часть 5
||В этой главе взяты некоторые строки из произведения Харуку Мураками — «Норвежский Лес»||
Грин-Вуд*(Green-Wood Cemetery)—кладбище расположенное в Бруклине, Нью-Йорк.
Глава пятая
Я проснулась не сразу. Сначала было что-то похожее на полусон, когда ты ещё не понимаешь, где находишься, но уже ощущаешь холодную тишину комнаты. Свет пробивался сквозь шторы, серый и приглушённый, как будто за окном не утро, а что-то неопределённое, застывшее между ночью и днём. Я пролежала так какое-то время, прислушиваясь к себе, к шуму улицы за окном, к равномерному тиканью часов.
Выходной.
Казалось бы, можно просто остаться в постели, но сон уже окончательно ушёл, оставив после себя лёгкую пустоту, как бывает после долгого разговора, когда уже нечего сказать, но мысли всё ещё гудят в голове.
Я села на кровати, провела рукой по лицу, убрала волосы назад. В комнате было прохладно, но приятно. Такой утренний холод, который не вызывает дрожи, а просто напоминает, что ты живёшь, что день начался, хочешь ты этого или нет.
Я встала, босиком прошла к окну и приоткрыла штору. Город медленно оживал.В этом было что-то умиротворяющее. Как будто я наблюдала за чем-то привычным, неизменным, за тем, что всегда будет таким, даже если меня здесь не станет.
Эта мысль заставила меня замереть.
Я не думала об этом долгое время. Или, может, просто старалась не думать.
Но утро, пустота и запах холодного воздуха вдруг пробили этот щит.
Когда я в последний раз навещала маму? Семью?
Я не сразу смогла вспомнить.
Я скучала. Глубоко внутри, как скучаешь по дому, в который не можешь вернуться. Как скучаешь по голосу, который уже не услышишь.
Я провела рукой по стеклу, оставляя на нём тёплый след.
Наверное, пора.
Я вышла на улицу не давая себе времени на раздумья, не оставляя ни секунды для сомнений. Как только дверь захлопнулась за спиной, я вдохнула воздух — сырой, тёмный, пахнущий асфальтом, ночной влагой и чем-то неуловимо знакомым. Возможно, это был запах утра, которого я раньше не замечала.
Город уже просыпался. Где-то урчали машины, вспыхивали вывески круглосуточных магазинов, шуршали редкие прохожие в спешке, с бумажными стаканчиками в руках. Но всё это казалось чужим, будто наложенным поверх моей реальности тонким слоем плёнки, от которого достаточно было отвернуться, чтобы он исчез.
Я шла к остановке. Ноги сами знали маршрут, будто тысячу раз проделывали этот путь — и, может, так и было. Когда автобус подъехал, я вошла, выбрала место у окна и откинулась на спинку.
Город за стеклом тек мимо, как размытая киноплёнка, как воспоминание, которое ускользает, стоит только попробовать его поймать. Сначала плотные кварталы с высотками и ларьками, потом широкие дороги, бетонные мосты, серые коробки промзон. Иногда мелькали редкие парки — их темнота растворялась в рассветном свете.
Я не всматривалась в пейзаж. Просто позволяла глазам скользить, не цепляясь ни за одно из изображений, не придавая им смысла.
Автобус остановился, мягко качнувшись, и я вышла, почти не глядя под ноги. Воздух пах листвой, камнем и чем-то неуловимо старым — может быть, тишиной, которая впиталась в это место за долгие годы.
Грин-Вуд* был почти пуст. За воротами раскинулся другой мир — отстранённый от города, погружённый в медленное, ровное дыхание времени. Высокие деревья отбрасывали длинные тени, между которыми мягко струился свет. Я пошла по извилистым дорожкам, пока не вышла к тому месту, где покоилась моя семья.
Могилы были рядом друг с другом, как и все при жизни.
Не знаю, сколько времени прошло. Ветер лениво шелестел листвой, а я просто смотрела на высеченные в камне имена. Мама. Папа. Сестра. Всё ещё родные, но теперь отдалённые, как слова на старых письмах, которые никто больше не читает.
Я думала о том, что человек — это не только его голос, не только тепло его рук. Человек — это пространство, которое он заполняет собой, привычные шаги в коридоре, звучание его имени в разговорах, даже пустота, оставшаяся на его месте.
Я думала о том, что воспоминания — это тоже форма присутствия. Мы не можем вернуть людей, но можем удерживать их в мыслях, снова и снова прокручивая моменты, в которых они ещё есть.
Но сегодня я не хотела вспоминать.
Сколько бы я не пыталась всё забыть, во мне оставался аморфный сгусток воздуха , который с течением времени начал принимать отчётливую форму. Эту форму можно выразить словами:
Смерть—Не противоположность жизни,а её часть.
На словах звучит просто, но тогда я чувствовала это не на словах, а упругим комком внутри своего тела. Смерть закралась и внутрь пресспапье, и в четыре шара на бильярдном столе. И мы жили, вдыхая ее, словно мелкую пыль.
До тех пор я воспринимала смерть как существо, полностью отдаленное от жизни. Иными словами: «Смерть рано или поздно приберет нас к рукам. Однако до того дня, когда смерть приберет нас к рукам, она этого сделать не может». И такая мысль казалась мне предельно точной теорией. Жизнь -- на этой стороне, смерть — на той. Я нахожусь по эту сторону, и там меня нет.
Однако после их смерти я уже не могла так просто воспринимать смерть (как и жизнь тоже). Смерть - не полярная жизни субстанция. Смерть изначально существует во мне. И как ни пытайся, устраниться от нее невозможно.
Я стояла здесь, между прошлым и настоящим.
И вдруг думала: одиночество — это не пустота, а возможность слышать себя.
Тишина вокруг была настолько глубокой, что казалось — если протянуть руку, можно коснуться самого воздуха.
Я медленно выдохнула.
Тёплое солнце пробивалось сквозь голые ветви деревьев, а в голове, точно задерганная киноплёнка, вспыхивали воспоминания.
⸻
Я едва открываю глаза, зарываясь в подушку, но слышу её шаги — лёгкие, быстрые, словно у неё целый список дел на день, но одно из них — это разбудить меня.
— Просыпайся, соня.
Тёплая ладонь касается моих волос. Я ещё ворчу, хмурюсь, но она уже ставит передо мной тарелку, и откуда-то доносится музыка из старого радио. Я беру кусочек тоста, откусываю, и вкус масла и мёда становится частью утра.
Я не помню, о чём мы говорили. Наверное, ни о чём особенном. Тогда мне казалось, что такие утра будут всегда.
⸻
Рука отца, крепко сжимала мою ладонь.
— Держись, — говорит он.
Я бегу рядом с ним по дорожке парка, путаюсь в шарфе, почти запинаюсь, но мне весело. Вдруг он останавливается, подхватывает меня и с лёгкостью сажает себе на плечи.
— Смотри.
Передо мной — залив, блестящий на солнце. С высоты его плеч мир кажется огромным, бесконечным.
— Вижу! — смеюсь я.
Он тоже улыбается, смотрит на горизонт. Я не помню, что он сказал тогда. Может, ничего. Может, просто позволил мне почувствовать, что я выше всех.
⸻
— Смотри, эта капля выигрывает, — сестра тычет пальцем в стекло, и мы обе следим за водой, скользящей вниз.
Нам нравится наблюдать за дождём, сочинять истории о каплях, будто это маленькие гонки.
— Давай запомним этот момент навсегда, — вдруг говорит она.
Я смеюсь, потому что не понимаю, почему этот момент должен быть особенным. Тогда мы ещё не знали, что вечность — это не про время, а про воспоминания, которые останутся.
⸻
Они все были рядом.
Тогда я чувствовала себя дома.А теперь этого дома больше нет.
⸻
Последний вечер.
Мы сидели за столом. Кто-то что-то сказал, и я засмеялась.
____
Я моргнула.
Воспоминания рассеялись, как дым, оставляя после себя лишь лёгкую, терпкую пустоту.
Я провела пальцами по шероховатому камню. Ветер коснулся щёк, и мне показалось — или, может, мне просто хотелось так думать, — что в этом ветре было что-то родное.