Путь в одиночество

"Мне обидно, когда остаётся один патрон,
Только я или он."  

В полном молчании двое парней спускаются по лестнице с третьего этажа, потому что ехать в лифте для них, нервных и электризующихся от напряжения, сейчас попросту опасно. Как и всегда, Серёга пытается скрыть своё негодование, однако на этот раз выходит у него плохо - невольно нахмуренные брови и поджатые губы ясно говорят о том, что парень далеко уже не спокоен.

- Ты меня куда ведёшь? - недовольно спрашивает Сашка, у которого чешутся руки начистить приятелю лицо, а внутри бурлит, закипает ненависть - такая, что становится всё труднее удерживать её в себе.

Серый пожимает плечами.

- Давай выйдем. - Его голос абсолютно ровный. - Не хочу омрачать воспоминания об этом месте.

Скрежеща зубами, Сашка всё же решает промолчать. Он не находит, что ответить. Для него этот отель теперь утратил все положительные черты, для него он стал не более, чем местом осознания тех неприятных вещей, которые парень предпочёл бы никогда не осознавать.

Лестничный пролёт позади, и, толкнув плечом тяжёлую стеклянную дверь, Серый выходит на улицу, а Сашка за ним. Промозглый ветер мгновенно пробирает до костей, и колючие ледяные капли неприятно вонзаются в кожу, однако двоих разгорячённых молодых людей это совсем не волнует. Не замечая холода, они движутся подальше от красивого пятиэтажного здания, подальше от глаз приятелей и словно подальше от самих себя. 

Серый удручённо опускает голову, на душе скребут кошки. Он не хочет марать руки, не хочет поступать как импульсивный кретин, понимая при этом, что не может иначе, не может допустить, чтобы черноволосый приятель ещё хоть раз заставил Катьку плакать. Придётся доступно объяснить всё этому ублюдку, раз уж Сашка не понимает слов.

Отойдя от отеля на пару сотен метров, Серёга сворачивает с прямой и останавливается в небольшой арке. Здесь дождевые капли не касаются кожи, и можно хотя бы нормально видеть своего противника. Протерев лицо ладонью, он смахивает с пальцев воду.

- Я не хотел ругаться, - произносит Серый, в его ледяном тоне сквозит неприкрытая угроза. Этот человек - профессиональный игрок в покер, и если захочет, никто никогда не сможет узнать, что творится у него на душе. Однако, зная этого человека с младшей школы, Сашка прекрасно понимает, что холодному взгляду этих серебристо-голубых глаз верить нельзя. 

- Так и не ругайся, - хмыкает черноволосый приятель, скрестив на груди руки. - Я-то конкретно тебе что такого плохого сделал?

Серёга поправляет серый хвостик на затылке и убирает прилипшие к лицу влажные от дождя пряди.

- Вопрос интересный, - тянет он, тщательно подбирая слова, чтобы ненароком не опуститься до оскорблений.  - Я всегда считал, что разумным людям незачем ругаться, ведь разумные люди могут адекватно поговорить и найти компромисс. Так я думал. - Его голос звучит с таким холодом, что парню самому становится не по себе. - Но теперь я понимаю, почему люди ругаются. Потому либо они сами конченые идиоты, не умеющие разговаривать и слушать, либо таковой присутствует в их близком кругу. И вот, ты пытаешься, пытаешься достучаться, и волей неволей приходится повышать голос, потому что тебя постоянно норовят перебить, - с нажимом продолжает парень, видя, что Сашка уже спешит впихнуть сюда своё ненужное мнение. - И в итоге вместо мирного разговора выходит какая-то ерунда. Как сейчас, к примеру.

Скрестив на груди руки, Сашка свысока смотрит на приятеля, который чуть ниже него, но вряд ли уступает в силе. Ненависть во взгляде тёмно-карих глаз распаляется с каждой секундой, и чем сильнее парень углубляется в воспоминания о мирно сопящих на кровати девушке и лучшем друге, тем белее становятся сжатые кулаки. Однако русоволосый приятель не даёт ему и слова вставить.

- И когда тебе вроде начинает казаться, что человек тебя понял, как вот он уже снова творит какую-то дурь, и вот ты уже сто пятьдесят раз жалеешь о том, что этот чёртов эгоист-социопат - твой лучший друг. - Слова Серёги, непривычно колкие и грубые, вводят приятеля в шок. Сашка был уверен, - все десять лет был - что его друзья - самые что ни на есть пацифисты, которые ни за что на свете не распустят руки и которых невозможно вывести из себя. 

Он был уверен, но то время прошло. И сейчас он уже совсем ни в чём не уверен.

Кажется, сейчас ему впервые приходится отвечать за свои поступки, однако это его не пугает - внутри бурлит столько адреналина, что страх отступает далеко, прячется где-то в глубине, где его не разглядеть и не почувствовать. Лицемерно спокойный взгляд приятеля действует на нервы, а перед глазами всё время предстаёт эта картина... Катька не могла такого сделать! Она не могла! Эта девушка - самая верная и понимающая из всех живущих, она не могла так просто взять и провести ночь с их лучшим другом!

Злость подступает к горлу. Это всё Серый. С тех пор как произошла вся эта херня с аварией и остановкой времени Сашка ни раз замечал его странное поведение по отношению к Катьке и не мог не понять, что этот парень испытывает к ней нечто большее, чем дружеские чувства. У обозлённого Сашки не остаётся сомнений, что приятель и есть главный виновник всего, что сейчас происходит с Катькой.

- За собой бы следил лучше, ублюдок, - цедит черноволосый парень, глядя на приятеля в упор. - Тебе вообще в голову не приходило, что ты черту переступаешь? Совесть не мучала, нет, когда в постель мою девушку тащил?

Скептический взгляд серебристых глаз выражает не особо тщательно спрятанное презрение. Парень по своему обыкновению приподнимает бровь, что дико выбешивает черноволосого приятеля, потому что это всегда было привычкой его девушки. Но, на самом деле, он зол ещё и потому, что сам никогда раньше не замечал, насколько же этот подонок стал близок с Катькой. С его Катькой.

- Ты такие вещи иногда говоришь, что я удивляюсь - как мы с тобой вообще дружили до сих пор? - Холодный ветер пробирает до костей, в каменной арке стоит оглушающий гул, так что приходится повысить голос, чтобы его перекричать. - Сегодняшняя ночь открыла мне глаза. Я наконец понял, почему Катька ходит мрачнее тучи и потеряла ко всему интерес - ты её изводишь, манипулируешь ей, как будто она твоя собственность без чувств и собственных желаний, без собственной жизни. Ты не видишь, что ты делаешь, поэтому я тебе это говорю в лицо, чтобы ты задумался, что психику человеку гробишь.

Сашка молчит, прожигая взглядом в приятеле сквозное отверстие.

- Значит, она тебе пожаловалась?

- Нет. - Серёга пожимает плечами. - Это все видят. И я, и Женёк, и другие видели... когда были.

Парень замолкает. В этой суматохе он совсем забыл про то, что они теперь абсолютно одни и, вообще-то, разделяться им сейчас ни в коем случает нельзя. Однако пути назад уже нет. Он не собирается иметь ничего общего с этой подлой тварью, которую и человеком назвать трудно.

- Так пускай кто-нибудь другой мне об этом и скажет. - Сашка хмурится сильнее прежнего, осознавая, что это уже не представляется возможным. - Пускай скажет Женёк, раз уж на то пошло, потому что я не намерен воспринимать такую информацию от тебя - человека, который в последнее время только и делает, что шары катит к моей девушке, даже не сильно это скрывая!

Колючие дождевые капли, гонимые порывистым ветром, залетают в арку и неприятно колотят по напряжённым мужским плечам.

- Женёк ни раз тебе об этом говорил - разве ты хоть раз его услышал? - Серый вновь глубоко вздыхает, сдерживая раздражение, фильтруя слова, словно всё ещё надеясь на конструктивный диалог, ну или просто не желая опускаться на уровень истекающего желчью приятеля. - Ты вообще в голове имеешь хотя бы приблизительную картину того, почему происходят измены?

- Потому что подобные тебе ушлёпки считают себя вправе влезать в чужие отношения и хозяйничать там, как им вздумается! Психолог сраный! Думаешь, знаешь всё и обо всём?

- Она тебя не любит, Саш. Прими это и иди дальше. Ты не сможешь вечно держать её у ноги.

- Пусть она скажет мне это в лицо! Пусть скажет, что не любит меня, глядя прямо в глаза, ясно? - Взбешённый, черноволосый парень переходит на крик. Его колотит, но не от холода - от распирающей изнутри злости. Этот подонок учить его вздумал? Этот сучий кусок пытается ему что-то доказать?! - Потому что ты только и можешь, что притворяться, но кто ты вообще такой на самом деле? Ты, сука, жалкий фанатик, который боится хоть немного отойти от правил. Ты грёбаный "сын маминой подруги", с которым постоянно сравнивают таких как я - простых людей, которые живут и чувствуют, и ошибаются, и набивают шишки, прощупывая почву под ногами, которую им богатенькие родители не выложили мраморной плиткой. Мне никогда не указывали, что делать, и я вырос реальным человеком, со своими недостатками и проблемами, а не лакированным выставочным экземпляром, так что позволь Катьке провести жизнь с живым существом, а не с бесчувственным роботом. 

Эти слова, брошенные в бешеном порыве эмоций, совсем не задевают собеседника. Серёга знает, что отчасти это правда, но он никогда не испытывал вину за то, что в его жизни всё сложилось лучше, чем у многих, и он никогда этим не кичился. Он просто знал, что это факт, за который нельзя любить или ненавидеть. Однако оказалось, что некоторые всё же считают это пороком.

- Живым, говоришь? - хмыкает парень, чуть прищурив серебристые глаза. - Настолько живым, что кроме негатива больше ничего в своей жизни не испытываешь? - Правдивые слова попадают прямо в цель, достигнув самого сердца, и Сашка меняется в лице. - Ты хоть раз шёл по улице с улыбкой на лице, скажи? Ты совершенно неуравновешен, любая ситуация выбивает тебя из колеи, ты срываешься на всех подряд, и уж будь так добр, попробуй понять, что твоей девушке достаётся больше всех. Она несёт твой извечный негатив на своих хрупких плечах и не может его бросить, потому что привязалась. Это не любовь, Саш. Это зависимость с её стороны и потребление - с твоей. Потому что ты совершенно эмоционально безграмотен. И если ты считаешь, что человек, который уважает других и заботится о близких - это лишь скучный и ничего из себя не представляющий фанатик, то я не вижу смысла тебя переубеждать, и попрошу тебя только об одном: никогда больше не приближайся к Катьке.

Столько агрессии, столько ненависти скапливается в теле, что руки дрожат от переполняющего тело адреналина. Перед глазами мелькают красные огни, а затылок опаляет жаром, и это тепло стремительно растекается по коже, так, что хочется скинуть с себя футболку и подставить тело ледяным каплям дождя. Хочется смыть с себя эту грязь, эти ужасные чувства, но в то же время как не нестерпимо хочется врезать по этой высокомерной физиономии! 

- Мне не нужно твоё разрешение, - цедит Сашка, и если бы взгляд мог убивать, то этот выстрел в упор сейчас прикончил бы собеседника на месте.

Но Серый лишь пожимает плечами. 

- Уже неважно, - произносит он, неспешно поправляя русый хвостик на затылке. 

Сашка нервно переминается с ноги на ногу, он уже не может стоять на месте, не может больше продолжать этот диалог. Он точно знает, что прав. Он уверен, что поступает правильно, и он готов драться за эту правду. Драться за свои принципы, за свою Катьку.

- Не представляешь, как же я мечтаю сломать тебе парочку рёбер!

Громкие слова разлетаются по узкому туннелю, отражаясь эхом от влажных каменных стен, разлетаются в разные стороны, словно водяные капли - ледяные и колкие.

- Так попробуй, жалкий ты дерьма кусок. 

И тут же жёсткий кулак со всей возможной силой прилетает в нос Серёге, заставив его отшатнуться. Вокруг ни души - никого, кто мог бы разнять двух разъярённых парней, вот-вот растерзающих друг друга на мелкие ошмётки. Потому что практически никого здесь больше нет. Потому что никого больше не существует.

- Попробовал. И как тебе, нравится?

Прикрывая ладонью окровавленную переносицу, Серый тяжело дышит и морщится, когда горячие красные капли начинают стекать по покрытому едва заметной щетиной подбородку. Он с ненавистью смотрит в полыхающие яростью тёмно-карие глаза напротив, добела сжимая кулаки, а затем стремительно бросается на недруга, и уже через мгновение они оба, сцепившись, катятся по сырому асфальту. Растерявшийся, Сашка яростно пытается вырваться, оказавшись прижатым к обжигающе холодной поверхности, но противник не даёт ему даже пошевелиться и, вцепившись в короткие угольно-чёрные волосы врага, со всей силы прикладывает его затылком о бетон, а затем ещё раз, и ещё, пока соперник не перестаёт сопротивляться.

В глазах темнеет, мир расплывается, медленно заполняясь чёрными точками, подобно тысячам мельтешащих перед глазами мошкам. Черепная коробка гудит, чёрные волосы намокают от крови. Сознание утекает, уносится всё дальше, несмотря на все старания его удержать, силы стремительно тают, как масло на сковородке, в затылке пульсирует, словно вместо мозга туда всунули гигантское бьющееся сердце.

Вокруг стоит невообразимый шум, или, может быть, да и вероятнее всего, всё это только в его голове, и это оглушает, насколько, что хочется закрыть уши, но руки ощущаются всего лишь безвольными кусками плоти, совершенно не повинующимися хозяину, и ничего, совсем ничего не выходит, даже просто пошевелиться. Тело будто бы парализовало, а сознание висит на крошечном волоске, не позволяя думать, отказываясь рационально соображать.

Победитель же, поднявшись с земли, без капли сожаления лицезрит это до жути жалкое зрелище и, сплюнув кровь, направляется прочь. Не говоря ни слова, не оборачиваясь и даже ни разу не остановившись - он одержал победу и теперь уходит, оставив своего некогда лучшего друга гнить, умирать здесь, на сыром бетоне, в окружении несуществующей толпы несуществующих людей.

Перед глазами стоит пелена, такая плотная, что не видно ничего, даже самой темноты - всё просто исчезает, теряет свой смысл, лишается всякой цели, медленно, но верно приближая к самому концу. Последняя, слабая мысль, пронзившая засыпающее сознание острой стрелой боли, загорается яркой пламенной звездой в черепной коробке и тут же угасает, принося с собой чёткую убеждённость в том, что этот мир, оказывается, всё же действительно и неоспоримо прогнил до самого основания, и эта мерзостная чёрная гниль вот так вот запросто поглотила даже самых близких ему людей и его самого.

"Как же я вас всех ненавижу..."

И тут же, слабая, почти неразличимая мысль касается края сознания - мысль о том, что на этом свете он теперь вовсе не в шутку и не метафорически остался абсолютно один.