ты тоже один

Аня шла по двору, тихо, почти незаметно. Дождь, который начался рано утром, к вечеру превратился в мелкий, едва слышный моросящий дождик. Он оставлял на асфальте тонкую пленку влаги, а листья деревьев были мокрые и блестели под лампами. Она не спешила, хотя дома уже ждал вечер. Но идти туда было тяжело.

Дом казался чужим. Всегда казался. Каждый этаж, каждая дверь, каждый звук — всё напоминало о том, что здесь она никогда по-настоящему не чувствовала себя в безопасности.

Аня открыла входную дверь. Внутри пахло старой кухней: сочетание кофе, моющих средств и слабого запаха спиртного. Мать сидела за столом, держа в руках бутылку, хотя было ещё светло.

— Привет, мам, — сказала Аня тихо, стараясь не смотреть на её лицо.

— Мм… привет, — буркнула женщина, не поднимая глаз. Она махнула рукой на бутылку. — Я занята.

Аня кивнула. Слово «занята» здесь значило одно: не вмешивайся, не дыши, просто исчезни.

Она быстро прошла мимо кухни, направляясь в свою комнату.

— Ань, — снова позвала мать, но голос был глухой, невнятный. — Сделай чай… или что-нибудь.

— Ладно, — ответила она. Но даже не обернулась.

Комната встретила её привычной пустотой. Тетради, учебники, рюкзак — всё на месте, но ничто не напоминало тепло или уют. Она опустилась на кровать, закрыла глаза и глубоко вздохнула.

В голове снова возник Ваня. Его лицо, его ленивые улыбки и те странные фразы, которые, казалось, были издевкой, но при этом чем-то цепляли. Он не был милым, не пытался её утешить. Наоборот — как будто специально делал так, чтобы она реагировала. Но почему-то она не могла не обращать на него внимания.

— Вот он опять… — пробормотала она себе под нос.

Ваня мог бы просто пройти мимо, не обращать внимания, как все остальные. Но нет. Он находил способ быть рядом, даже если это выглядело как издевка. И это раздражало Аню сильнее всего.

Она открыла окно. Ветер шевелил занавески. Мелкий дождик стучал по стеклу, и это было почти как музыка — тихая, ритмичная, монотонная.

Внизу кто-то смеялся, но она не стала смотреть. Её мысли уже были дома, в этом доме, где всё всегда было чужим и холодным.

Марк. Старший брат. Он был как будто другой человек. Тотальная равнодушность. Ни жалости, ни заботы, ни интереса к тому, что происходит с сестрой. Она пыталась говорить с ним, пыталась хоть как-то привлечь внимание, но каждый раз встречала только холодный взгляд или полное игнорирование.

Она вспомнила вчерашний вечер. Как он сидел на той же самой скамейке, уткнувшись в телефон, и даже не поднял головы, когда она проходила мимо. Тогда внутри что-то защемило, но она не дала себе слёз. Сейчас же, закрыв глаза, она поняла, что сдерживать себя больше нет сил.

Аня тихо заплакала. Сначала медленно, затем всё быстрее. Слёзы текли по щекам, а в груди было такое ощущение, словно кто-то сжимал её сердце.

— Почему так, — прошептала она, — почему мне никто не нужен?

Её голос почти слился с шумом дождя за окном. Но ответа не было. Только пустота.

Через несколько минут она села на кровать, обняв колени. В голове вертелось только одно: «Почему Марку всё равно? Почему мама так…?»

Мать тем временем в кухне наливала ещё себе немного, а Марк за стеной, казалось, даже не замечал, что происходит в комнате младшей сестры.

— Почему? — снова спросила она сама себя.

Слёзы постепенно перестали быть горячими, они стали холодными, тяжелыми, как будто превращались в камни. Она почувствовала, что плакать больше не помогает. Но и дышать тяжело.

В этот момент она вспомнила Ваню. Его лохматую голову, ленивые улыбки, странные фразы, которые были издевкой, но которые всё равно цепляли. И внутри появилась странная мысль: почему, когда он рядом, её сердце немного колышется, хотя она старается игнорировать его?

— Блять, — пробормотала она. — Да он ваще далбаеб.

И одновременно было ясно, что она всё равно на него обращает внимание.

Аня встала с кровати и подошла к окну. Смотрела на мокрый двор, на темнеющее небо. Там внизу, среди редких фонарей и блестящего асфальта, никто не подходил. Никто не замечал её внутренней пустоты. Только она и дождь.

— Всё это… — сказала она себе, — всё это как будто для кого-то другого, а не для меня.

Она почувствовала странное облегчение. Странное, потому что никто не приходил, никто не заботился, никто не пытался утешить. Только дождь, только пустота и эти мысли о брате и матери.

И всё равно, где-то внутри, тихо, почти незаметно, была искра интереса к тому, кто способен на раздражение, на издевку, на ленивые фразы — к Ване.

Она стояла у окна, слушала ветер и дождь, и слёзы медленно высыхали сами собой.

— Я просто… устала, — прошептала Аня. — Устала от всего этого дома, от всего, что здесь происходит.

Её ладони сжались в кулаки, а дыхание стало ровнее. Пустота не ушла, но стало легче — немного легче, потому что она признала это. Признала, что ей больно, что Марк равнодушен, что мать пьёт, что дом не дом.

И всё же внутри была мысль: «Если он рядом… если он всё ещё здесь… может быть, я смогу… понять, что со мной происходит».

Она обернулась к комнате, к тетрадям, к учебникам, к пустому столу. Там всё было как всегда. И это тоже давало странное чувство стабильности.

— Завтра будет другой день, — сказала она сама себе. — И, может быть, кто-то всё-таки будет рядом, пусть даже так, как мне не нравится.

За окном дождь усилился, шум усилился, а Аня впервые за долгое время почувствовала, что её внутренний мир хотя бы немного движется.

Она лёгла на кровать, закутавшись в одеяло, и снова посмотрела в потолок. Тишина дома, редкие шаги Марка в коридоре и тихий плеск дождя за окном стали почти успокаивающим фоном.

И пока она слушала эти звуки, внутри неё росло странное, смешанное чувство: пустота и раздражение, горечь и немного неожиданного интереса к Ване — к тому, кто мог её бесить и в то же время не оставить равнодушной.

Аня закрыла глаза. Слёзы уже не текли, но тяжесть внутри не уходила. Она знала, что ночь будет долгой, и что завтра будет ещё один день в этом доме, где почти никому нет дела до того, что происходит с ней.

Но она также знала, что кто-то в школе — Ваня — всё равно будет рядом. И это, как ни странно, оставляло крошечный проблеск надежды, даже если она категорически отказывалась это признавать.

И так, в доме, где всё пусто, где мать пьёт, где Марку абсолютно пофиг, Аня впервые за долгое время поняла, что, несмотря на раздражение, раздражающий Ваня каким-то образом стал частью её дня, частью её мыслей, частью её внутреннего маленького мира, который она ещё не решилась открыть никому.

Она тихо шептала себе: «Я справлюсь. Завтра будет другой день».

Но в глубине души знала, что завтра этот день начнётся с него — с Вани, с его издевок, с его ленивого взгляда и странного, непонятного для неё внимания.

И это не было мило. И это не было заботливо.

Это было просто он.

И на этом маленьком «просто он» всё ещё держалось её внимание.