сто лет одиночества||

«Если ты читаешь только те книги, которые читают все, ты можешь думать только так, как думают все.»

Глава первая:

Я просыпаюсь ровно в пять утра.Не потому что так надо, а потому что иначе не получится.

Комнату наполняет серый, ещё не до конца проснувшийся свет. В окне тишина: улицы пустые, воздух свежий. В такое время мир кажется другим — медленным, без лишнего шума.

Когда ты живёшь одна, то нет никого, кто напомнит тебе, что пора вставать, никто не приготовит завтрак и не скажет: «Не забудь зонт, сегодня будет дождь». Но я давно привыкла.

Квартира маленькая.Кровать, стол, узкая кухня, где можно достать до всего, даже не делая шагов. Иногда я думаю: если бы у меня была кошка, ей было бы слишком тесно. Хорошо, что у меня нет кошки.

Я медленно встаю, не включая свет, прохожу на кухню. Завариваю чёрный кофе, беру кусок хлеба и молча завтракаю. Кофе горчит, хлеб сухой. В холодильнике почти ничего нет.

Завтрак закончился — теперь время собираться. Я быстро мою кружку, переодеваюсь и выхожу на улицу.

Воздух прохладный, улицы пустые. Именно это мне нравится в раннем утре. Ветер слегка шевелит края пальто, дыхание растворяется в холодном воздухе. Пока город спит, он кажется мне более живым.
Дорога до работы занимает пятнадцать—двадцать минут. Спокойный, знакомый маршрут. Прохожу мимо закрытых магазинов, редких прохожих, вдалеке гудит автобус.

Кафе открывается в шесть. Когда я подхожу, дверь уже приоткрыта — значит, кто-то из персонала уже внутри.

— Доброе утро, — тихо говорю я, заходя.

За стойкой стоит Зои— моя напарница. Она моложе меня на пару лет, с вечным улыбчивым выражением лица. На ней стандартная униформа: тёмный фартук, белая рубашка, волосы убраны в пучок.

— Доброе, — улыбается она. — Как всегда, первая?

Я только пожимаю плечами, завязываю фартук и прохожу на кухню. Здесь тепло пахнет кофе и свежей выпечкой. Звук работающей кофемашины приятно заполняет пространство.

Постепенно собираются остальные. Кто-то зевает, кто-то сосредоточенно проверяет запасы, а Зои раскладывает свежие круассаны на витрине.

— Ну что, готовы? — спрашивает кто-то из старших сотрудников.

Никто не отвечает, но все молча занимают свои места.

В шесть часов ровно мы открываем двери.

Первые клиенты — те, кто спешит на работу. Они заходят молча, заказывают быстро: капучино, латте, американо. Кто-то берёт с собой круассан, кто-то просто ждёт, уткнувшись в телефон.
Я принимаю заказы, готовлю кофе, передаю сдачу. Всё автоматически. За стойкой мне комфортно — это механическая, чёткая работа, в которой не нужно думать о чём-то постороннем.

Время идёт. За окнами небо становится светлее, город постепенно просыпается.

Когда смена закончилась, я наконец-то сняла фартук. Аккуратно свернула его и положила в шкафчик, застегнув дверцу. Вокруг всё ещё слышались голоса коллег — кто-то договаривался о встрече после работы, кто-то обсуждал клиентов. Я никогда не принимала в этом участия.

Перекинув сумку через плечо, я вышла на улицу. Воздух был тёплым, в нём смешались запахи свежесваренного кофе и ванили — наверное, от булочной за углом. Я шла медленно, наблюдая за людьми, но не задерживаясь на них взглядом. У меня не было причин торопиться домой.

И только через пару кварталов я вспомнила про книгу.
Я остановилась, задумавшись. «Сто лет одиночества» всё ещё лежала у меня на тумбочке. Я давно её дочитала, но почему-то не спешила возвращать. Может, просто не было смысла спешить.

Развернувшись, я направилась к библиотеке. Она находилась не так далеко, и мне нравилось идти туда в это время суток — когда город погружался в мягкий свет фонарей, улицы становились тише, а прохожие растворялись в своих мыслях.

В библиотеке почти никого не было. За стойкой сидела библиотекарь, погружённая в монитор, в дальнем углу кто-то листал журнал. Я прошла между рядами полок, нашла нужную и поставила книгу обратно.

В этот же момент рядом со мной протянулась мужская рука, длинные пальцы. Двигается спокойно, точно зная, что делает.

Я поднимаю глаза. Парень. Высокий, тёмная куртка, слегка растрёпанные волосы. Глаза — спокойные, рассеянные. Не такие, какие бывают у людей, которые спешат куда-то.

Он смотрит на книгу, листает её и задерживается на первых страницах.
Он не выглядит как человек, который читает.

Я не знаю, зачем заговорила.

— Тоже хочешь узнать, каково это — сто лет одиночества?

Он посмотрел на меня и ответил так, словно это был самый очевидный ответ на свете:

— Да.

Я молча кивнула и ушла.
Это был один из тех диалогов, которые возникают и исчезают так же быстро, как внезапный порыв ветра.

Я вышла из библиотеки и вдохнула прохладный вечерний воздух. Свет фонарей делал улицы мягкими, почти неоновыми, но я знала, что это всего лишь иллюзия. Реальность была  в неровных тротуарах ,облупившиеся фасады зданий, а окна чужих квартир открывали в себя такие же скучные вечера, как у меня.

Я свернула за угол и вдруг почувствовала, как что-то мягкое ударилось мне в ногу.
Пустой картонный стакан с остатками кофе на дне.

Я подняла голову. На ступеньках магазина сидел мальчишка лет восьми. Грязные кроссовки, рваная толстовка, на худых коленях раскрытая книга — кажется, «Великий Гэтсби». Он смотрел на меня с лёгким вызовом, будто хотел проверить, разозлюсь я или просто пройду мимо.

Я подняла стакан и поставила рядом с ним.

— У тебя упало.

— Знаю, — спокойно сказал он.

Я кивнула и пошла дальше.

Шла медленно, не спеша, слушая, как в вечернем воздухе растворяются обрывки чужих разговоров, шум проезжающих машин и редкие отголоски музыки из открытых окон. Манхэттен жил своей жизнью, суетливой, переполненной событиями, которыми я не была частью.

Я никогда не думала о том, каково это — чувствовать себя чужой среди людей. Наверное, это подразумевает какое-то внутреннее напряжение, какое-то желание соответствовать. Но мне было всё равно. Ощущение чужеродности не раздражало, не заставляло страдать — оно просто было. Так же, как эти фонари, этот ветер, этот город, полный людей, которые никогда не станут мне знакомыми.

На перекрёстке горел жёлтый. Я перешла дорогу, зная, что никто меня не ждёт.

Квартира встретила меня темнотой и тишиной. Я не стала включать верхний свет, только настольную лампу на кухне. Её жёлтое свечение делало помещение более обжитым, но даже так оно казалось пустым.

Я поставила чайник и, дожидаясь, пока он закипит, открыла ноутбук. Ничего особенного — пара новостей, непрочитанные письма, реклама. Что-то мелькало в ленте, но я закрыла вкладку, даже не глядя.

Чай был крепким, немного горьким, но мне было лень добавлять сахар. Я села на подоконник, прижав колени к груди, и смотрела, как в окнах напротив загораются и гаснут огни.

Жизнь людей там, в этих квартирах, продолжалась. Кого-то встречали у двери, кого-то ждали, кто-то ел поздний ужин или говорил по телефону.

Я просто сидела и смотрела.

А потом встала, выключила свет и легла спать.