хлорофилия

Меньше чем через час после скандала Варвара завернулась в простыню и спокойно заснула. Савелий мысленно упрекнул жену в легкомыслии, но чуть позже упрекнул уже себя. В глупости. Жена поступила правильно. Маленькому существу, зреющему в ее животе, не нужны стрессы.

Сам Герц не стал ложиться. За полночь тихо вышел из квартиры, спустился на семь этажей вниз, присел в первом попавшемся баре. Выпил несколько порций виски. Вокруг пересмеивались дружелюбные полуночники. Кто-то рассказывал о Луне, кто-то с апломбом повторял, что никому ничего не должен, кто-то небрежно вставлял в речь китайские слова, путая мандаринское наречие с кантонским, и какая-то немолодая женщина с голыми плечами и едва прикрытыми веснушчатыми сиськами посматривала из дальнего угла сквозь табачный дым. Когда Герц уперся взглядом в ее жирно подведенные глаза, она не спеша отвернулась.

«С сегодняшнего дня, – решил Савелий, – буду напиваться ежедневно. И не просто крепко выпивать, а – до бессознательного состояния. И не дома, а обязательно в заведениях. Садясь лицом к ближайшему полицейскому объективу. Травоеды не пьют. Если человек пьянствует – значит, он не жрет мякоть. Начнем создавать себе алиби. Больше меня никто никогда не увидит трезвым и веселым. Если какой-либо собеседник спросит, не загораживает ли он мне солнце, – отвечать буду грубо, с презрением. В гробу я видел ваше солнце. Мне плевать на солнце. Засуньте ваше солнце себе в...

Зеленый человечек – это беда, но не катастрофа. Жизнь продолжается. Гарри Годунов выбрался – и я выберусь. И Варвару вытащу. Мы родим еще одного ребенка. Здорового. Я еще не старый. Китайцы перестанут платить за аренду сибирских территорий – пусть. Я профессионал и хорошо зарабатываю, я не пропаду. Не будем преувеличивать значение китайцев в жизни граждан России. Граждане России тоже кое-что умеют. Граждане России разучились работать – ничего страшного, вспомнят. История знает периоды, когда граждане России неплохо работали и сами себя кормили».

Бармен-андроид осведомился, не долить ли в стакан, – Герц коротко послал его к черту. Штраф за оскорбление человекоподобного механизма будет включен в счет (есть особый закон, запрещающий грубое обращение с ресторанными андроидами) – но теперь это даже хорошо. Теперь Савелий Герц, шеф-редактор журнала «Самый-Самый», прославится как незаурядный скандалист. Шеф-редактор станет хамить, дерзить и безжалостно разрушать персональный психологический комфорт ближних.

А вы сосите воду, грейтесь под лучами желтой звезды, тянитесь к свету прозрачному. Очищайте и концентрируйте.

К рассвету он оставил попытки привести нервы в порядок. Алкоголь подействовал странно: убрал страх, но добавил досады, слюнявой детской обиды на миропорядок. Герц мрачно расплатился и решил ехать на работу. Четыре утра – замечательное время для начала рабочего дня. До гаража добрался без проблем; однако машина не подчинилась – объявила хозяина пьяным и предупредила, что при следующей попытке запустить двигатель хозяин будет оштрафован и вдобавок оповещена милиция. Савелий расхохотался. Дура, отныне у милиции есть дела поважнее. Теперь милицию интересуют не угрюмые пьянчуги, а трезвые и бодрые травоядные.

Вызвал такси. Подкатил робот: крошечный электромобильчик. В салоне пахло сладкими женскими духами и потом. Сексом пахло. Молодежь XXII века любит уединиться в беспилотных такси, это весело и романтично. Давайте, ребята, давайте. Совокупляйтесь. Рожайте зеленых младенцев, которые не хотят ни на что смотреть, даже если бодрствуют. И сосут по двенадцать литров воды в день.

Предутренняя Москва удивила шумом, обилием машин. В больших городах никогда не проходит мода на бессонницу, усмехнулся нетрезвый шеф-редактор. Открыл окно и сплюнул. Смотрел, как выступают из молочно-серой полумглы стебли.

«А ведь мы ими едва не гордились, – сказал себе он. – Еще бы. Уникальная достопримечательность. Невиданная диковина. Москва – единственный на планете город, сплошь заросший гигантским бурьяном. А нам, местным, все едино. Мы как жили тут, так и живем, и будем жить. Стебли, глобальное потепление – нам плевать. «Хоть трава не расти» – так мы сами про себя говорим».

И вот – она выросла.

Устроился поудобнее, вытянул ноги. Когда доехали – не захотел выходить, почти было решил назвать любой другой адрес, в противоположном конце гиперполиса, просто для того, чтобы еще четверть часа побыть в уюте, в положении полулежа. Потом сообразил: все с ним происходящее называется «отходняк».

Шепотом выругался и вылез на холодный тротуар.

В лифте ощутил слабость, присел на пол. Спать не хотелось, но и бодрствовать тоже. Не хотелось ничего. Кое-как добрался до знакомых дверей, отомкнул. В пустых темных залах пахло нагретой пластмассой и свежеотпечатанными фотографиями. Однако распознавать запахи было лень. Прошелся вдоль столов. Задержался возле рабочего места Филиппка. Здесь царил беспорядок. Мальчишка работал много и хорошо, статьи у него выходили бодрые, ироничные, но не злобные, пропитанные юношеским максимализмом. Филиппок тоже травоед, сказал себе Герц. Всегда легок и доброжелателен.

Вот стол Валентины. Здесь чистота, ничего лишнего, в рамочке портрет сына, но в углу маячит полупустая бутылка воды, – значит, Валентина тоже жрет мякоть. А может, и не жрет. Это уже не важно. Какая разница, кто и что жрет? Важен только рост. Важно укорениться внизу, и чтоб наверху был свет прозрачный.

Вот незаурядный стол незаурядного мужчины Пружинова. Стерильная поверхность: Пружинов чистит ее особой салфеткой несколько раз в день. А раз любит очищенное – значит, уважает и концентрированное. Давеча орал на Филиппка, белый от ярости. Нервишки подвели. С травоедами такое бывает, если девятую возгонку чередовать, допустим, с дешевой четвертой...

Чуть позже обнаружил себя укорененным у входа, в знаменитом кресле, где фотографировались почетные гости.

«Сколько лет я не переживал полноценный отходняк? – спросил себя Герц. – Оказывается, я совсем забыл, что это такое. Завораживающая безмятежность. Радость в чистом виде. Зеленые детишки правильно делают: они ни на что не смотрят, потому что нет и не будет под солнцем ничего нового. Каждый день одно и то же – хоть все глаза прогляди, а черное не станет белым. Зеленые младенчики не двигаются – это бессмысленно. Глупо дергаться из стороны в сторону, если есть только одно настоящее направление движения: снизу вверх. К центру неба. Туда, где желтая звезда».

«Отходняк лучше, чем движняк», – говорила Илона. Она с детства не ест ничего, кроме мякоти стебля, она не может ошибаться. Она права. Растение движется только на самой ранней ступени своего развития. Когда пребывает в виде семени. В виде малого зернышка. Будучи семенем, оно падает в землю, его несет ветром, его крадут птицы и животные. Кстати, и люди. Но когда зерно достигло почвы – оно уже неподвижно. Оно растет и радуется.

Кое-как выбрался из полузабытья, посмотрел на часы. Оставаться в редакции глупо. Скоро придут люди. Нельзя, чтобы они видели своего босса в столь постыдном полужидком виде. Надо найти экспресс-отель. Полежать в ванне. Может быть, подремать. Вернуться в нормальное состояние. Хотя бы попробовать вспомнить, что это такое: нормальное состояние.

«Я ведь не зеленый одуванчик. Я не растение. Я хищник, я людоед, я человек. Я создан, чтобы рвать зубами горячую плоть. Я выберусь. Годунов выбрался – я ничем не хуже Годунова...»

Возникший в памяти образ старого товарища сильно помог Савелию. Усилием воли он представил, что именно долговязый грубый Гарри ведет его по коридорам и лестницам, поддерживая, подбадривая и подшучивая; именно Гарри втаскивает вялого шеф-редактора в искомое заведение, заказывает одиночный номер с полной звукоизоляцией, доводит до бокса, где освещено мягким лимонным светом только изголовье кровати.

Тишина, покой. Слабо нагретый пол. Радость в чистом виде. «Отдыхай, Савелий. Расти большой».

Проснувшись, он долго лежал не шевелясь. Открыл глаза, увидел подсвеченную солнцем штору. Доковылял, отдернул – и захлебнулся в потоках света, твердого и одновременно нежного. Мысль о том, чтобы выйти из-под теплых желтых лучей, казалась глупостью. Но и оставаться было опасно: Савелий плохо соображал, но все же помнил, что он вовсе не стебель зеленый, а шеф-редактор солидного журнала.

Был полдень. Герц отказался от идеи принять душ, выпил воды, побрел на работу. С изумлением понял, что до сих пор пьян. В редакции было непривычно тихо, половина сотрудников находилась вне рабочих мест. Впрочем, при появлении босса засуетились, как минимум сменили позы. Герц заметил чужаков, двоих – скромные пиджаки, сырые невыразительные физиономии.

Подбежала Валентина, упрекнула напряженным голосом:

– Где ты пропадаешь второй день? Мы тебя везде ищем. А ты отключил связь.

– В задницу связь, – проскрипел Герц. – Что происходит?

– У нас обыск. Полиция нравов.

– В задницу полицию нравов.

– Скажи им это сам.

Невыразительные выступили из толпы.

– Зачем же так грубо, господин Герц?

Предъявили значки.

– Мы можем поговорить у вас в кабинете?

– Не можем. – Савелий засунул руки глубоко в карманы. – У меня нет секретов от моих людей.

– Зато у них от вас – есть, – веско возразил один из невыразительных – сутулый, в дешевых пластиковых брюках – и спародировал Герца: тоже сунул руки в карманы, причем это получилось у него гораздо более грозно, чем у шеф-редактора.

Валентина из-за спин незваных гостей сделала страшные глаза. Прочие – мальчики, девочки, секретарши, фотографы – смотрели на Савелия как на отца родного.

– Что же, – произнес он, – пойдемте.

В кабинете сутулый с любопытством огляделся и присел на край стула. Второй остался возле двери. При внимательном рассмотрении оказалось, что оба мента едва не валятся с ног от усталости, оба были плохо выбриты, пахли носками, смотрели диковато, в подглазьях залегла синева. Впрочем, это им шло. Усталого борца с преступностью всегда приятно видеть: устал – значит, борется, а не бездельничает.

– У вас все в порядке? – озабоченно спросил сутулый. – Вы неважно выглядите...

– Вы тоже, – буркнул Савелий.

– Мы работали. Всю ночь.

– А я – пил.

– Понятно, – протянул сутулый. – Собственно... Ваша сотрудница несколько погорячилась. Мы не делали обыск. В данном конкретном случае всего лишь проведено изъятие запрещенных субстанций. К сожалению, нам пришлось задержать двоих... Гарри Годунова и Филиппа Миронова. К остальным гражданам претензий нет.

– Хорошо работаете, – на автомате отозвался Герц.

Сутулый пожевал губами. Он сидел точно между Савелием и окном, загораживая все солнце.

– Хорошо или плохо – это не важно. В данном конкретном случае мы получили сигнал и были обязаны отреагировать.

– Ага. – Герц усмехнулся. – Сигнал. Вот оно что. Надеюсь, анонимный?

– Теперь это не имеет значения. В данном конкретном случае налицо факты. Субстанция, известная как мякоть стебля, обнаружена в ящике рабочего стола Филиппа Миронова. Второй ваш сотрудник, Гарри Годунов...

– Он не сотрудник, – перебил Герц. – Он мой товарищ и известный писатель. Он работал в моем журнале временно. На добровольных началах. И кстати, бесплатно.

Сутулый сильно удивился:

– Бесплатно? Добровольно? Но... зачем?

– А вы спросите у него.

– Уже спросили. – Сутулый переглянулся со своим спутником. – Но ваш товарищ... С ним трудно беседовать. Он говорит очень много, но... э-э... в общем, из того, что он сказал, мы мало что поняли.

Герц мрачно усмехнулся:

– Еще бы.

Сутулый опять спародировал Герца: повторил его мрачную усмешку, но добавил мрачности.

– Однако этот... э-э... как вы сказали, писатель... Он заявил, что найденные капсулы так называемой мякоти принадлежат лично ему, а вовсе не Филиппу Миронову.

Разумеется, подумал Савелий, ощущая тоску и головную боль. Иначе и быть не могло.

– Что вы хотите от меня? – морщась, осведомился он.

Полицейский сменил позу, борта его пиджака разошлись, и Савелий увидел торчащую из наплечной кобуры потертую рукоять пистолета.

– Завтра, – объявил он, – вы должны прибыть к нам. Где-нибудь часиков в шесть вечера. Адрес и официальную повестку вам пришлют. В данном конкретном случае мы имеем уголовное преступление. Хранение мякоти стебля. Мы допросим вас как свидетеля.

– Буду рад помочь, – сказал Савелий. – Я, знаете ли, не люблю травоедов. Насколько мне известно, в моем коллективе никто никогда не играл в эти игры. Если вы читали наш журнал, вы знаете, что мы выступаем за здоровый образ жизни.

– Не читал, – спокойно произнес сутулый. – Я вижу, вам совсем плохо. Вам надо похмелиться.

– Закончу с вами – сразу похмелюсь.

Сутулый подавил зевок и спросил:

– Кстати, я не загораживаю вам солнце?

– В задницу солнце, – с наслаждением ответил Герц. – Что у вас еще?

– Собственно, пока – все. Только один вопрос... Ваше... э-э... субъективное мнение... Как вы думаете, эти капсулы... чьи они все-таки? В данном конкретном случае?

– Не знаю, – с сожалением ответил Савелий. – Честное слово. Слушайте, травоеда можно вычислить. Следы мякоти остаются в организме. Сделаете анализ крови или что там – и все будет ясно.

Сутулый встал.

– Разумеется. Более того... Боюсь, нам придется взять анализ у всех сотрудников вашего журнала. Включая вас. Конечно, такая проверка – дело сугубо добровольное. Сами понимаете, в нашем государстве никто никому ничего не должен. Но в данном конкретном случае мы возьмем на карандаш каждого, кто откажется...

– Понимаю. – Герц кивнул. – Я готов сдать кровь немедленно. Запишите меня первым в очередь.

Сутулый посмотрел почти с симпатией, однако на прощание руки не подал.

– Подождите, – остановил «гостей» Савелий. – У меня просьба. Услуга за услугу. Скажите, куда увезли моих людей, и я помогу вам. Я сам выясню, кто из двоих – травоед. Мне надо только поговорить с обоими наедине. А вы за это... – шеф-редактор подмигнул, что называется, по-свойски и вдруг стал сам себе противен, – не станете предавать огласке историю с обыском. Иначе коллеги из желтой прессы сотрут нас в порошок... Будет скандал, репутация журнала пострадает...

– Сожалею, – ответил сутулый без малейшего сожаления. – Но у полиции нравов контракт с одиннадцатым кабельным каналом. В данном конкретном случае наша беседа транслируется в прямом эфире. И потом... – Сутулый спародировал Савелия: подмигнул по-свойски. Это выглядело отвратительно. – Поверьте, господин Герц... Не пройдет и недели, как всем будет наплевать на чью-либо репутацию. За последние сутки мы провели семнадцать изъятий. Семнадцать репутаций уже... – Полицейский начертил пальцем в воздухе крест. – Одной больше, одной меньше... Расслабьтесь. Задержанные сотрудники вашего журнала пока сидят в отделении. Вечером мы переведем их в изолятор. Разумеется, вы не сможете с ними пообщаться. Да и зачем? Мальчишку мы отпустим, а ваш товарищ, который писатель... В данном конкретном случае он предстанет перед судом. До скорого свидания. У вас есть претензии, замечания по существу беседы либо к поведению и внешнему виду сотрудников нашей полиции? Жалобы? Пожелания?

– Нет.

Едва полицейские ушли, Герц вызвал Валентину. Она держалась спокойно. Савелий вспомнил жену и вздохнул. Поразительное самообладание. Вот вам и слабый пол.

– Я сейчас исчезну, – объявил он. – Мне надо срочно похмелиться. И кое-кому позвонить. А ты узнай, куда увезли ребят.

Валентина опустила глаза и тихо попросила:

– Савелий, не лезь в это.

– С какой стати?

– Сам пропадешь.

– Пропаду не пропаду – это не главное.

– А что для тебя главное, Савелий?

– Главное? – бодро переспросил Герц. – Ха! Это очень просто, Валентина. Главное – во что бы то ни стало сохранять персональный психологический комфорт.

– Прекрати, – сказала женщина. – Прекрати немедленно. Неужели ты не чувствуешь? Что-то происходит! Не раздувай щеки, Савелий. Не изображай сверхчеловека. Подумай о других. О Варваре. О нас. Мы должны уцелеть и сохранить журнал.

– Я никому ничего не должен.

– Еще как должен! – выкрикнула Валентина, бледнея. – Тебе доверили дело! Не ты его создал! Ты получил его в готовом виде! И теперь оно принадлежит тебе, но и ты принадлежишь ему!..

Герц подпер рукой щеку, смотрел, как напряглась и стала старой ее шея.

– Слушай, – тихо спросил он, – какую возгонку ты употребляешь?

– Что?

– Я говорю, какой номер жрешь?

– Я?!

– Да. Ты. Какой номер?

Валентина криво усмехнулась. Некоторые из них, подумал Герц, умеют криво усмехаться, не теряя при этом привлекательности.

– Я пробовала, когда была студенткой. Два или три раза. Не знаю, какой номер. Меня угощал ухажер... В общем, это было давно. И мне не понравилось.

– Почему?

– Мне было неприятно. Казалось, что со стороны я выгляжу дурой. А я не люблю выглядеть дурой.

Савелий кивнул:

– Есть мнение, что дурой быть выгодно.

– Наверное. Но только среди дураков. А меня всегда тянуло к умным людям.

– К Годунову?

– А что Годунов?

– К нему тебя тянет?

– Не твое дело.

– Согласен. Извини. Это не мое дело. Иди и срочно узнай, куда увезли Годунова. И еще... – Он вздохнул. – Приготовь приказ. О твоем назначении на должность шеф-редактора. Принесешь мне, я подпишу. Если что – возьмешь бразды в свои руки. Валентина Мертваго, железная леди, шеф-редактор журнала «Самый-Самый» – это будет сильно.

– А ты? – новым, тихим и твердым, голосом спросила женщина.

Савелий опустил глаза.

– Что «я»? Я – конченый травоед с большим стажем. Я много лет жру мякоть высокой концентрации. Ты переживаешь о нашем деле – молодец. Чтобы наше дело не пострадало, я обязан подать в отставку.

Он ждал, что Валентина кивнет или взглядом одобрит его. Не дождался.

Добавил:

– Но это будет не сегодня.

Встал. Пора было звонить «другу».

– Сегодня я попробую выкрутиться. И вытащить наших мужиков.