Одиночество вдвоем

Пустые баночки из-под неизвестных для нее медикаментов, а быть может это вовсе не успокоительные, которые так яро употреблял отец каждый день, глотая одну за другой. Один раз, как в последний, давясь, запихивая в себя без остановки, больше не зная меры, не видя границ, не ощущая тяжести на своих плечах. Оно дарило свободу, давало почувствовать себя независимым, отдаленным, изолированным от окружающих.

Но за полетом следует падение.

И падение было смертельным. Раздробленные кости, изуродованная душа вывернута наизнанку, будто крича: «Довольны?» — обращение к пустоте, к людям, которых нет рядом, к самому себя, в то время как тебя больше нет. Это ложь.

Внушение нормальной реальности.

Радости, счастья нет, и никогда не было. Есть лишь иллюзия.
Вы не чувствуете себя хорошо, Вы лишь вынуждаете себя в это верить. На самом деле медленно летите в бездну.

Вся жизнь — это падение.

И в тот день отец Эви достиг своего дна.

От лица Эви.

Крепко.
Его ладонь слишком сильно сжимает мою руку, но не пытаюсь прервать наш контакт в полной темноте, в которой мне гораздо легче дышать. Ещё секунда — и могу нормально различать вещи, вижу Дилана, который пытается приподняться на локте, чтобы уменьшить давление на живот, но лишь кряхтит, выругавшись, после чего вновь не справляется с судорогой, падая носом в простынь. Его лицо практически за пару минут потеет, что говорит о резком скачке давления, поэтому сжимаю пальцами его запястье, чтобы проверить пульс, и, кажется, мое сердце начинает скакать в ритм с его. Бешено. Касаюсь пальцами его лба — горячий, дыхание хриплое, и ему явно тяжело дается наполнить легкие воздухом. Нужно помочь присесть, иначе он не сможет восстановить дыхание.
С этой мыслью, оставив все другие, я попыталась приподнять Дилана за плечи, но мои руки слишком слабы. Тонкие запястья тут же заныли от тяжести груза. Вновь опускаю парня, нервно вытирая пот со своего лба, понимая, что руки в чем-то измазаны. Темном. Приходится встать с кровати, чтобы заставить эту чертову лампу гореть. Той явно по душе издеваться надо мной — мерцает без остановки, но, в конце концов, мне удается включить устройство, лучше разглядев ладони.

И тут сбивается мое дыхание.

Кровь.
Оборачиваюсь. Бледный голубой свет лампы дает возможность рассмотреть Дилана, который с явно выраженным гневом грубыми движениями стирает с лица кровь, что течет без остановки из его носа. Парень поднимается на локтях, кашляя, и хватается пальцами за стену, пытаясь тем самым подтянуть себя вверх, но его попытки тщетны. Стою на месте, не выражая никаких эмоций, но чувствую, как те начинают подбираться к глотке.

Мужчина опускается на кафельный пол, еле держит равновесие, по бледным щекам стекают капли холодной воды, смешиваются с алой жидкостью, что течет из носа. Синие губы дрожат от холода, что внезапно сковало тело, сильно исхудавшее за несколько лет жизни в браке. Он медленно умирает, истощается, каждый день ощущает, что огонь внутри гаснет.
Нет, он уже потух.
Девочка заглядывает в ванную комнату, удивившись, что отец не зашел к ней, чтобы уложить спать, как обычно он делал. Придумывал на ходу сказку, всячески смеша дочь.
Да, у него было неплохое чувство юмора.
Она немного поникла, внимательно рассмотрев мужчину, и с непониманием спросила:
— Что ты делаешь?

Сжимаю дрожащие пальцы, пытаясь проглотить комок, что начинает причинять мне боль, въедаясь в стенки горла, моргаю, вовсе не желая возвращаться в тот день. Дилан находит силы сесть, опирается спиной на стену, его голова опущена, пытается ладонями прикрыть нос, и я вижу, как трясутся его руки при попытке коснуться лица. Медленно, словно с опаской, подхожу к кровати, растирая ладони о ткань штанов. Сейчас я вижу его, и это останавливает, рождает внутри меня тревогу. И знаю, что он может видеть меня, и это не нравится, хочу быть скрытой в темноте, пропасть с чужих глаз, испариться, исчезнуть.
Дилан подносит руку к зубам, кусая кожу, чтобы перебороть желание, оно с такой силой раздирает его изнутри, что глаза парня слезятся, а мое сердце готово выпрыгнуть из груди. Мне тошно наблюдать за подобным. И наркотики того стоят? Стоят этих мучений? И я вновь ничего не могу. Абсолютно. Только смотреть и бороться с теми чувствами, что подобно острию ножа скользят по коже спины, разрывая, оставляя глубокий шрам, который вряд ли пропадет бесследно. ОʼБрайен помогает себе согнуть ноги в коленях, и закидывает голову, рвано дыша в потолок, руки нервно трясутся, хрустит пальцами, кусая нижнюю губу, и даже не пытается взглянуть на меня. Избегает контакта глазами, да и вряд ли он способен сфокусировать взгляд на чем-то в данный момент. Наклоняюсь, опираясь ладонями на кровать, и ползу к стене, сажусь так же, как и Дилан, только ноги укладываю на бок, ведь всё ещё чувствую жар там внизу. Неприятное жжение, раздражение внутренней стороны бедер, отчего не могу долго сидеть в одном положении, но сейчас стараюсь не думать об ощущениях, а больше внимания уделять парню, который давит пальцами на сжатые веки, очень быстро дыша, что неестественно людям. Смотрю на него, молчу, не желая ничего говорить, да и слова здесь лишние, кажется, парню и не хочется ничего от меня слышать, он сам всё понимает, так что…

— Иди спать, — выходит грубо. Дилан говорит это на выдохе и вновь замолкает, даже не представляя, что сейчас происходит в моей голове.

А я тону.
Кану в воспоминания, которые давно спрятаны под подушкой ещё маленькой девочки с разбитым сердцем.

[флешбэк]

— Иди спать, малышка, — он улыбается ей, хотя натянуто и не так тепло, как обычно, и девочка входит в ванную комнату. Мятая ткань футболки, что отдал ей отец, висит на теле, худое лицо усыпано бледными веснушками, а темные и растрепанные волосы вовсе не портят её милый вид. Большие глаза, что постоянно с самого рождения с интересом смотрели на мир, сейчас изучают мужчину, который корчится и сутулится от боли на полу. И осознание происходящего слишком быстро врезается в его голову, заставляя виновато опустить лицо. Сидит, ждёт, пока героин окончательно не заберет его, пока он полностью станет свободным, а его дочь — его девочка — смотрит. Она видит его.

Он умирает на её глазах.
Таких чистых, наполненных интересом к жизни, к миру вокруг, и сейчас он убивает себя, забирая всё это у неё.
И эта мысль действует, как пинок, толчок к движению. Мужчина, приподнимает руку, перевязанную у самого локтя жгутом, хватается за край раковины, в которой свалены прозрачные и пустые баночки со шприцами. Напрягает всё свое разваливающееся на части тело, чтобы встать на ноги, и подходит к дочери, которая не пугается, продолжает смотреть на него, спрашивая:

— Ты плохо себя чувствуешь?

Отец нервно улыбается, но уже теплее. Он касается её макушки мокрой ладонью, гладит по волосам, хрипя прокуренным голосом:

— Порядок, иди спать, малышка, — двигается к двери, чтобы выйти в коридор. Ему нужно добраться до кухни, до телефона, чтобы вызвать скорую.

Он не из тех, кто хочет умереть. Нет, вовсе не такой. Просто, ему тяжело жить, но стоит держаться, верно? Ведь, Эви смотрит на него.

А это главное.
Она — главное.

Опирается ладонями на стену, пытается быстро перебирать вялыми ногами, сражаясь с лишающим его жизни процессом, что уже активировался внутри него. Спешит к кухне, но спотыкается о порог, падает на пол, бьется мокрым лбом, тут же поднимая голову. Смотрит на телефон, провод которого свисает с края стола. Он должен добраться, должен победить.

Эви шаркает босыми ногами по холодному полу, со своей детской растерянностью смотрит на отца, который еле ползёт к столу, позволяя крови из носа капать на пол. Кусает мокрые губы, поднимая ладонь выше, чтобы ухватиться за провод. От напряжения на шее выступает синяя линия толстой вены. Он почти касается кончиками пальцев провода, как тот резко поднимается выше, как и взгляд мужчины, который в секунду изменился в лице.

Худая девушка стоит у стола, пальцы обеих дрожащих рук сжимают несчастный провод, она прижимает его к себе, с приоткрытым ртом смотрит на мужа, который глотает воздух, умоляя:

— Вызови скорую, Кристал, — давится, а в покрасневших глазах уже скапливаются горячие слёзы, ведь он предчувствует конец. — Кристи, милая…

Девушка тяжело дышит, как-то странно дергается, когда на кухню вбегает её мать — пожилая женщина с слабым сердцем — и застывает в дверях, где так же остановилась Эви, уже с тревогой смотря на отца.
Давление в висках мужчины усилилось. Оно вот-вот разорвет голову на части, жалкие куски. Сердце скачет. Но уже нет ощущения жизни.

Он уже не жив.

Старушка хватает внучку за плечи, желая увести прочь с кухни, и та, будто в трансе, не сопротивляется, хотя всё время бросает взгляд назад, прислушиваясь к собственному дыханию.
И оно не останавливается, когда её мать падает на колени рядом с телом мужчины, всё так же сжимая провод от телефона. Коридор заполняется громким криком, воплем, полного безумия.

Но он сам виноват.
Ибо он не ценил её.
Поэтому она не помогла.
Она давно уже сошла с ума.

Девушка поднимает темный взгляд на свою дочь, которую уводит прочь старушка.

Это всё она.
Её вина.

Дрожащие губы еле шепчут, так тихо и невесомо, что разобрать никому не под силу:

«Умри». 

[конец флешбэка]

Я трясусь.
Прижимаю колени к груди, а дрожащими руками пытаюсь спрятать мокрое лицо, но лишь приношу себе боль, скользя ногтями по щекам. Нервно качаюсь назад-вперед, ударяясь затылком о стену. И, кажется, только сейчас Дилан решил заставить себя взглянуть на меня, и в данный момент этого не хочется мне, ибо по щекам уже текут слёзы. Шмыгаю носом, обнимая себя руками, и отворачиваю голову, смотря в сторону, слабо мычу, вновь и вновь перематываю в мыслях эти темные воспоминания, словно смотрю старую пленку, приглушенно слыша каждое слово. ОʼБрайен стонет, заставляя себя опереться рукой на кровать, немного наклониться ко мне, но ему нужно время, чтобы набраться сил и спросить:

— Какого черта ты… — задыхается. Давится кровью из носа, что начала стекать по стенкам к горлу. Прижимает ладонь ко рту, закрывая его, и кашляет без остановки, всё больше и сильнее сутуля спину, вовсе касаясь лбом своей коленки. Я сжимаю пальцами живот, качая головой, душно, жарко. Слишком светло, чтобы показывать свои эмоции. Никто не должен их видеть. Даже я сама, но срываюсь на плач, начиная грубо тереть лоб ладонью.

— Эви, — чувствую, как ледяные, но мокрые пальцы парня касаются моей голени, забираясь под ткань штанов. Это единственное место, которое он может достать, ибо поднимать руки не в силах. Виском прижимается к коленям, смотрит куда-то в стену, не на меня, пытаясь дышать:

— Почему? — ему тяжело произнести все те слова, что вертятся в голове, поэтому говорит что-то одно, но этого вполне достаточно. Но не могу дать ему ответа. Просто, внутри всё кричит. Я кричу. И этого никто не видит.
Правда, шепот всё-таки вырывается.

— Не «уходи», — дрожащий голос. Мне не под силу говорить громче и четче. Дилан хмурит брови, медленно повернув голову в мою сторону, и я так же смотрю на него, хныча.
Страх. Детский ужас перед смертью. Сейчас не могу здраво оценивать ситуацию, полностью отдаюсь воспоминаниям.

И тогда отец умер. В тот самый день. Странно, что сейчас я сравниваю Дилана с ним, отчего внутри рождается страх.
Что, если он тоже…

Я больше не хочу видеть этого. Не перенесу ещё одного раза.

ОʼБрайен хмур. Он громко дышит, пытаясь остановить дрожащие зрачки на мне, что дается с трудом.
Как бы мне не было тяжело и отвратно это признавать, но Дилан — он «всё». Я привыкла к нему, смогла это сделать за то время, что мы провели вместе. Мне не под силу объяснить своих чувств, но одно знаю точно - пока ОʼБрайен рядом, я буду в порядке.

Вытираю слезы грубыми движениями, пытаясь причинить себе гораздо больше физической боли, чтобы затмить ту, что гложет изнутри. Дилан молчит. Слышу, что дышит, так же не желаю смотреть на него.
Открывать кому-то свои чувства — это как разрезать кухонным ножом свою грудную клетку, позволяя людям вокруг плевать тебе в душу и рвать легкие, лишая воздуха. Так что сейчас мне нужно «зашить» раны, вновь скрыть всё внутри себя, и больше не вынимать наружу, не демонстрировать другим, чтобы мне не сделали больно.

А люди всегда сделают.

Я так сильно ненавижу себя за это. За противоречия самой себе.
Ненавижу Дилана, который дает мне надежду, дает возможность подняться, после чего я вновь падаю. И с каждым разом всё больнее.

Я ненавижу.
Ненавижу.

Лампочка мерцает, и я молюсь, чтобы она погасла, дав мне исчезнуть, что и происходит. Помещение погружается в темноту, но мне не удается пропасть во мраке, ведь он успевает найти мою руку, нащупав её своими холодными пальцами. Дилан прижимается лбом к своим коленям, дрожащей рукой пытается разжать мой кулак. Не даюсь, выдергивая руку, из-за чего с его губ слетает тяжелый выдох, рука парня вовсе опускается на кровать.
Смотрю в потолок, прижимая сжатые в кулаки ладони к груди.

Только тишина.
И больше ничего не надо.

***

[флешбэк]

Совершенно незнакомые улицы чужого для сердца города уже отдают холодом, льдом, который остается в виде осадка в груди девочки, выходящей из машины. Снегом покрыты крыши домов, участки, деревья. И полнейшая тишина.
Эви хочет держаться рядом с матерью, чувствуя себя неуютно, поэтому спешит за девушкой, подтягивая ремни рюкзака, что больше неё в несколько раз.
По тропе к незнакомому дому.
Белое небо слепит в глаза, заставляя девочку щурить свои большие глаза. Ей тяжело так бежать за матерью. Она тянет ручку, тонкими пальцами желая ухватиться за её холодную ладонь, но девушка отдергивает руку, поднимаясь по ступенькам крыльца к большой и темной двери. Половицы скрипят под ногами. Эви останавливается на ступеньке ниже, внимательно смотря на мать, которая стучит и звонит одновременно, чтобы уж точно дозваться до хозяина дома, который не заставляет себя ждать. Появляется в проеме. Большой мужчина с сальными волосами, в очках, скрывающих туманный взгляд. С грубой щетиной и нечистой кожей лица.

Бросает взгляд на девушку, которая нервно трет ладони, опустив глаза на Эви, и мужчина поступает так же, осмотрев ребенка с ног до головы.

И уже тогда что-то внутри порвалось. Возможно легкие, так как после этого леденящего душу взгляда Эви перестала дышать, сделав шаг к матери, чтобы чувствовать себя защищенной.

Она была уверена.
«Пока мать рядом, с ней ничего не случится», — вот как звучала её собственная ложь.

[конец флешбэка]

Пустые.

Тяжесть.
Тяжелая голова еле дает себя повернуть, когда в нос ударяет аромат листвы, приносимый холодным ветром с улицы.
Тяжелые опухшие веки скрывают горящие от усталости глаза. Моё сознание не отдохнуло. Мне было дано мало времени для того, чтобы прийти в себя, и сейчас моя кожа покрывается мурашками, ведь приятный холод касается ног, рук, лица, со свистом сочась через щели.
Тяжелое тело. Чувствую, как оно затекло, как сильно ноют мои плечи, шея, с какой болью мне удается вообще пошевелиться.

Открываю веки, щурясь от бледного света, что врывается в помещение через распахнутую дверь. И тут же дергаюсь, будто меня бьют током, и через боль приподнимаюсь на локти, опираясь руками на кровать. Лежала на боку, всё так же держа ноги согнутыми и сжатыми. Растрепанные волосы лежат на плечах, лезут в лицо, поэтому грубо убираю их, хмуро осматриваясь.
Никого.
Пустое помещение.
И мне проще дышать.

Медленно опускаю ноги на пол, поднимаясь с кровати. Смотрю в сторону дверного проема, в то время как сама дверь пошатывается под давлением ветра, что гоняет разноцветные сухие листья по земле, срывая их с деревьев, тем самым оголяя половину леса.
Складываю руки на груди, подходя к порогу, и с опаской выглядываю, пытаясь перебороть боль, что приносит яркий белый свет. И взгляд тут же тормозит на легкой дыме, что поднимается в небо. Деревяшки горят, а рядом на одеяле сидит ОʼБрайен — сутулый, бледный, словно неживой, всё время потирающий лоб ладонью. Греет воду в кастрюле. Вздыхает, хмурится. Взгляд задумчивый, даже слишком серьезный на вид, отчего мне становится не по себе, хотя этим утром меня вовсе не преследует радужное настроение и ощущение легкости. Нет, тяжесть. Пустота. Хочется сесть, рухнуть на землю и не подниматься, просто смотреть на небо, слушать вой ветра, остаться в таком положении до тех пор, пока смерть от истощения не заберет меня.
Стою на месте, не желая делать шаг за порог, смотрю на парня, который, кажется, как-то ощущает на себе взгляд, поэтому поворачивает голову, нервно сжимая пальцы одной ладони, которой касается искусанных губ:

— Чай, кофе? — хрипит, и его тон говорит сам за себя, как и внешний вид.

Молчу, медленно отступая назад, чтобы скрыться с его уставших глаз.

— Эви, — он проглатывает свои слова, ведь я не думаю выходить к нему. Разворачиваюсь, медленно шаркая ногами к кровати, чтобы вновь сесть на неё, так как между ног всё ещё сохранилась неприятная боль, которую я вынуждена терпеть ещё долгое время. Сажусь на край, всё так же обнимая живот руками. Смотрю перед собой, впервые так хорошо ощущая себя «пустой», совершенно безжизненной. Вздохнуть полной грудью не выходит, ведь слышу шаги.

Не иди сюда.

Дилан переступает порог, заходя в пыльное помещение. Держит в руках кружки, пару секунд топчется на месте, словно принимая решение, которое всё равно кажется ему неверным. И сейчас он чертовски прав.

Уходи.

Парень идет в мою сторону, вынуждая всё внутри сжаться с большей силой, чем обычно. Ерзаю на месте, двигаясь в сторону, когда он садится рядом, с явной неуверенностью протягивая мне кружку с чаем, как-то скованно объясняя:

— Я нашел только черный. Сахара нет, — хмурит брови, словно это имеет значение. Мне всё равно, какой чай, с чем, мне просто нужно немного…

А что именно мне необходимо сейчас?

Ничего не говорю, аккуратно взяв из его рук кружку, и касаюсь пальцами его холодной ладони, кивнув головой. Опускаю руки, горячее дно обжигает кожу ног сквозь ткань штанов, а пальцы приятно согреваются, что даже необычно. Пар поднимается к лицу, касается кожи щек и кончика носа. Вдыхаю его полной грудью, на несколько секунд прикрыв глаза. Дилан сутулится, опирается локтями на колени, так же крутя кружку в руках, внимательно смотрит на темную жидкость, и молчит, изредка откашливаясь, словно готов что-то сказать, но после всё равно царствует тишина.
У нас обоих столько вопросов, столько того, что хочется сказать друг другу, почему-то я уверена в этом. А как начать? Как заставить себя вообще что-то произнести, когда твоя глотка забита комками?
А нужно ли вообще говорить? Почему задумываюсь об этом, когда стоит вовсе молчать и держать всё в себе?

Всё дело в том, что я чувствую, как Дилану хочется поговорить, но не могу быть уверенной, ибо не готова. Совсем.

— Я не уйду.

Кожа разом покрывается мурашками. Не хочу поднимать голову, но взгляд всё равно перевожу на парня, который цокает языком, с какой-то серьезной задумчивостью повторяя, но уже тише, словно для себя:

— Не уйду, — поворачивает голову, как-то нагло, как он умел, усмехнувшись. — Мы с тобой в одном дерьме, верно?

Поднимаю голову, немного наклонив её на бок, и смотрю на него в ответ, прямо в глаза, совсем не стесняясь такого долгого зрительного контакта.
Говорят, слова умеют задеть, и сейчас как раз тот самый случай, когда меня буквально разрывает от услышанного, и не могу понять, как лучше отреагировать. Мне неясно то, что я чувствую.
Моргаю, сжав зубы от повисшего между нами молчания, тишины, что с силой вонзает в мою сутулую спину свои когти, словно побуждая к ответу, но вместо него я лишь улыбаюсь. Так слабо, скорее, от нервов и безнадежности, но всё-таки делаю это. Растягиваю бледные губы, еле заметно кивнув тяжелой головой. Кажется, этого было вполне достаточно. Дилан стучит пальцем по кружке, так же кивнув в ответ, но уже без улыбки. Смотрит на меня, всё так же в глаза, будто читает, или пытается прочесть. Никак не пойму. Задумчивый взгляд, немного напряженный. Такие темные, но при этом не холодные карие глаза. В них невольно теряешься, ощущая себя открытой книгой, так, будто ОʼБрайен может спокойно вычитать нужную для него информацию и отбросить в сторону.
Не шевелюсь. Жду.
Вот только непонятно, чего именно.

Дилан приподнимает одну руку, сжав и разжав пальцы, его взгляд медленно опускается ниже, и я больше не могу следить за ним, ощущая себя крайне неуютно. Парень осторожно двигается ближе, поддается вперед, поворачиваясь верхней частью тела ко мне, и всего на секунду замирает, давая мне привыкнуть к тому, как его тяжелое дыхание касается моих губ. Сжимаю кружку руками, перебарывая дрожь, правда, ноги всё равно начинают трястись. Внизу живота горячо, а тело качнулось в сторону от резкого скачка давления, но выпрямляюсь, с трудом проглатывая скопившуюся во рту воду. Даже мои ресницы дрожат, но это вряд ли способен заметить кто-то кроме меня.

ОʼБрайен ждет. 
Он дышит через нос, пальцы, которые подносит к моему лицу, трясутся. Не уверен. Совершенно, но всё равно перебарывает себя, двигаясь. Роняет рваный вздох с губ, приоткрывая их, и касается пальцами моей щеки, наклоняется, сократив расстояние между нашими лицами, отчего моё сердце начинает ныть.

Не нужно.

Слишком близко. Ближе, чем обычно, намного. И это не в плане того, что сейчас парень практически касается своим носом моего. Нет, морально мы ближе. Эта грань, черта между нами словно постепенно стирается. И это тревожит.

Скользит пальцами по моей коже к скуле, к темным волосам, осторожно гладит мою щеку, вынуждая меня немного приподнять голову, но мой взгляд уже опущен. Не смотрю на него, боюсь восстановить зрительный контакт.
Боюсь увидеть в нем отчима.
Этот страх мешает, сковывает, и я сжимаю губы, пытаясь унять дрожь. Холод растекается по телу, занимает каждую клеточку, больше не позволяя мне расслабиться. Легкие сжимаются подобно губке, высыхают, не давая мне дышать, отчего голова идёт кругом. Нет сил держать себя в здравии.

Мне тяжело.

Дилан уничтожает сантиметр за сантиметром, остаются какие-то жалкие миллиметры, не способные спасти меня от растущей паники. Осознаю, что происходит только тогда, когда сама по необъяснимой причине ткнулась носом ему в щеку, приоткрыв губы. Его холодные пальцы дрогнули от неожиданности или от нервов, скользнув по моему затылку, легкое нажатие, вынуждающее поддаться навстречу — и поднимаю одну свою руку, прижав ладонь к его груди.

Касаюсь его, не чувствуя тошноты.

Внезапно холод становится таким приятным, что хочется откинуть горячую кружку, но не отвлекаюсь на неё, медленно подняв глаза. Дилан смотрит. Изучает мою реакцию на свои действия, и я уверена, что если оттолкну его сейчас, он оставит меня, уйдя на улицу.

Но, чего мне хочется на самом деле?

Сухие. Его искусанные губы сухие. Вот, что понимаю в первую очередь, когда парень легонько касается ими края моих губ. И в ту же секунду всё тело немеет от странной боли, что так давно живет внутри меня, глубоко засевшая, еле терпимая мною, но она не вынуждает меня оттолкнуть Дилана, который потер большим пальцем мой затылок, повторив уже сделанное, вот только уже не просто коснувшись, а оставив поцелуй на моих влажный губах, которые я сжимаю, быстро дыша через нос. Пытаюсь не уходить в себя, не зажиматься.

Пытаюсь сдержать крик.

Это Дилан, он — не отчим.
Не теряй связь с происходящим.
Это Дилан, Эви.

ОʼБрайен давит мне на подбородок, вынуждая приподнять голову, и наклоняет свое лицо на бок, полностью накрыв мои губы своими, чем вовсе лишает меня возможности дышать. Вонзаю пальцы ему в кожу шеи, опуская ладонь к ткани его футболки, сжимаю, словно желая разорвать. Мои напряженные губы не отвечают. Я не отвечаю, из-за чего парень вновь прекращает целовать, взглянув на меня.
С тревогой, с каким-то смятением. Он смотрит на меня так, будто ему нужен мой ответ сейчас. Я проглатываю комок в горле, вновь коснувшись его щеки ладонью, и немного поддаюсь вперед, поднимая голову выше, вытягиваю шею. Сама тянусь к нему. Дилан наклоняется, касается своими губами моих, которые пытаюсь расслабить, приоткрываю, шевельнув ими в ответ на его поцелуй.

Мне никогда не доводилось этого делать.
Целовала не я.
Целовали меня.
Нет, мне рвали губы, разрывали рот.
Но не делали ничего подобного, что делает ОʼБрайен.

Не думай об отчиме.

Сжимаю пальцами ткань его футболки, боясь потерять связь с реальностью, боясь, что сейчас распахну глаза, увидев перед собой отчима.

Не думай, Эви!

Дилан наклоняет голову, углубив поцелуй, чем вынуждает меня шире раскрыть рот, немного отклонившись назад. Парень придерживает меня за затылок ладонью, продолжая поглаживать большим пальцем кожу шеи. Глотает мои вздохи, что случайно срываются с влажных губ, когда мое дыхание сбивается. Глажу ладонью его жесткие ключицы, вдруг осознав, что мне впервые так сильно хочется «ощутить» кого-то рядом, и эта тревожная мысль сильнее кружит мне голову. Но не отталкиваю. Пытаюсь думать о Дилане, о том, как он пахнет. Да, сейчас, пока мои глаза закрыты, я могу успокаивать себя ароматом его кожи. Он пахнет не так, как отчим.
Внезапно ОʼБрайен отпрянул. Медленно поднял голову, взгляд скользнул от губ к моим глазам. Серьезный. Даже слишком. Кажется, он только сильнее ушел в себя, задумчивый. Я сбито дышу, в то время как он глубоко вдыхает через нос, скользнув кончиком языка по своим влажным после поцелуя губам. Я покачиваюсь, не в силах удержать себя, поэтому Дилану приходится придерживать мою голову ладонью, чтобы я вовсе не свалилась назад. Смотрю на него в ответ, в эти темные карие глаза, которые изучают меня, мое состояние, проверяют мою реакцию и чего-то ждут.
Сглатываю, медленно поднимая руку, и касаюсь пальцами его горячей щеки, проводя ими по родинкам. Дилан внимательно наблюдает. Немного неуверенно дотрагиваюсь до его губ, пытаясь не смотреть в глаза, пока с интересом изучаю их, слабо оттягивая нижнюю, после чего, всё-таки, заставляю себя поднять взгляд выше. Странное ощущение образовалось в животе, сравнимое со щекоткой.
И Дилан смотрит иначе. Его вдруг начинает забавлять то, что я делаю, поэтому его губы растягиваются в слабую улыбку, отчего на моих щеках проявляется легкий румянец.

«Я не уйду».