Глава 15
Пораженный догадкой, я буквально рухнул в мягкое зеленое кресло у основания подиума и неотрывно смотрел на улыбающегося человека.
– Рад встрече с тобой, – произнес он.
Я словно онемел. Да и что тут скажешь?
– Понимаю, ты удивлен. – Он озадаченно потер подбородок. Наверное, подумал, что я лишился дара речи.
Я выпрямил спину и попытался собраться с мыслями. Хоть вопрос и крутился у меня на языке, задать его в лоб я не мог...
– Хочешь спросить, правда ли, что я твой отец?
Я кивнул.
– Это так, – улыбнулся Соломон, – тут уж ничего не поделаешь.
Из ящика стола он вынул пачку фотографий, выбрал одну и показал мне. На снимке был я в шестом классе. Он показал еще несколько моих школьных фоток:
– Их присылала твоя мать.
– Но как...
– Она была моей сотрудницей. А на работе люди порой влюбляются друг в друга. Потом она исчезла. К счастью, мы нашли ее и вернули.
– Почему? – спросил я.
– Почему исчезла? У нее должен был родиться ребенок – ты, – и она не хотела, чтобы кто‑нибудь об этом узнал.
Ко мне вернулся голос:
– Не хотела, чтобы меня забрали в проект?
– Она думала, что я ее заставлю.
– Вы пытались?
Он сдвинул брови:
– Конечно нет. Думаешь, вы жили бы так, как живете сейчас?
Я покачал головой.
– Я любил твою маму и уважал ее желания. Лишь попросил не уезжать из Мелби‑Фоллз.
– Попросили? Или потребовали?
– Я не чудовище. – Соломон набрал полную грудь воздуха и выдохнул. – Устроил ее на работу в «Тихую гавань». И назначил ежемесячное пособие.
Те самые сбережения, о которых говорила мама. Все‑таки она не лгала.
– Но вы перестали его выплачивать. Я читал уведомление.
Он нахмурился, затем быстро написал что‑то на листке бумаги.
– Странно. Скажу Еве, пусть разберется. – И он снова стал рассказывать о маме: – У нее была возможность продолжать участвовать в проекте и воспитывать тебя, как она считала нужным. К тому же я знал, что не смог бы стать для тебя хорошим отцом, который завтракает вместе с семьей, уходит на работу, а вечером возвращается и играет с сыном в мяч во дворе.
Подумать только, именно это я всегда себе и представлял. Сколько раз я спрашивал маму, почему у всех есть папы, а у меня нет...
– Почему? Почему не смогли бы?
Он вытянул вперед руку ладонью вверх:
– Потому что полностью посвятил себя работе. Моя работа – здесь.
– С автотрофами?
Он кивнул:
– Я не мог допустить, чтобы семья отвлекала меня от столь важного дела. Но мне необходимо было знать, что вы рядом... – Соломон указал на полку, уставленную DVD‑дисками: – Возьми любой. Вот компьютер.
Пробежав пальцами по футлярам, я выбрал диск, вставил в компьютер и нажал воспроизведение. Из динамиков тотчас понеслись аплодисменты и крики. На экране я в зеленой форме с номером 45 толкал игрока в черном, чтобы дать нападающему возможность занести решающий мяч за линию розыгрыша. Прошлогодний матч против команды Вудленда.
– Вы смотрели, как я играл?
– Конечно. Все до единого матчи. У тебя неплохо получается.
На экране запасные игроки выбежали на поле, окружили меня и нападающего, мы радостно прыгали и орали, празднуя победу. Я не мог сдержать улыбку.
Монитор погас, и я снова сел в кресло:
– У меня тоже есть ваша запись.
Интересно, помнит ли он?
– Мне не стоило делать этого. – Длинные пальцы постучали по столу. – Наверное, я действовал как эгоист. Хотел, чтобы ты знал обо мне.
– Там даже нет вашего лица.
– Ты о чем?
– О записи. Снято только ниже шеи.
– Так. Никогда не разбирался в этих вещах. – Он посмотрел на свои руки. – Снял все сам, быстро. Когда меня одолела тоска. Даже кассету отправлять не хотел. Честно говоря, удивлен, что мама тебе ее показала...
Она бы и не показала, если б не соседский пес. Я медленно покачал головой, пытаясь сосредоточиться. Какой простой ответ на все вопросы, мучившие меня всю жизнь.
«Мам, почему у меня нет папы?» – «Что тут скажешь, малыш... Он хотел сделать из тебя подопытного кролика, но я не разрешила».
Вот она – нелепица, полностью объясняющая мою жизнь.
В голове не укладывается.
Я пробежал рукой по ряду дисков, читая подписи. Не пропущено ни единого футбольного матча, ни единого праздника в школе... Вся моя жизнь. Отец видел все. И все обо мне знал.
Плечи мои поникли, я закрыл лицо руками.
Хуже того, маме было известно, что он знает меня. Как можно скрывать такое от ребенка? Особенно если он достаточно взрослый, чтобы понять.
Возможно, это и есть вся тайна. А может, правда еще страшнее.
Стоило ли удивляться, что мама пьет.
– Прости, Мейсон.
– Прекратите! – крикнул я, все еще закрывая лицо. Затем убрал руки и произнес, тыча в него пальцем: – Не надо разговаривать так, словно вы меня знаете. Вы знакомы со мной не больше, чем тот... кто снимал это с улицы. – Я прижал ладонь к груди. – Вы не знаете обо мне главного.
– Хочу узнать, – отозвался он тихим голосом.
Я пристально посмотрел на него:
– Не поздновато? – И отвернулся.
Я злился. На маму – за то, что не рассказала мне всего, как только я повзрослел. Впрочем, ее можно понять. В отличие от отца, она знала меня. Скажи она, что он живет в двух милях от нас, вряд ли я бы ответил: «Круто! А что у нас на обед?» Я бы стал докапываться. А деньги? Если бы я узнал о деньгах, я бы вытряс из нее правду, убедил бы, что мне – хоть лопни – нужно познакомиться с отцом.
Но у него‑то какие оправдания? Выбора ей он не оставил. Не уволься она из «Тро‑Дин», меня забрали бы на опыты.
Вот так перспективка – дух захватывает!
Я мысленно поблагодарил маму за то, что вовремя смоталась отсюда, пусть даже у меня теперь уйдет больше времени, чтобы разоблачить все тайны.
– Почему вы не разрешили ей уехать? Зачем заставили жить в Мелби‑Фоллз? Присылать диски можно откуда угодно.
Он пожал плечами:
– Я надеялся...
– Что она пригласит вас на семейный ужин?
– Нет. – Он покачал головой. – Наделся, что наступит день, и ты придешь.
Я развел руками:
– И вот я здесь.
Соломон начал было что‑то говорить, но мне надоело переливать из пустого в порожнее. Никакие отговорки не помогут мне понять его.
– Почему Лейла проснулась, когда услышала сказку про зайчонка?
Мой вопрос, казалось, застал отца врасплох. Неужели он думал, что мне достаточно будет узнать о нем и о маме? И о себе? Держал меня за дурачка?
– Когда она и остальные дети в ее группе были маленькими, нам приходилось решать те же проблемы, с которыми сталкиваются все родители. Например, укладывать спать. Чтобы обеспечить систематический контроль, всем детям нужен одинаковый режим дня. И мы запрограммировали их с помощью гипноза: на каких‑то словах они засыпали, на других – просыпались.
Мне вспомнились ребята, которые сидели вместе с Лейлой на диване, когда я впервые увидел ее.
– А почему тогда другие дети не проснулись вместе с ней?
– «Как зайчонок убегал» – не их книжка. – Наверное, отец заметил удивление на моем лице, потому что тут же принялся объяснять: – Ученые, отдавшие своих детей для участия в программе, хотели, чтобы они оставались личностями, а не частью большой группы. В раннем детстве родители читали им перед тихим часом и ночным сном. У каждого ребенка была своя сказка, от которой он засыпал и просыпался.
– Значит, «Как зайчонок убегал» – Лейлина сказка?
Он кивнул.
Я не сдержал изумления:
– А те книги, что я видел в комнате...
– Каждая связана с ребенком, участвующим в программе.
– Но их там так много!
Соломон еле заметно передернул плечами и потер руки.
Казалось, в той комнате книг куда больше, чем детей в теплице.
– Сколько ребят живет здесь?
Встретившись со мной взглядом, он ответил:
– Много. Да, много.
– И у всех родители – здешние ученые?
– Здешние, да, и...
– Что «и»?
– И не только. – Он отвернулся. – Не каждый, кто искренне озабочен этой проблемой, работает научным сотрудником в «Тро‑Дин».
Я не понял:
– Как же вам удалось заставить этих людей пожертвовать своими детьми?
Он вытаращил глаза:
– Ты серьезно?
– Да. Не понимаю, как они решились на такое. – Я почесал затылок.
Слегка качая головой, Соломон наклонился вперед. Заскрипел стул.
– За тем, что происходит здесь и сейчас, ты не видишь общей картины. Слышал когда‑нибудь о Конфедерации ирокезов?
Кроме того что ирокезы – коренные американцы, я не мог вспомнить ничего и помотал головой.
– Это лига коренных народов Америки, которая вначале включала пять наций, а затем шесть. Старейшая в мире демократическая организация. По некоторым данным, она существовала уже в двенадцатом веке, когда нога европейцев еще не ступала на наш континент.
До меня никак не доходило, с какого боку тут «Тро‑Дин».
– В конфедерации считали, что, принимая любое решение, нужно думать, как оно отразится на седьмом поколении.
Седьмое поколение... Я принялся считать. В то время женщины, наверное, рожали в более раннем возрасте, чем сейчас, – лет в четырнадцать.
– Даже если по четырнадцать лет на поколение, это будет...
– Девяносто восемь. Они не принимали решение без учета того, как оно повлияет на людей, которые будут жить почти через сто лет!
– Но сейчас‑то между поколениями гораздо больший разрыв. Некоторые заводят семью, когда им стукнет сорок, так что на семь поколений придется лет триста.
– Вот именно. – Отец в упор смотрел на меня. – Ответь мне на один вопрос. Как ты считаешь, о скольких поколениях печется теперешнее правительство – не только наше, но и любой другой страны, – когда принимает решения?
На мгновение я задумался о том, что волнует меня сейчас или будет волновать в ближайшем будущем. Цены на газ – вряд ли в скором времени они упадут. Глобальное потепление. С этим ситуация только ухудшится. По‑моему, правительства едва ли думают даже об одном поколении, чего уж там говорить о семи.
– Ты когда‑нибудь размышлял над тем, каким будет мир к тому времени, когда тебе исполнится, скажем, сорок?
Да, размышлял. И много. Но говорить это ему я не стал, а спросил:
– А при чем тут Лейла? И проект?
Соломон указал на что‑то позади меня:
– Посмотри туда.
На стене висело большое фото плачущего, одетого в лохмотья ребенка. Слезы блестели на щеках и скатывались в открытый рот. Ручки и ножки тонкие, словно палочки, огромный вздувшийся живот, кожу облепили мухи. Я почти слышал его крик – если у него вообще были силы издать хоть какой‑то звук.
– Боюсь, это часть твоего наследства.
– В каком смысле?
Прокашлявшись, Соломон кивнул на плакат:
– Этот ребенок – я.