен за ужин?

— Один честный разговор.

— Я знал, что ты не просто так меня позвал, — шепчет себе под нос Джисон.

И только тогда, когда чай с апельсином и лимоном готов, а кофе стоит рядом, Минхо, вытерев руки о салатовое полотенце, садится за стол к Джисону.

— С Днём рождения, Минхо, — улыбается нелепо Хан, чувствуя внутри теплоту его вечности и сломанных надежд.

— Спасибо, — в ответ улыбается Минхо, — Приступим к еде.

Лёгкая музыка на фоне, включённая, которая и на секунду не отвлекает от ужина и разговоров о работе. Приглушённый свет в небольшой кухне, яркие лампочки золотой гирлянды на окне защищают от тьмы, которая глядит ледяными глазами прямиком в то волшебство, в котором находятся парни. Она точно хочет проникнуть, сожрать их поломанные души и выпить жизненный смысл, как белое сухое вино. Только вот островок со светом от той самой гирлянды защищает обстановку. Руки горят от теплоты, что растекается по ним. Глаза блестят, отражая ветер, гулящий за окном. Хан тихо смеётся с активного обсуждения сегодняшних клиентов был один, который чуть ли не вывел И из себя. Минхо потом ещё и в чайной жаловался на эту ходящую некомпетентность, которая требовала роман, что отсутствовал в книжном магазине.

Еда вкусная, Минхо разговорчивый, а запах апельсина давно окутал сознание похлеще, чем любая сигарета, которую страсть как хочется выкурить. Сегодня красная пачка со вкусом вишни давно зовёт успокоить нервишки, только вот неудобно курить у Минхо. Хан надеется, что скоро пойдёт домой.

Стоило опустошить посуду, съесть половину торта, еле оставаясь в живых, как тут же Минхо говорит:

— Давай обсудим тот раз?

Внутри всё резко упало, кровь начала ощущаться по венам, и пульсация в кончиках пальцев была настолько быстрой и странной, что Хан хотел убежать от этого глупого разговора. В глазах пересохло. А лихорадка точно проникла в самую глубь его поломанного сердца.

Но Джисон тихо кивает, желая убежать.

— Я честно не знаю, почему решил сделать этого... поцеловать тебя. Ещё и сделав это было так хорошо. Тепло. Но стоило нам разойтись, я почувствовал вину за свои действия. Пойми меня правильно, Джисон, я никогда не целовался с мужчинами, а до двадцати пяти и не задумывался над этим. — Слушая, Хан чувствует, как внутри у него ломается душа на ледяные осколки. — Я не знал, как себя вести. Мне было приятно, когда ты вечером написал, спросив, как я добрался до дома, но предложение погулять явно было лишним. Оно спугнуло меня. Я всю ту дождливую ночь думал только о фантомных поцелуях твоих губ на своих... — Джисон не смог терпеть. Внутри сердце истёрлось в порошок. Нет смысла больше молчать, когда руки дрожат, а ком в горле намеревается проткнуть глотку шипами красного шиповника. Который раньше был розой, но под разрушающей силой метаморфоз стал деревом со вкусными ягодами.

— Минхо, прекрати, мне больно от твоих слов... — чувствуя обиду внутри, дрожащим голосом просил Джисон.

— Извини, пожалуйста, извини, но я должен всё сказать. — Хан вновь кивнул. — Я поступил с тобой ужасно, проведя эту грань. Неправильно, что я поцеловал и разрешил касаться. Неправильно, что позже я уснул на тебе. Мне стыдно за это. Мне стыдно, что я такой неправильный, Джисон.

— Не оскорбляй себя.

— Я не оскорбляю, я говорю, как есть. — Минхо вздыхает, словно собирается с силами, а после говорит, — Я нравлюсь тебе?

Признаться себе в этом было трудно, а сказать Минхо ещё хуже. Но, может, после этого станет легче?

— Да.

— Давно? — аккуратно спрашивает Хо.

— С того вечера. Когда ты меня поцеловал, тогда я и понял, что всё это не просто так. И то, что ты казался мне красивым, тоже имело ценность.

— Прости меня, мне правда стыдно перед тобой. Я ещё и силы нашёл в себе только спустя месяц, чтобы извиниться перед тобой.

— Всё в порядке, я не обижаюсь, не переживай.

— Тогда...

— Всё нормально, мы просто коллеги по работе, а то, что произошло тогда, не имеет, да и не имело смысла. Всего лишь поцелуй, всё нормально.

— Спасибо, Джисон, — мягко улыбнулся Минхо.

— Ха-ха, скажешь тоже, лучше давай о хорошем, у тебя ведь сегодня день рождение! — что-то разбилось внутри.

Только вот, шагая по заснеженному тротуару домой, Джисон понимал, что ни черта не в порядке. Ему больно от слов Минхо, обидно настолько, что на асфальт улетела третья спичка, что зажигала сигареты. Складывая окурки обратно в пачку, Хан ронял хрустальные слёзы из глаз, что так были похожи на растаявшие снежинки. Хорошо отметили день рождение. Болтали, веселились, вкусно ели, а после изо всех сил Джисон старался не заплакать. Лишь бы эти поганые слёзы этой отвратительной влюблённости не потекли из его уставших глаз. Хан сдержался каким-то чудом и только. Сам того совершенно не понял, как всё же смог справиться со всем. Руки трясутся от тремора, в голове бардак, мысли все пропали. И сколько ни старайся, выплюнуть чёрную вязкую смолу, застрявшую в горле гранитовым комком, не удастся. А она отравляет. Кажется, Джисон перестаёт дышать, вспоминая о мягких губах и тёплых руках под одеждой. Зачем он всё это позволил! Для чего он всё это захотел. Джисон хорошо жил и без Минхо. Он никогда не думал о том, что любовь сможет его погубить. А ей, видимо, прекрасно удаётся. Потому что зачатки развивающейся болезни роз уже дают первые корешки. Голова болит вовсе не от стресса.

Разговор с Минхо нанёс ему огромное количество боли. Пусть Хо и пригласил в гости, и накормил, поблагодарил за поздравления, Джисон всё равно не понимает его отношение к нему. Хан сидит на кухне, откинувшись на спинку стула. Он смотрит в потолок, размышляя о вечном. Зачем Минхо так поступил. Для чего он дал ему надежду? Чтобы снова убить? Чтобы снова сказать, что Джисон неправильный? И так понятно, что Минхо не понимает таких, как Хан. Не понимает геев. Хоть И назвал поцелуй их нормальным, себя же он карал словами, которые на самом деле были адресованы Джисону. Хан психует. Быстро собирается, идёт до ближайшего магазина, где, взяв себе четыре банки пива, надеется успокоить свой пыл.

Голова болит недостаточно сильно, а сердце болит в самый раз. Минхо всё сказал. И Хан благодарен ему за правду, сказанную на кухне в тёплой обстановке. Просто теперь надо разобраться со своими чувствами. Джисон постарается, очень постарается разлюбить. Хотя знает. И прекрасно понимает, что не сможет. Его настолько одинокое сердце, которое боится открываться любому, выбрало этого человека по причине, что Минхо кажется надёжным. Ещё и поцелуй был первым. И сколько лет пройдёт, пока больной одиночеством Хан Джисон разлюбит здорового И Минхо? Пока неизвестно. Но Судьба любит играть. Играть с теми, кто в неё верит. И потому совсем скоро она сыграет злую шутку с Хан Джисоном.