хлорофилия

Муса уверенно управлял скромным китайским «фордом»: ускорялся резко, в повороты входил лихо – и все равно, сидя за рулем, выглядел как типичный малоимущий пенсионер. Такова была его маскировка. «Друг» Савелия был богат – возможно, очень богат – и умел нажимать на самые разные тайные пружины, однако роль потертого старичка с седенькой головенкой исполнял даже не талантливо – гениально. Он нарядился в обвисшую вязаную кофту и бесформенные туфли без каблука, весело посматривал поверх очков, шаркал при ходьбе, из ушей у него торчали волосы – безобидный кавказский дедушка, кефирно-клистирный вариант, валидольчик в нагрудном карманчике. На самом деле – практически всесильный и самый опасный человек из всех, с кем сводила Герца судьба.

Они дважды объехали по кругу дом «Свобода» – сначала внизу, по земле, потом по эстакаде, на сороковом уровне, – пока не отыскали вход в участок. В Москве милицейские конторы были самыми незаметными учреждениями – правоохранительная деятельность велась очень активно и одновременно скрытно и бесшумно, чтобы не раздражать граждан, не разрушать их психологический комфорт.

При входе в отделение дежурил андроид, электронный мент в штатском. Подпирал стену, маскируясь под бездельника. Муса проехал мимо, свернул за угол. Резко затормозил.

– Я договорюсь. Потом вернусь за тобой.

– Там везде объективы, – предупредил Герц. – Все отделения милиции подключены к проекту «Соседи».

Муса презрительно усмехнулся. Савелию стало неловко. Действительно, чему журналист может научить профессионального негодяя?

Профессиональный негодяй вернулся довольно быстро. Приблизился к машине, сделал мгновенный, почти незаметный знак. Герц торопливо выскочил, подбежал.

– Пойдем, – велел Муса. – Только не суетись. Зачем суетишься?

– Извините. – Савелий перешел на шаг.

– Извиняться тоже не надо. Зачем извиняешься? Ты ничего не сделал.

Савелий не нашел, что ответить.

– Всегда, – произнес Муса, глядя в сторону, – веди себя так, будто ты ничего не сделал. Даже если ты пять минут назад кого-то убил – веди себя так, будто ничего не сделал.

– Понял, – деловито кивнул Герц.

Андроид, охраняющий вход, не удостоил их вниманием. Войдя, они оказались в ярко освещенном лобби, где из-за хромированно-никелированной стойки им улыбнулись две девушки, похожие на стюардесс.

– Нам в седьмой кабинет, – вежливо сказал Муса.

Одна из девушек мило предложила:

– Я вас провожу.

Пожилой злодей отечески улыбнулся.

Издалека донесся чей-то вопль. Савелий вздрогнул.

– Сегодня много пьяных, – тут же объяснила девушка.

«Еще бы, – подумал Герц. – Не я один такой умный».

За четверть века журналистской практики он множество раз бывал в правоохранительных учреждениях. Год от года они становились все чище и пахли все лучше. Стало ли меньше преступников? Этого Савелий не знал. Этого никто не знал, даже сами преступники. Официально столица России была провозглашена абсолютно безопасным городом. Однако официальные заявления никогда не отменяли здесь бурной и сложной неофициальной жизни. И чем старше становился Герц, чем больше опыта он накапливал, тем чаще убеждался в том, что Москва – самое неофициальное место на земле.

Преступность мутировала. Кражи ради куска хлеба остались в прошлом, на смену им пришли изощренные махинации. Мальчиков и девочек, склонных к обману и насилию, брали под контроль еще в материнских утробах – но обмана и насилия это не отменило. Победа над бедностью не гарантировала победы над жадностью, завистью и тягой к разрушению.

В седьмом кабинете из-за стола поднялся мрачный малый с сержантскими нашивками и мускулатурой пляжного спасателя. Не глядя на Герца, он коротко кивнул Мусе, вышел и закрыл за собой дверь. Многозначительно зашипев, сработал пневматический замок. «Звуконепроницаемая, – догадался Савелий. – Почти такая же стоит в моей спальне. Бережет покой Варвары. Настоящее китайское качество. Только эта милицейская дверь – в десять раз серьезнее».

– Присядь, – небрежно рекомендовал Муса. – Имей в виду, у нас будет три минуты, не больше.

Герц сел на металлический стул и огляделся.

– Тут они допрашивают, – пояснил Муса. – Эта комната – один большой детектор лжи. В стенах, в потолке, в полу – датчики. Измеряют колебания температуры тела арестованного. Выделение пота. Сужение и расширение зрачков. Анализируют химический состав паров дыхания... В такой комнате трудно соврать.

– Но можно, – сказал Герц почему-то с надеждой.

– Можно, – ровным голосом ответил старый негодяй. – Только зачем? Кто ничего не сделал, тому врать незачем. Кому не в чем сознаваться, тот никогда не сознается.

Савелий кивнул и сделал вид, что понял. Пауза затягивалась. Он кашлянул.

– Я все-таки... Насчет Михаила Евграфовича...

– Замолчи, – раздраженно приказал Муса. – Я тебе говорил: про него у меня не спрашивай. А ты опять спрашиваешь. Зачем?

– Извините.

Пожилой маргинал тяжело вздохнул:

– Опять извиняешься. С тобой тяжело. Ты не понимаешь с первого раза. Вроде бы взрослый человек, начальник журнала... Ты своим людям тоже по два раза повторяешь?

– Бывает, и по десять.

Дверной замок опять зашипел. Савелий вскочил. В проеме появилась знакомая долговязая фигура. Следом за Годуновым вдвинулся сержант: кинул взгляд на Мусу, показал пальцем на запястье. Муса кивнул. Герц обнял Годунова. Гений литературы провел в кутузке всего несколько часов, но уже выглядел осунувшимся и похудевшим. А может, причина не в кутузке, а в том, что хронический пьяница не выпил своей обеденной дозы. Так или иначе, Савелий едва не заплакал, ткнувшись носом в твердую колючую щеку гения.

Сержант бесшумно вышел.

– Говорите свободно, – сказал Муса. – Только быстро. Если у вас какие-то секреты, я отойду в сторонку.

– Папаша! – вскричал Годунов. – Какие секреты? Я так рад! Тут исключительно забавно! Я в ментовке двадцать лет не был!

– Гарри, – позвал Савелий. – Гарри! Успокойся. Что ты наделал?

Гений посуровел:

– Задай этот вопрос Пружинову. Это он настучал.

– Я догадался, – сказал Савелий. – А ты зачем влез?

– Ты бы тоже влез, – ответил Годунов, блестя глазами. – Они бы посадили мальчишку. Они бы сломали ему жизнь.

Герц перевел взгляд на Мусу – тот сидел, подперев кулаком скулу. Возможно, даже дремал.

– Они посадят либо мальчишку, либо тебя.

– Мальчишка уже ушел. – Годунов ухмыльнулся. – Два часа назад. А я подписал протокол. То-се, капсулы мои, давно храню, где взял – не помню; пьяный был...

– Дурак. Они проверят вас обоих. Сделают анализ крови. И твоей, и Филиппка. А ты давно не жрешь траву.

– Уже сожрал, – деловито объявил Годунов. – Купил у соседа по камере. Обменял на сигареты. Третья возгонка. Гадость страшная.

Савелий вспотел.

– Черт. А я не сообразил. Я тебе даже сигарет не привез...

Гений сделал небрежный аристократический жест:

– Забудь. А Филиппок не пропадет. Я ему адресочек шепнул – там надежные люди, за сутки ему кровь почистят, специальной химией... В общем, он парень неглупый, отвертится.

– А ты?

– А я посижу.

– Ты сумасшедший, Годунов.

– Есть немного, – прогудел Годунов. – Я ведь, Савелий, книжки сочиняю. Иногда, раз в год, доходит даже до того, что меня называют писателем. А книжки, брат, пишутся не в кабинетах. Вернее, в кабинетах они тоже пишутся, но самые лучшие книжки пишутся вот в таких местах... – Он обвел руками комнату. – В тюрьмах, в окопах, в канавах. В грязных шалманах. На кабацких салфетках. Мое место – тут. Не волнуйся, я быстро вернусь. Мне много не дадут. Лет пять от силы. Заодно протрезвею. Кое-что обдумаю. Семьи у меня нет, мама умерла, плакать по мне некому, так что...

– Есть, – возразил Герц. – Есть кому плакать.

Годунов улыбнулся:

– Передай тому, кто по мне плачет, чтоб не плакал. Плакать не надо. Надо смеяться. Это единственный способ выжить. Понял меня?

Герц покачал головой.

– Папаша! – воскликнул Годунов. Муса открыл глаза. – Сержанта нельзя подводить. Он нормальный мужик. Иди, зови его.

Муса встал.

– Гарри, – пробормотал Герц. – Ты... держись, ладно?

Годунов принял бравый вид.

– Сам держись.

– И не жри траву, – прошептал Савелий. – Особенно очищенную. А то... Не успеешь сообразить, как превратишься... Будешь думать только про свет прозрачный...

Дверной замок опять зашипел. Годунов вдруг рассмеялся:

– Я давно понял, что ты читаешь Священную Тетрадь.

– Уже прочитал.

– Эх ты! – сказал гений. – Это я ее написал. Пятнадцать лет назад. Предложили халтуру, хорошие деньги – настрочил за две недели. Прощай, брат.

– Подождите, – остановил его Муса. – Самое главное забыли.

Он сунул руку в карман пиджака и достал две пачки дешевых китайских сигарет.

– Душевно благодарю, – с чувством произнес Годунов. – Папаша, ты береги Савелия. Я вижу, ты все можешь. Освобожусь – я тебя найду. Я – Гарри Годунов, я добро помню.

Глядя в немного перекошенную спину товарища, Савелий подумал, что верит ему во всем, кроме одного: он не верит, что товарищ быстро вернется.

– Хороший у тебя друг, – сказал Муса, когда они остались одни.

– Это вы мой «друг», – сухо ответил Герц. – А Гарри... Мы с ним...

– Не цепляйся к словам, – мягко возразил Муса. – Я никому не «друг». Я давно вышел из системы. Ты о Гарри теперь не думай. Тюрьма – не самое плохое место. Ты теперь о себе думай.

– Нечего думать, – мрачно произнес Герц. – Думай не думай – мне конец. Завтра меня проверят. Я, конечно, мякоть ложками не жрал, но... Всем моим людям из редакции тоже предложат пройти проверку. Скорее всего большинство откажется. Я тоже откажусь... Но это не главное.

– А что для тебя главное? – осведомился Муса.

Савелий набрал в грудь воздуха, чтоб ответить, но вошел мрачный сержант. Сделал знак.

– Пошли отсюда, – сказал Герцу старый преступник, и стало ясно, что он покидает стены участка с облегчением.

«Стюардессы» выдали очаровательные прощальные улыбки.

– Благодарим за посещение, – мелодичным голосом произнесла одна из них. – Если у вас есть претензии по существу беседы или к внешнему виду наших сотрудников либо предложения и пожелания...

– Перестань, дочка, – прервал ее Муса. – Все было прекрасно.

Они направились к машине.

– Я все-таки не понял, – тихо спросил Муса. – Почему ты решил, что тебе конец?

– Потому что не верю в их проверки, – угрюмо ответил Савелий. – В анализ крови и прочее. Какой, к черту, анализ крови, если они по выдоху могут определить, врет человек или нет?! Думаю, анализ крови – сказочка для дураков. С их техникой они любого травоеда вычислят за сто метров.

– Правильно думаешь, – одобрительно кивнул Муса. – Куда тебя отвезти?

– Куда? – Савелий задумался. – На работу.

«Друг» лихо рванул с места.

– Значит, для тебя главное – работа?

– Нет. Главное – семья. И ребенок.

– У тебя есть ребенок?

– Будет.

– Что-то ты как-то... без восторга.

Герц помолчал и спросил:

– Слышали про зеленых человечков?

Муса наклонил голову вбок и посмотрел на Савелия с интересом:

– Кое-что слышал. Значит, у вас...

– Да.

– Жена знает?

– Знает.

– И что вы решили?

– А что тут решать? Если он родится зеленым, тогда и будем решать. Но в любом случае – не отдадим. Пусть он будет зеленый, синий, фиолетовый – я не отдам своего ребенка.

– Э, – грустно вздохнул Муса. – Ты не понимаешь. Придут вооруженные люди – и отнимут. Окажешь сопротивление – посадят. И жену твою посадят. Выбьют твои модные красные зубы, дадут десять лет – и до свидания. Никто за тебя не заступится.

– А вы? – спросил Герц.

Муса сильно удивился:

– При чем тут я? Ты сам сказал, что тебе конец. Зачем я буду заступаться за человека, если он хватает себя за волосы и кричит, что ему конец?

– Я кричу, потому что не вижу выхода.

Старый злодей ничего не ответил.

– Здесь лучше повернуть, – сказал Савелий. – На проспект Константина Эрнста. Так ближе.

– Повернем, – ответил Муса. – Только сначала заедем в одно место. Посидим, поговорим спокойно. Я люблю, когда можно посидеть и поговорить спокойно...

– О чем? – Савелий напрягся.

– О жизни, – сурово ответил злодей. – Это будет на третьем этаже, но ты не волнуйся.

Они долго ехали, удаляясь от центра. Проскочили шестое и седьмое транспортные кольца. Свернули со скоростной эстакады, углубились в массивы, тесно застроенные дешевыми железобетонными башнями времен первых лет стеблероста. Теперь, спустя годы, здесь было совсем мрачно. На одном из перекрестков колесами вверх лежал сожженный мусороуборочный комбайн. Возле кабин уличных соляриев маячили группы небрежно одетых людей с бледными лицами. Здесь глазам Савелия предстали результаты упорной борьбы правительства с травоядными гражданами: каждый местный стебель был обнесен пятиметровым забором из сверхпрочного углепластика. Как утверждали китайские изготовители, сей уникальный материал не поддавался насильственным воздействиям – ни разбить, ни разрезать, ни расплавить, – но сейчас Герц увидел, что в заборах пробиты, прорезаны и проплавлены дыры, достаточные для проникновения любого страждущего.

Подкатили к одной из башен – стены покрыты плесенью, окна первых пяти этажей заложены кирпичом либо вовсе грубо замурованы. Пахнущий пищевыми отходами вестибюль имел вид магазина, под грязным стеклом убогих витрин – сплошь бутыли и фляги с питьевой водой. Увидев Мусу, лохматый продавец вышел из прострации («У парня типичный отходняк», – догадался Герц) и отвесил уважительный поклон.

– Лифт не работает, – предупредил Муса.

– Ничего страшного, – ответил Савелий, немного покривив душой.

Поднялись по заплеванной лестнице, углубились в сырые полутемные коридоры. Вдруг за исцарапанной дверью обнаружился чрезвычайно уютный ресторанчик, маленький, со вкусом обставленный, безлюдный. Был даже камин. В углу мерцала превосходная трехмерная инсталляция: красивый мускулистый азиат то печально улыбался, то принимал стойку из арсенала кун-фу. Судя по всему, здесь была малина, преступная база, место встреч и переговоров.

Чтобы скрыть напряжение, Савелий кивнул на мерцающего бойца:

– Джеки Чан, да?

– Нет, – строго ответил Муса. – Это не Джеки Чан. Это Талгат Нигматуллин. Слышал о нем?

– Какой-то герой из XX века.

– Ну, герой не герой – а погиб как мужчина.

– Ага, – сказал Савелий. – А как он погиб?

– Его забили насмерть.

Пахло жареным мясом. На стене висело объявление крупными буквами:

ДРУЗЬЯ ПЛАТЯТ

Противоположную стену украшало еще одно предупреждение:

ВОДУ НЕ НАЛИВАЕМ

Подошел официант. Не говоря ни слова, отодвинул стулья от одного из столиков. Зажег свечу. Здесь Муса вел себя иначе: уже не горбился и не возил при ходьбе подошвами по полу. Теперь это был осанистый, с тяжелым взглядом самец в благородных сединах – таким Герц увидел его впервые, два месяца назад, в кабинете Пушкова-Рыльцева.

– Это хорошее место, – деловито сообщил Муса, садясь вполоборота и величественно закидывая ногу на ногу. – За стенкой кухни стоит самый мощный глушитель в этом районе. Обычно мы отправляем людей прямо отсюда.

– Отправляете? – спросил Герц. – Куда? На тот свет?

Стул под ним заскрипел, как настоящий деревянный. Возможно, это и был настоящий деревянный стул.

– Не груби, – ответил Муса. – Зачем грубишь? Я тебе повода не давал.

– Случайно выскочило, – признался Савелий. – К слову пришлось. Голова... того. Совсем не соображает.

Муса улыбнулся:

– Так бывает, когда человек перескакивает с мякоти на алкоголь. Пытаешься говорить с ним о деле, а он только глазами хлопает.

– А мы уже говорим о деле?

– Я пытаюсь, – вежливо ответил Муса. – Но ты все время перебиваешь.

– Извините.

– Не извиняйся.

Савелий вздохнул.

– Кстати, – грустно произнес большеносый злодей, – водку ты пьешь зря.

– Почему?

– Потому что ты, Савелий, обеспеченный человек. И жрал, я так думаю, только хорошо очищенную мякоть. Восьмую, девятую возгонку. Угадал?

– Да.

– С восьмой возгонки, – мягко произнес Муса, – никто никогда не соскакивал. С водкой или без водки – это абсолютно невозможно. С сырой мякоти – да, соскакивают. С четвертой, пятой, шестой – соскакивают. С седьмой соскочить почти невозможно. С седьмой степени концентрации слезают только очень сильные люди. А с восьмой никто еще не слез. Не говоря уже про девятую.

Савелий помолчал, осознавая сказанное, и возразил:

– Мой товарищ, Гарри – тот, которого сегодня посадили, – он соскочил. На водке и мясе...

– Наверное, это было лет двадцать назад. Когда четвертый номер считался роскошью. А сейчас, когда в ходу одиннадцатый... – Муса с сожалением покачал головой. – Знаешь, что такое возгонка? Берут ведро сырого материала, выпаривают воду – получается сухая фракция. Потом кладут под пресс и под огромным давлением сжимают, превращая вот столько, – Муса раздвинул руки, – вот в такую таблеточку. – Он прижал ноготь большого пальца к кончику указательного. – Если ты, скажем, три-четыре года каждый день закидывался седьмым или восьмым номером – считай, в одиночку сожрал целый взрослый стебель.

Герц почувствовал, как его начинает бить озноб.

– И что со мной будет?

– Конкретно с тобой – не знаю. Знаю, что в твоей ситуации люди обычно превращаются в ныряльщиков. Их еще называют «бегуны». Ныряют с девяностого этажа на десятый. Становятся кончеными. Трава, друг Савелий, – это растение. Оно не прыгает, не вонзает клыки – оно убивает человека медленно. Незаметно. Сначала люди начинают жрать траву каждый день. Каждое утро – новую капсулу, чтобы все время быть на «движняке». Это очень вредно, когда все время на «движняке». Потому что потом, примерно через год, начинаются приступы гнева. Человеку нужно солнце, как можно больше солнца – если его заслонить, травоед приходит в ярость. Известны случаи насилия. Бывают и убийства. Ходит такой малый, занимается своими делами, вроде бы веселый, весь на чистой радости, а потом случайный прохожий встает между ним и прямыми лучами, он берет что-нибудь тяжелое – и с размаху по голове...

– Я не буду нырять, – мрачно заявил Герц. – Я не стану «бегуном». Это последнее дело.

– ...А что касается зеленых человечков, – продолжал Муса, словно не расслышав, – ты не все про них знаешь. Самый главный зеленый человечек сидит внутри тебя. Давно ты жрешь мякоть?

– Почти семь лет.

– И все время – концентрат?

– Да.

Муса помолчал.

– Это очень плохо. Даже не знаю, как тебе сказать...

– Говорите как есть.

– Хорошо. Я скажу. Но ты должен выслушать мои слова как подобает мужчине... – Муса сузил глаза. – Дело в том, что ты уже не человек.

– Вот как, – прохрипел Герц.

Его собеседник склонился над столом, заговорил тихо, твердо:

– Я говорю с тобой как с человеком только из уважения к тому, кто нас познакомил. К моему бывшему командиру, боевому товарищу. Тебе он известен как Михаил Евграфович. Я ничего не могу для тебя сделать, Савелий. Ты не человек, ты зеленый стебель, твоя судьба решена. Ты будешь долго и мучительно превращаться в растение. Не ты один – многие, очень многие. Все, кто закидывался мякотью. Бедняки – кто жрал сырец – продержатся несколько лет. Может быть, даже десять лет. Или двадцать. Они будут ходить, разговаривать, рожать детей. А богатые, с верхних этажей, людоедская публика... Любители очищенного концентрата... В ближайшие годы они обратятся в стебли. Утратят человеческий облик. Буквально. Физиологически. Я не знаю, как это будет. Никто не знает. Это началось совсем недавно, и лично я видел только начало процесса... – Муса облизнул губы. – Жаль, что именно мне, старому грешнику, досталась такая доля – объявить тебе, что ты пропал. Но лучше это сделаю я, Муса Чечен, в этом тихом кабачке, чем премьер-министр по первому каналу. Правильно?

Савелий ничего не ответил и не пошевелился.

– Все, кто жрал концентрат, – голос седого мафиози доносился как со дна ущелья, – обречены. Они пустят корни, и их лица будут всегда обращены к солнцу. Спасутся только те, кто вообще не прикасался к траве. Их очень мало. Даже я, наверное, не спасусь, потому что слишком поздно узнал обо всем этом... А теперь – еще одно. Последнее и самое главное. Я, Савелий, тебя не знаю, и мне на тебя наплевать, ты – живой мертвец. Но Миша очень просил помочь тебе. «Помоги, – сказал он, – всем, кому сможешь, но за Савелия и его жену особенно прошу». Так он сказал. А я его очень уважал. И я сделаю, как он сказал. Я не Аллах, я не смогу тебя излечить. Но облегчить жизнь, дать еще один спокойный год или два года... Сейчас я подробно расскажу, как это сделаю. Потом ты скажешь «да». Или ты скажешь «нет». Мне все равно, что ты скажешь. У меня всегда очередь, от желающих нет отбоя... Но если ты скажешь «нет» – через час ты очнешься где-нибудь в центре города с ощущением, будто на пять минут потерял сознание. Ты вспомнишь все – свой журнал, свою редакцию, свою жену, своего арестованного товарища. Но меня, своего «друга» Мусу, никогда не вспомнишь. И этот разговор тоже не вспомнишь. А теперь – слушай меня внимательно.