¥¥¥
— Раз, два, три, поворот, руки подняли, Люция, бедро, отлично. И снова: раз, два, три, поворот, руки, бедро, назад. Ева, отредактируй шаг, ты должна быть готова к замене.
Жан бросил на меня ироничный взгляд. Я улыбнулась в ответ. Федерико ещё раз прошёлся по подиуму, одними губами повторяя такт и мелодию.
— После этого начинается второй такт, а после него припев. За это время Мишель и Виви показывают пепельно-розовое и персиковое, Мария, запиши. И мне не нравится кульминация. Слишком вяло. Вы — золото, вы король и королева, вы Адам и Ева, лёд и пламя, снег и вино, поймите это! «Диор» покажет модели сказочных персонажей. Это сильно, это классика. А у нас — роскошь. Рококо, мадам Помпадур, Коко Шанель, прекрасные Афродита и Апполон, сошедшие с Олимпа. Поймите это! Примите это! Представьте, вы влюблены, нет! Вы жаждете друг друга, вожделение внутри вас, роскошь внутри вас! Почувствуйте плотское желание, недоступное богу!
Он кивнул головой, посмотрев на часы. Мария зачехлила костюмы.
— Значит, завтра в семь жду вас здесь. С восьми до полдесятого подиум наш. Соберитесь, ведь возможно, это самый яркий ваш показ за всю вашу карьеру. И обязательно ещё раз просмотрите снимки!
— Пошли ко мне, — предложил Жан, закурив, едва мы вышли на улицу.
— В номер? Зачем? Разве есть разница?
— Нет, — весело отмахнулся он, выдохнув дым. На щеке появилась ямочка. — У меня здесь, в Милане, есть квартирка. Ну вроде твоей в Нью-Йорке. Маленькая, уютная. Посидим, выпьем кофе, снимки посмотрим. А то ты опять уйдешь смотреть скучные старые памятники и храмы.
— В них есть своя красота, — возразила я, накидывая кардиган. — Но почему нет? К тому же, на снимках ты все равно получился лучше меня.
— Не забывай, я начинал как фотомодель, а потому со светом и позами работать умею, — он потушил сигарету и шутливо толкнул меня в бок.
***
— На самом деле я тебя пригласил не ради снимков, — сказал он, бросив ключи от машины на полку у зеркала, когда мы зашли в квартиру. — Не разговаривал с тобой нормально ещё с той фотосессии, и мне есть что тебе сказать.
— Сначала налей кофе, я безумно устала, — полушутя ответила я, проходя за ним на кухню.
Кухня по размерам мало чем отличалась от моей. Но цвета! Мягкий, темно-оранжевый, с солнечными отблесками свет лампы, как в фильмах, падал на стол. На стенах же он превращался в зелёную листву, тени которой были всего-навсего абажуром. Маленький стол из ореха, шведский гарнитур, плита, плетеные салфетки на столе, несколько репродукций — типичный итальянский стиль, но более уютный, искренний, интимный что-ли.
Он насыпал кофе в турку, зажёг газ.
— Очень уютно.
— Абажур делала моя мама. Ей очень нравилась эта квартира. И жутко не нравилась моя карьера.
— Мой отец тоже был против всего этого, — улыбнулась я. Волосы падали на лицо, я перекинула их через плечо, подперла голову рукой, чтобы лучше видеть коллаж из фотографий, висевший на стене. — И все равно дал Доминику стартовый капитал. А где сейчас твоя мама?
Жан разлил кофе по чашкам, сел напротив.
— Умерла.
Меня поразило, насколько спокойно он это сказал. В голосе слышались нотки грусти, но совсем немного. Когда умер Доминик, а затем и отец, я была раздавлена. Поддерживала на плаву только работа.
— Не люблю говорить про нее. Когда рассказываю, о ней начинают думать как о ненормальной.
— А какой она была?
— Удивительная, — на его губах заиграла улыбка, глаза смотрели куда-то вдаль. — Никогда не любила мыслить как все, видела во всем красоту, любила жить. В ней была какая-то отчужденность, совсем как в тебе, но не гордая, не грустная. Скорее мудрая. Я жил с отцом во Франции, а там любовница, работа, вторая жена. В итоге она позвала меня жить сюда, в Милан. Мне лет двенадцать было, — он опять закурил. — Сначала ненавидел ее. Мне не нравилась Италия. Потом привык, хотя по итальянски ни бум-бум до сих пор. Я с ней мог говорить обо всем ночи напролет. А потом все так закрутилось... Работа, показы, съемки. И она звонит мне ночью, плачет в трубку и говорит, что у нее рак.
— И долго... — язык не слушается, губы запеклись. —Долго она мучилась?
— Нет. У нее была лейкемия. Сначала опухоли, потом боли, химиотерапия, лекарства, больницы, а под конец злокачественная опухоль в мозге. И все. Она хотела отказаться от лечения, хотела путешествовать, но врачи запретили. И вместо водопадов Чили она увидела только капельницы и таблетки. Она продержалась два месяца. Потом покончила с собой. В наследство только эта квартирка, да ее записки.
Он замолчал. Я не хотела ничего говорить. Терять близких больно, и говорить о том, что ты это понимаешь — пустое дело. Я отпила кофе, посмотрела в окно. Солнце чуть пробивалось сквозь шторы, легкий ветер чуть колыхал их. Мне было уютно в этой печали. Маленькая печальная история есть у каждого. Но трагедию раздуваем мы сами.
Погрузившись в свои мысли, я ушла так глубоко, что поцелуй Жана стал для меня полной неожиданностью. Его губы были теплыми, в отличие от его ледяных пальцев. В поцелуе чувствовалось все: гвоздика, мед, корица, которую он добавил в чай, вкус сигарет, крови, потому что недавно разбил губу, соли, и почему-то лимонов. Не знаю, долго ли это продолжалось, но в конце концов, все закончилось.
— Прости. Я не мог удержаться.
На этот раз не смогла удержаться я.
И после всех его прикосновений, поцелуев, взглядов, нежных, но с нарастающей в них страстью, мы оба выплеснули все, что накопилось в нас за эти долгие месяцы. Никто прежде не целовал меня так отчаянно, так страстно, так целомудренно и развратно одновременно. И запах его одеколона смешивался с запахом моих духов, пыли, кофе, сигаретного дыма, всего на свете, кроме проклятого показа, который свел нас. Только в тот момент, когда судорога наслаждения волной прокатилась по моему телу, заставив еще сильнее вцепиться в могучие плечи Жана, я впервые порадовалась тому, что Доминик умер.
— Я хочу жениться на тебе, — прошептал он, водя пальцами по моей ключице, груди, волосам. — Хочу просыпаться так каждое утро, хочу фотографировать тебя спящей, варить тебе кофе и сидеть с тобой в ванной.
— Я тоже этого хочу, — вкус его кожи, чуть солоноватой от пота, прикосновение губ ко лбу и волосам, пальцы, перебирающие мои светлые пряди, заставляли чувствовать меня в безопасности. Только в его объятиях это было возможно. И возможно поэтому я, впервые со смерти Доминика, спала ни разу не проснувшись от кошмаров.
Разбудил меня пронзительный стрекот мобильника. На дисплее высветилось "Федерико"
— Алло? — я взглянула на часы. Семь сорок одна. Жана нет. На кухне тихо.
— Я так понимаю, ты опоздаешь? — голос его был холоден. — Я начну прогон с Евой, за тобой через десять минут заедет Марко. Душ, маникюр — все в студии, Мария тобой займется. Про походку помнишь?
— Да.
— Тогда отрабатывай зеленое белье, синее и красное платья и концовку. Я немного изменил сценарий, потому что времени у нас в обрез.
— Хорошо.
— Тогда до вечера, — он бросил трубку.
— Черт! — выругалась я. Одежда валялась по всей комнате, я с трудом нашла сарафан и босоножки. Но через полчаса я уже сидела в студии, а Мария сушила мне волосы. Ее лицо показалось мне очень озабоченным, она избегала моего взгляда, хотя обычно, если Фредерико не было рядом, всегда улыбалась и пыталась разговорить меня.
Час на подгонку платьев и подбор обуви, час на отработку походки в тесной гримерной, три часа на прическу, макияж, маникюр, белье... Не удивляйтесь после такого, что у большинства моделей каменные лица на показах. Это совершенно нормально — устать еще до показа. Федерико зашел только за двадцать минут до начала.
— Бегом в общую гримерку! Жан почти готов, Эвелина укладывает ему волосы. Помни, желтое отменяется, атлас нам запретили, за тобой и Жаном только четыре комплекта. Ну же, apporte-moi la victoire, ma chérie!¹
Жан стоит, облаченный в черный атлас, и только тут я понимаю, что что-то пошло не так. Я одна не в курсе новый перемен. Тут выходит Ева, в черном мини-платье из такой же ткани, и все становится ясным, как дважды два. Я больше не ведущая модель дома «Дофелю». Внезапно ею стала Ева. Что-то изменилось за то время, пока я спала в квартире Жана. Изменилось что-то и в его взгляде. Он старается не смотреть на меня, лицо его мрачно.
— Жан, что произошло? — шепчу я, подходя к нему. Сердце отчаянно бьется, словно птица в клетке. Он поднимает глаза. В ледяной радужке читается ненависть и боль.
— Будто ты не знаешь! — бросает он, берет Еву за руку и вместе с грянувшей музыкой выходит на подиум.
В груди творится что-то невообразимое: гнев, горечь, непонимание соединились в адскую смесь, готовую вот-вот взорваться. На глазах выступают слезы.
— Не надо, не надо, — шепчет Мария, осторожно вытирая мне глаза бумажной салфеткой.
Они возвращаются, на подиум выходит Катрина в бело-золотом платье. Жан и Ева смеются, стаскивая с себя одежду. Жан облачается в зеленое бархатное белье. Я вдруг понимаю, что он единственный мужчина за кулисами, если не считать Федерико.
— «Белое золото» на Катрине Сакс просто бомба! Но посмотрите на них — Люция Брент и Жан Фиакр в бархатном нижнем белье! Федерико просто на высоте, вау! — кричит в микрофон комментатор. — Просто прелестно!
Когда мы возвращаемся, нас сменяет Ева, затем Виолетта. Снова мы в своем красном. Затем идет Мишель. Снова мы. Ева в пепельно-розовом открытом комбинезоне и Виви в персиковом купальнике. И вот появляемся мы с Жаном в своих королевских одеяниях. Тяжелые черно-золотые накидки волочатся за нами. Жан в черных брюках и золотой рубашке с черными лотосами, и я, в черном платье с глухим воротом плаща и глубоким декольте. Золотые лотосы на черном фоне. Дойдя до конца, мы поднимаем руки. Я чувствую, как пальцы Жана дрожат. Толпа взрывается бурей аплодисментов, восторженных криков и морем вспышек фотоаппаратов. Но я не чувствую триумфа. Я вообще больше ничего не чувствую. Человек, который несколько месяцев говорил мне, какая я удивительная, целующий так страстно и горячо, что темнело в глазах, который шептал ночью о том, что хочет на мне жениться, теперь холоден, как и его глаза. Так с чего бы мне что-то чувствовать?
Вернувшись за кулисы, я машинально стягиваю платье, надеваю вечернее, поправляю прическу к банкету. И краем глаза вижу, как рука Жана шарит по груди Евы, как его губы впились в ее губы. Как ее руки обвивают его шею. У меня нет сил смотреть.
Нас все поздравляют, я механически, точно заведенная кукла, улыбаюсь, киваю, фотографируюсь с кем-то. А рядом Жан и Ева — целуются, позируют перед камерами.
— Милая, ты не обидишься, если я часть следующего показа переделаю на Еву?
— Мисс Брент, считаете ли вы, что это показ был сногсшибательным?
— Люция, будь добра, принеси мне шампанского.
Теперь я тень. И не важно, на сколько лет заключен контракт. Мое счастье было мнимым, а реальность... Вот она — вновь разбивает меня вдребезги.
Смутно помню, как я в отчаянии бегу куда-то, как размазываю слезы и тушь по щекам, как оказываюсь на крыше. А небо сегодня просто великолепное. Как в детстве, когда мы с Домиником вместе лежали в лесу и считали звезды. Доминик... В мире только двое людей, которых напрочь позабыли. Я и Доминик. Он умер и забыт. А я забыта и должна умереть.
На миг красной пеленой, эхом проносятся воспоминания: обнаженный, задыхающийся Доминик под моими руками, Федерико с красным лицом, который шепчет: «Еще немного, любовь моя, погоди, только дай мне кончить, дай мне...» И его стоны, хрип Доминика, его судороги. Я плакала тогда. Да, я плакала. Невыносимо думать о том что они заставляли меня делать. Это хуже изнасилования. Это боль и кошмары, которые не отстают от тебя ни на секунду.
И Жан. Его кудри, губы, глаза и пальцы. В нем соединились огонь и лед, танцующие в душе и теле. И они согжгли, уничтожили меня.
Зажмурившись и глотая слезы, я подхожу к краю. Еще немного, Доминик, и ты будешь не один... Не один...
...и прыгаю
________________________
¹Принеси мне победу, дорогуша!