План

Ни один её приход не вызывал во мне столько радости и удивления, сколько вызвал Он, когда показался из-за заветной двери.

- Ну здравствуй, чудище. - сказал он, переступив порог, снял свою черную шляпу и улыбнулся, как улыбаются самые хитрые и уверенные негодяи мира.

Моя же глупая улыбка расползлась по лицу сразу же после того, как стало возможным в происходящее поверить. У дальней от меня стены, весь в тяжёлом чёрном, сам белый, как смерть, стоял мой главный враг детства, а потому друг всей оставшейся жизни - Рил Изант, как звали его по рождению. Между нами же сей чудо-человек звался простой, но прилипчивой кличкой.

Потому и вырвалась на свободу моя когда-то привычная реплика:

- Здравствуй, кот.

Всё началось ещё в те времена, когда мне положено было быть ещё ребёнком. Тем самым глупым и застенчивым. Многое умеющим, многое любящим и многого боявшимся. Ну, знаете же, эти два заветных типа детей, один из которых отличается своей безграничной смелостью, решимостью и безбашенностью, направленных на утоление всех любопытных порывов, в то время как второй - пропитан чувствами чрезмерной осторожности, отчужденности и пугливости, что так мешали иногда изучать и проказничать. Такие вот дети второго типа и сидят на краях скамеек, играют в игры на одного и говорят не больше двух слов в минуту, когда их слышно кому-нибудь из посторонних. Именно к ним я себя уверенно отношу всю сознательную жизнь, ведь наверняка и среди подростков и взрослых есть свои типы, пусть и не два, а много больше.

Ох, вся беда была в этом моём типе. Как и вся прелесть. Радость приносило порою даже ничего, потому что ты такой человечек, который себя сам всегда развлечет и обрадует. Но потому тебе и бывает так плохо, когда твоё уютное ничего превращается в кучу других маленьких человекообразных, которые тоже знают по меньшей мере миллион всяких разных развлекательных штук и ты понимаешь, что миллион один для тебя неприлично много. Вот и мне это удалось понять. Было неприятно.

Неприятно становилось и тогда, когда эти приносящие боль удивительные дети первого типа, начинали тебе нравиться, но ближе не становились. Их для этого всегда было слишком много и громко. И что, спрашивалось, в таком случае делать? Не ждать же глупому и застенчивому, пока манящая пестрая куча утихнет и к ней станет безопасно приближаться. Вот и мне не хотелось. Да и сложно было. Он постоянно отвлекал.

Гадкий черномазый злобыш, которого так и хотелось одарить всеми непростительными словами из имевшихся тогда в словарном запасе. Удивительный ребёнок, который, казалось, ни к первому типу не причислялся, потому что умел сидеть на месте и смыкать губы не только во сне, ни ко второму, потому что мало чего боялся и много чего себе позволял. Просто странный злобыш со странной улыбкой и странными глазами. Как и у многих волшебников, у него были меняющие цвет глаза, но почему-то именно его яблоки в орбитах, хоть и были, как радуга, яркие, выглядели вконец негодяйскими.

Ох, как он мне не нравился. Даже страшно от себя становилось. Непонятно. За что его можно так не любить. Да и неправильно это было. Нельзя так себя вести с хорошими то людьми, а все люди, так или иначе, хорошие.

Но только не он!

Ух, как нехорошо. Знаю, что нельзя, а всё равно плохо думаю. И почему, вдруг, не понимаю. И живу с этим, потому что дети второго типа проблемы не решают, а от них только прячутся. Жаль только, от такого не спрячешься. Знает этот необычный обо всяких местах, куда только можно засунуться, и рыщет по ним тихо, как дикий кот.

Сколько лет мне было дано его остерегаться, столько лет он меня не мог оставить.

- А мы с тобой похожи очень, - сказал он мне однажды. - Тем, что ни на кого другого не похожи.

Что же он тогда имел ввиду мне и по сей день непонятно.

Года идут, а я всё не вижу, как же это так отличаюсь, но вижу, как отличается он. Как бывает у него всё, не как у людей, а почему-то даже интереснее. Легче и приятнее. Ведь этот странный ребёнок, а потом и странный подросток, а потом и ещё кто-то странный, был, как та удивительная куча из ребят первого типа, но был при этом один. Тихий и спокойный. Ровный в своих мыслях и идеях. Иногда слишком смелых и резких для меня, хоть и до чёртиков интересных. У меня никогда не хватало сил решаться на подобное самостоятельно. Силы были у него и он ими пользовался. У него были эти тонкие заговорщеские улыбки и яркие негодяйские глаза, которые не вызывали во мне больше того беспричинного гнева. А у меня было желание вестись.

Вот уже сколько лет в моей жизни нет того черномазого злобыша, коим был маленький Рил. В ней остался только друг, с которым мы делили жизнь и все её неожиданные повороты. Худой и высокий, хитрый Кот, пожимающий мою руку так, будто она является продолжением его собственной. Маг, что всегда находил меня, как это случилось сегодня.

Мне есть, что рассказать этому чудо-человеку. И я рассказываю.

Я сияю, потому что больше не чувствую свою пустую голову пустой. Я вижу его и понимаю, что всё помню, и об этом, конечно же, тоже ему говорю.

- Явно, не всё, чудище, - с улыбкой отвечает он мне. - Но ты к этому приближаешься. Может и не умом, но телом ты многое уже понимаешь. Умеешь устраивать Договоры и ставить на место своих мышей.

- Моих мышей?

- Да. Как та дамочка, что к тебе приходит сюда. Она ведь твоя. Как и все остальные. Как этот дом. Помнишь? - говорит он, надевая опять черную шляпу и готовясь уйти.

Нет. Я помню. Хитрый негодяй всегда уходит, не прощаясь, и остановить его силой бывает невозможно. Но, что это должно значить?

- Прощай, чудище.

- Стой! Подожди, о чем ты? - спрашиваю я его, но вижу уже Её.

- Пока ни о чем, радость моя, - слегка удивлённо отвечает она мне, медленно закрывая за собой дверь.

Гад. Исчез. Но я всё равно улыбаюсь.

- Нет, извини, я не тебе.

- А кому же тогда? - ещё более удивлённо спрашивает она, брови тихонько сходятся на переносице.

- Ко мне пришёл...

"Нет! Не говори, чудила!"

"Молчииии. Это безуууумие. Молчииии."

"...странно... даже для нас странно... как странно..."

Что вы несёте? Почему не говорить? Ей нельзя знать, что Рил приходил?

Но снова ударом по железной бочке:

"Здесь никого не было!"