хлорофилия

– Зачем я тебе нужна? – спросила Илона между выдохами. – Я девушка с двадцать первого этажа. Я никогда ничего не делала. И не буду делать. Я ничего не знаю. Я нигде не была. А ты весь в работе, в мыслях каких-то... Серьезный, богатый...

– ...людоед, – подсказал Савелий.

– Да. Людоед. А людоеды с травоедами дел не имеют.

– Я тоже не имею с тобой дел. Я с тобой сплю. Да и то – днем. И потом: я не настоящий людоед.

– Вы все такие, – протянула Илона. – Ненастоящие.

– Что значит «все»?

– Ну... Ты ведь у меня не один.

– Да, – пробормотал Герц. – Перекрестное опыление.

– Что?

– Ничего. Надеюсь, нас хотя бы не слишком много.

Илона открыла глаза, подняла к лицу ладошку и стала загибать пальцы. Когда все пять сжались в кулачок, Савелию стало неприятно.

– Не продолжай.

– Ты первый начал.

– А зачем тебе... чтобы нас было много?

Девушка улыбнулась:

– Дурак. Много – это много. Это хорошо. Это лучше, чем мало. А мало – это плохо. Понятно? А еще говорят, людоеды умные... – Она закрыла глаза. – Вот так, ага. Медленнее. Да. Ты хороший людоед. Только глупый. Наверное, мало воды пьешь. Тебе хорошо?

– Очень.

– Тогда отвечай на мой вопрос.

– Я забыл его.

– Зачем я тебе нужна?

– Потом скажу.

– Нет. Говори сейчас.

Савелий стал думать, что ответить. Думать не хотелось.

Собственно, за этим он сюда и приходил. Чтобы не думать. Здесь от него этого не требовали. Здесь это считалось глупым занятием.

Дом был дешевый, с тонкими стенами, и он слышал, как рядом, в соседней квартире, кто-то играл на губной гармошке.

Илона была великолепна абсолютным растительным великолепием. Находясь рядом с ней (чем ближе, тем лучше), он ощущал восторг и уют. В ее мире отсутствовали идеи как таковые, и когда она наклонялась над ним или он над ней, было слышно, как потрескивают в ее голове думаемые ею простые мысли, одна или полторы. Впрочем, каждая мысль, как правило, тут же озвучивалась.

Восторг и уют – да. Все просто и надежно сцеплено меж собой. Зачем куда-то идти, если можно не ходить? Зачем ложиться спать, если не хочется? Зачем выключать телевизор – пусть будет, жалко, что ли?

Отсутствовали полутона, исключения из правил, сомнения, недоговоренности, двусмысленности. Отсутствовали все слова длиннее четырехсложных. Если бы Савелий заговорил с девчонкой о «недоговоренностях» или «двусмысленностях», она бы просто ничего не поняла.

Пока не освоил ее трехсложный язык – «хорошо», «плохо», «приятно», «неприятно», – он то и дело натыкался на ее беспомощно-насмешливый взгляд.

Если Илона не понимала его речь, она тут же называла его дураком. И Савелий с наслаждением соглашался. Действительно дурак. У него все сложно, длинно, извилисто – у нее просто, точно и коротко. Кто из двоих дурак?

Зато теперь он знал, что только самое примитивное по-настоящему сексуально.

Она не рядилась в эротическое белье, не жгла благовоний, не умащивала себя туалетными водами. Ей было лениво накладывать макияж и кокетничать. Ей было лениво одеваться, и Герц, толкнув не имеющую замка дверь, обычно находил девчонку полностью готовой к употреблению. Иногда в спальне сидела ее приятельница Елена, зашедшая исполнить единственный уважаемый тут гигиенический ритуал – причесывание. Сначала Илона приводила в порядок Елену, потом Елена – Илону. У обеих волосы достигали талии. Им было лениво стричься.

Причесавшись, смотрели «Соседей». Хозяйку полутемной квартирки подключил «друг» Моисей пиратским образом, в обход общего кабеля. Она могла смотреть все, но трансляция из ее квартиры не велась. Правда, «Соседи» Илону не слишком интересовали.

Ее ничего не интересовало. Когда-то, в начальной школе, она научилась читать и писать. Потом забыла без практики. Нарядные тряпки ее не возбуждали – ей было лень бегать по магазинам и вертеться перед зеркалом.

Капсулы мякоти – всех возгонок, начиная от простонародной четвертой и заканчивая элитарной десятой, включая сложные коктейли с кокаином и галлюциногенами, – валялись повсюду. Но Илона более всего уважала сырую субстанцию. Ее могла выгнать из дома только возможность раздобыть дефицитный натуральный продукт – даже у Моисея (судя по ее коротким рассказам – весьма влиятельного парня) сырая мякоть водилась не каждый день.

В свои девятнадцать травоядная молодуха ни разу не поднималась выше тридцать седьмого этажа, а когда Герц однажды предложил прогулку на семидесятые, в хороший ресторан, она отказалась резко, даже с испугом. С изумившей Савелия грустью произнесла:

– Там солнце.

– И что же? – спросил Савелий.

– Боюсь, привыкну. И не захочу обратно вниз.

Он долго расспрашивал, пока не узнал одно из главных правил ее жизни: конченому бледному травоеду нежелательно выходить под прямые солнечные лучи. Кто живет в полумраке – тот не должен менять полумрак на яркий свет. Если бледный травоед с двадцатого этажа выберется из тени и побудет на ярком солнце хотя бы несколько часов – потом, вернувшись на свой уровень, он страдает мучительными депрессиями. Правда, соблазн подняться на верхние уровни, под прямые лучи, был слишком велик. Формально все граждане страны имели равные права, в том числе на свободу перемещения, и сотни травоедов, особенно из числа начинающих, прогуливались днем по верхним уступам башен, скромно сидели, наслаждаясь солнцем, в недорогих кафе на шестидесятых и даже семидесятых этажах. Но возвращение в тень превращалось для них в пытку. Иногда от самоубийства травоеда спасал только срочный визит в дешевый солярий.

Несмотря на дикость быта, на пятно плесени в углу спальни, на неприлично огромные телеэкраны (как все малоимущие, Илона предпочитала большие телевизоры), несмотря на убогую музыку (группа «Стоки Блю»), несмотря на приятельницу Елену, при знакомстве спросившую Савелия через зевок: «Хочешь меня?» («Нет». – «Ну и дурак»), несмотря на всю эту дурную экзотику, Герц точно знал, что приходит сюда за восторгом и уютом.

Бледная девчонка точно, до долей секунды, знала, когда приподнять ногу, или выгнуть спину, или положить ладонь на его шею или грудь, или перевернуться со спины на живот. Савелий приходил к ней ежедневно, на протяжении двух месяцев, провел в ее постели в общей сложности десятки часов, и она ни разу не сделала лишнего движения. Она могла в решающий момент выскользнуть из-под него безо всяких предупреждений или извинений со словами «я хочу воды», – а Савелий вместо раздражения или досады испытывал благодарность. Напившись дешевого «Байкала лайт», она возвращалась ровно в ту же позицию и без каких-либо усилий, простейшими приемами доводила Герца до такого изнеможения, когда от конвульсий у него каменела нижняя челюсть.

Она была скучна, некрасива, неряшлива, невежественна, неинтересна, она была совершенна и великолепна.

Сначала он принял ее за обыкновенную набитую дуру. Из тех, которые, услышав: «Раздвинь ноги!» – спрашивают: «На какую ширину?» Но она не совершала поступков, свойственных дурам, и не произносила фраз, характерных для глупых женщин. Она давным-давно превратилась в стебелек, имеющий под ногами прах, а вверху свет прозрачный. Растения не бывают глупы или умны, они вне этих категорий.

Он ничего о ней не знал. И она не смогла бы ничего о себе рассказать, даже если бы очень захотела. Единственным заслуживающим уважения событием биографии бледной девушки Илоны был сам факт ее рождения. Потом она уже ничего не делала. Только росла.

Савелий впервые имел дело с травоядным существом во втором поколении. Где-то здесь же, в огромном дешевом доме «Величие», несколькими уровнями ниже, проживали бледная травоядная мама и бледный травоядный папа. Дочь интересовалась их судьбой ровно так же, как яблоко интересуется судьбой яблони.

Губная гармошка гнусаво выводила тоскливые рулады.

Что будет делать эта девушка, думал Герц, когда начнется «Гуэй Цзя» и китайцы прекратят платить? Допустим, еда ей не нужна. Воду она нальет из-под крана. Добыть мякоть – не проблема. Но это – летом. А зимой? Длинных и холодных московских зим никто не отменял. Сейчас коммунальные услуги для всех бесплатны. Щедрое государство отапливает жилища граждан, освещает и бесперебойно вывозит дерьмо. Но щедрость закончится, как только иссякнет ее источник.

Савелий – голый, вспотевший, прижимающий к себе горячее, подвижное и послушное – ощутил дурноту. Ему показалось, что он лежит в постели с покойницей. Тотальная щедрость за чужой счет показалась ему верхом цинизма. Все бесплатные услуги будут отменены, едва закончится китайская халява. Что станет с Илоной? И с тридцатью миллионами других Илон и Елен? Они не пойдут работать. Не потому, что не умеют или не захотят. Предлагать им работу – все равно что предложить работу репейнику или кусту смородины.

Ближайшей зимой все они тихо умрут. Спокойно, молча. Уснут и не проснутся.

– Зачем ты так смотришь? – спросила она.

– Как?

– Будто хочешь заплакать.

– Это плохо?

– Это глупо. Не надо плакать. Надо радоваться.

– Наверное, ты никогда не плакала.

– Зачем плакать? – весело удивилась Илона. – Плачут только дураки.

Савелий усмехнулся:

– Значит, я – дурак.

– Ха! Еще какой.

– Зачем тогда я тебе нужен?

– Ты приятный, – ответила она не задумываясь.

– Я людоед. Я дурак. Но я – приятный. Тебя сложно понять.

– Ничего сложного. Кто такой дурак? Это людоед, который жрет мякоть и ходит в гости к бледной девушке. Как ты. Есть приятные дураки. Есть – наоборот. Ты – приятный дурак. Хороший. Ты двигайся, двигайся. Или хочешь, я буду двигаться?

– Давай будем двигаться вместе.

– Нет. Вместе – глупо.

– Когда оба двигаются, – возразил Савелий, – так интереснее.

– Фигня, – ответила Илона. – Интерес тут ни при чем. Главное – чтобы было приятно.

– Тебе виднее. Тогда давай просто поваляемся и поболтаем. А потом я уеду. У меня на работе случилось что-то важное.

– Откуда ты знаешь?

– Мне позвонили.

– Я ничего не слышала.

– Разумеется. Телефон имплантирован в мою ушную раковину.

– Дурак, – констатировала Илона. – Скажи просто: телефон вставлен в голову.

– Хорошо. Телефон вставлен в мою голову.

– Какая гадость.

– Почему гадость? По-моему, очень удобно.

– Дурак. Что тут удобного? Ты лежишь с девушкой, тебе хорошо – и вдруг в голове звенит звонок... Ужасно.

– Ничего не поделаешь. У меня работа.

Илона снисходительно улыбнулась:

– Тогда иди работай.

– Сначала мы закончим.

– Ты сказал, случилось что-то важное.

– К черту все важное. Я не собираюсь отказываться от удовольствия. Это глупо и не по-мужски. Пусть весь мир рухнет, но мы должны закончить.

– О Боже, – простонала Илона. – У вас, людоедов, все так сложно! «Мир рухнет»! Откуда ты знаешь, что он рухнет?

– Я журналист. Я знаю многое.

– Только не гордись собой так сильно.

– Хорошо.

– Тебе удобно?

– Да.

– А так?

– Еще удобнее.

– Мне все говорят, – гордо сказала Илона, – что я приятная.

– Прекрати. Я не хочу слышать про «всех».

– А что тут такого? У тебя есть жена, у меня – другие мужчины.

– Например, Моисей, – подсказал Герц.

– Моисей не мужчина, – строго поправила травоядная. – Он «друг». Ты не поймешь. Я ему должна. Он – мне. Это у людоедов никто никому не должен. А здесь, внизу, другие правила. И вообще, это тебя не касается. Хочешь, я сделаю вот так, а потом вот так, и ты...

– Хочу. Сделай.

– И еще вот так. Людоеды этого не умеют, правда?

– Правда. Не умеют.

– Только ты сначала расслабься.

Он дрожал, хрипел, он прокусил себе губу, он задохнулся и даже, наверное, на какое-то время отделился от простыней и воспарил, невесомый. А за стеной кто-то продолжал извлекать из губной гармошки красивые и печальные звуки.

Садясь в такси, огляделся. Поискал серый «кадиллак», не увидел. Впрочем, они могли сменить автомобиль. «К черту их, – решил он. – Еще раз увижу – выдерну из штанов ремень и пряжкой по пластиковым мордам... Чтобы не разрушали персональный психологический комфорт».

Правда, копить злобу не хотелось. Лениво было. Савелий устроился полулежа на заднем сиденье. После визита к бледной подруге ему нелегко давалось возвращение к обычной жизни – быстрой, активной, требующей мыслительных усилий и мгновенных реакций. Людоедский мир с его страстями раздражал и утомлял, в постели Илоны было проще, спокойнее и приятнее: главное, чтобы у изголовья стояло несколько бутылок воды, остальное не имело значения.

Несколько недель назад Герц нашел способ переключения: чтобы сравнительно безболезненно выбраться из травоядного мира, надо прочитать хотя бы полстранички из Священной книги травоедов.

Вздохнул, оглянулся. Ничего подозрительного. Набирая скорость, машина выбиралась к въезду на северо-западную эстакаду, ультрасовременную, законченную меньше года назад: тридцать полос первоклассного резиноасфальта, аварийные и технические лифты, тысячи контрольных видеокамер. Тут невозможны пожары, столкновения и вообще какие-либо нарушения порядка. Через каждые пятьдесят метров в воздухе парили голографические дацзыбао: «Пей байкальскую воду и процветай», «Проект «Соседи» – лучший способ прожить тысячу жизней».

Если китайцы перестанут платить, подумал Савелий, это техногенное чудо будет последним сооружением здешней цивилизации самодовольных сибаритов.

«...Сильным мира сего, князьям и мужьям государственным скажи: плачьте и бойтесь, ибо кончилось ваше время. Не возьмете ничего с подданных своих. Давно уже все взято, кроме праха, который внизу, и света прозрачного, который наверху. Не обложить вам податью тех, кто тянется к лучам желтой звезды. Не пополнить ряды воинов своих. Никогда не станет воином и солдатом стебель зеленый, даже если б захотел, и не пойдет по приказу вашему убивать себе подобных, даже если б убивали его самого. Ибо стебель не сражается, но растет.

Купцам, ростовщикам и менялам скажи: бойтесь и плачьте, ибо кончилось ваше время. Давно уже вами куплено все и все продано. А иное тысячу тысяч раз куплено и продано. А иного еще не существует, а все равно куплено и продано. Но не купить и не продать вам праха и света прозрачного. У последнего нищего есть весь прах вокруг него и весь свет прозрачный над ним. Скажи им так и повтори, если не поймут: плачьте и бойтесь, все можете обменять на металл желтый, но желтую звезду не обменяете.

Ворам, лихим людям скажи: бойтесь, ибо кончилось и ваше время. Кто растет, тот не строит стен высоких и не запирает дверь на замок прочный. Стебель не копит имущество, но тянется вверх.

Инженерам, ученым, мудрецам и книжникам скажи так: тысяча тысяч книг написана, тысяча тысяч машин создана вами, но внизу все тот же прах, а вверху все тот же свет прозрачный. Где польза мудрости вашей? Вы говорите, что умеете в мертвой пустыне вырастить рукотворный сад, и это так; но уже вы погубили тысячу тысяч садов нерукотворных, и тысячу тысяч мертвых пустынь произвело на свет безумие вашей мысли. Плачьте и бойтесь, ибо ничтожный стебель живой, бессловесный и кроткий, в тысячу тысяч раз мудрее тысячи тысяч мудрецов, и тысяча тысяч инженеров не разгадают секрета роста его.

И нет там секрета. Кто растет, тот поймет. Кто укоренен во прахе, тот сам себе князь, и купец, и меняла, и вор, и инженер, и мудрец...»

Когда меж стеблей показались розово-серые уступы башни «Чкалов», Валентина позвонила снова.

– Где ты, когда будешь? Он не уходит. Сидит, ждет тебя. Говорит, будет ждать до тех пор, пока не дождется. Нет, не из милиции – но похож. Серьезный дядя, на вертолете прилетел...

– Наверное, это из-за твоего секретного сибирского доклада, – предположил Савелий.

– Не знаю, – нервно ответила Валентина. – Мне уже все равно.