Аэропорт
И парень тут же крутанул телефон и отдал его мне, когда я с волнением прочёл развязное приветствие незнакомца с вульгарными фотографиями, на которых было заметно полностью обнажённое тело.
По внезапно пересохшему горлу прошёлся проглоченный комок.
— Эм, спасибо, – наконец ответил я Феликсу, безуспешно попытавшись взять себя в руки и постаравшись максимально спокойно и, не вызывая подозрений, сказать это, а затем добавил:
– Пойдём уже спать.
– Как хочешь, – с толикой холодного безразличия произнёс Феликс и, стянув футболку с себя, начал расстегивать ремень, пока я смотрел за его мускулистой спиной.
– Ты что делаешь? – спросил я, уже поняв, что он собрался остаться.
– Эм, раздеваюсь, чтобы лечь? – изогнув бровь, вопросом на вопрос ответствовал парень, задержав пальцы на брюках, которые слегка приспустил, показав резинку нижнего белья.
— Почему здесь, иди к себе, — ещё более взволнованным голосом продолжил я диалог.
— Но я уже разделся почти. Да и какая тебе разница, я на диване, а не с тобой же.
– Ай, ладно! — бросил я, уткнувшись в подушку, борясь с смущением от глупости диалога. И себя.
Я отвернулся, хотя в голове все роились мысли, вбивающиеся клином в сознание, о его теле. Хотелось точно такое же. Или хотя бы похожее. Перед закрытыми глазами все мелькало изображение его изгибов и мужественных плеч с руками, на которых были хорошо заметны сине-зеленоватые вены. Кажется, это похоть. Или зависть. Грех. Глупость.
– Ах, спокойной ночи, — вздохнул я и попытался отвлечь себя хоть какими-нибудь воспоминаниями.
Хотя и не самыми приятными.
Тут раздетый парень подошел к выключателю, щелкнул им, и комната погрузилась во тьму.
На самом деле вряд ли это даже работа моей отличной памяти, говоря об образе его изгибов. Просто гормоны в крове бушуют так, что фантазия сама достраивает смутные пазлы в целостную картину.
Мне вспомнилась Шарли. Её каштановые, в точности копирующие отцовские, длинные волосы, мягкие и густые, немного вьющиеся, что порой её раздражало. Потом сознание подвернуло момент, когда она подстриглась и впервые показалась мне. Она была такой красивой. В ней искрилась улыбка. Её карие глаза. Блестящие, живые, будто в них горели звезды. Тёмно-карие глаза, поражавшие своей глубиной. Их нельзя сравнить с шоколадом или мёдом и карамелью, освещаемыми солнцем. Они не отражают, а завлекают в свой мир и ты не можешь в них не влюбиться.
И мне казалось, что последнее мне удалось.
Вместе с ней стали всплывать черты лица Майлза вместе с пережитыми событиями. Его веснушчатое смугловатое лицо, короткие ногти, экологический активизм, который он разделял вместе с Шарли. Внутри него была особая лучезарность, которую он проявлял в каждом своём движении, попытке помочь, проявлении лидерской инициативы. Но вместе с тем сидящая в голове неуверенность и сомнения, тяга к философии, которую не могли понять ни я, ни Шарли с её особой эмоциональной горячностью и эмпатией. И этот шарф, который он подарил. Такой странный фиолетово-бардовый, с шершавой бахромой шарф, который был очень уютным и вместе с тем казался ужасно безвкусным и не подходящим ни к чему. Разве что к душе.
Харви... С 5 лет дружили. Каре-зелёные глаза, лукаво смотрящие, авантюрные. Вьющиеся темно-русые волосы, прямой нос и тонкие подвижные губы, застывшие в улыбке, но оживающие каждую секунду, когда с них срывалось слово. Вид его был всегда таким, словно он готовился к высказыванию очередной идеи. Все в нем дышало какой-то ловкостью, быстротой и оживленностью, словно расцветало.
А потом все начало рушиться.
Харви ушёл, спустя год Шарли. Остался лишь Майлз. Но и его теперь нет. Одна лишь куртка с нашивками, где каждый оставил свой знак. Куртка Майлза. Майлз. Майлз. Какое все же звучное имя.
Почему ты меня оставил, Майлз?
Почему вы все меня оставили?
Сдавленный крик какой-то внутренней силой боли выходил наружу слабым сипением. Вместе с тем горло и сердце сжимались так, что казалось сейчас вырвется что-то пронзительное и разрушительное, огромное. Тяжёлая боль. Слезы стояли в глазах, слипая ресницы, стекали вниз и падали глухим стуком на кровать. Вытирать их становилось уже больно, и они начинали жечь. Попеременно текли они и из носа, провоцируя, после немого опустошающего стенания, всхипывания.
Мыслей уже не было, голову раскалывало от внезапной волны душевного невыплаканного страдания. Одиночества, грусти, все еще не ушедшей тоски. Они рвались из всего тела, что сгибалось, сжимая руками одеяло, сминая в складки, пытаясь тщетно отдать свою боль.
Последний раз я издал никем не замеченный крик, потрясший меня. И больше ничего не было. Я устал и хотел заснуть, но в то же время физически я был бодр.
Спокойствие, смешанное с остатками тревоги, наконец, постигло меня. Больше не было ничего.
Тут я вспомнил разговор с Феликсом. "Разные отцы", – пронеслось в моей голове. То есть?.. о боже.
Просидев с незаконченной мыслью ещё часа так два, стараясь уснуть, я пытался похоронить её, заполнив голову чем-то иным, хотя приходили в неё только вопросы "что делать? Как это может быть? О чем я думал, когда он говорил? Почему он это сказал? Почему не сказал сразу?"
Я пришел в себя, поняв, что ничего удивительного нет. Просто одна мать, разные отцы. Ничего такого. Не зная, верю ли я сам себе, самообман ли это, но в какой-то момент сонливость объяла меня, и я отключился.
***
POV Фелиция
Я приобняла брата и дождалась, когда ему станет легче. Спустя несколько минут он перестал всхлипывать и, тяжело вздохнув, замолчал.
Тем временем голову заполнили назойливые сомнения, касающиеся Макса. И хоть думая о нем, я чувствовала себя слегка лучше, это вместе с тем изводило и терзало всю левую грудь, будто я чувствовала, как кто-то аккуратно подрезает мне тупым ножом сердечные ткани. Я не могла не думать и это раздражало. Но что ещё больше раздражало – они все были об одном и том же и тараном штурмовали черепную коробку.
Может, лучше, он найдёт себе кого-нибудь побыстрее? Я не смогу с ним быть. И счастливым сделать тоже не смогу. Наверное, лучше не стоит этого делать... Боже. Но он мне и нравится. А может и нет. Лишь кажется. Я же и не любила никогда. И даже не знаю, люблю ли кого-то из своей семьи. Боже. Заберите эти мысли, боже. Боже. Боже. Хватит. Хватит об этом думать! Я вздохнула и попыталась углубиться в подушку. Обняв скомканное одеяло, отдававшее приятной прохладой.
***
Проснулась я довольно рано. Проморгавшись и отойдя от утренней отрешенности и непонимания происходящего, после чего ушла к себе в номер, встретив там Макса, который лежал под одеялом недвижимо и не издавал ни единого звука.
– Боже, за что это наказание? — вслух осведомилась я и прошествовала в душ, взяв в шкафу длинную футболку. Выйдя из него я уже была более доброй и свежей, готовой к новому дню. И тут я вспомнила, что в моем номере не было гибискуса. И важным отличием было наличие откинувшейся в мёртвом сне Ламборджинии. Сконфуженная, я уже собралась идти, когда кровать зашуршала и, повернув голову, я увидела присевшего Макса.
Боже, почему он всегда пробуждается нормальным, а не тупеньким, как Фил?!
Он зевнул, прикрыв рот кулаком и начал коситься на меня, не произнося не слова. Светло-лиловая футболка на нем, слишком широкая и большая, отданная ему каким-то другом, увлекшимся бодибилдингом, сползала вниз, обнажая плечо и выступающие острые ключицы, словно крылья, лишённые перьев и обтянутые кожей.
Волосы на удивление были даже после сна хорошо уложенными. Суперфиксация, гарантированная "Прелестью" оправдала себя и 104 потраченных рубля.
— А ты что делаешь с моей футболкой?
Отлично. Сначала я пытаюсь его отшить, а затем заявляюсь к нему в номер, беру футболку и молча ухожу. Даже в условии, что попутала по простоте душевной не прокатит, поэтому я посмотрела на него равнодушным взглядом, повернулась и вышла из комнаты.
"Браво, Фелиция, где вы учились вежливости?"
***
Ей исполнялось сегодня семнадцать лет, и это 13 апреля она ожидала с особым нетерпением, но за все семь лет, что она жила в этом городе, ей не удалось ни с кем сдружиться в силу своей консервативности и скованности в отношениях с другими людьми. Но в большей части ещё и потому, что лучший друг стал бывшим. Единственным верным спутником её был английский кокер спаниель шоколадного окраса, чья шерсть красиво переливалась на солнце, по имени Нео. Который все это время поддерживал её в трудную минуту и давал совет на собачьем языке, хоть и не совсем понятным, но весьма ценным хотя бы потому, что был каким-то небольшим и невесомым знаком понимания и одобрения.
Ева лежала в саду на качелях. В тени рядом росла бруннера, распускаясь голубыми, и светло-лиловыми цветками, покрывая широким ковром зеленых округлых листьев землю.
В её Франции сейчас же всех радовала своим специфическим терпким запахом и красотой родная лаванда, украшавшая поля фиолетовыми, лиловыми и сиреневыми колосьями. Будучи довольно распространённое, она пользовалась спросом, причём широким, большинство уже приноровилось к тому, чтобы сделать деньги на её продаже, поэтому везде на прилавках можно обнаружить её корзины, а кое-кто поалчней или креативней ещё и составил икебаны с французским символом. Думая об этом, девушка вздохнула и погладила сопящего пса. Будучи у тети, она ждала приезда родителей из командировки к своему семнадцатилетию, обещавших несколько совместных выходных. Но этому не было суждено случиться, и сейчас она лишь рыдала, находясь в аэропорту. Казалось, число 13 действительно несёт в себе некую зловещую таинственность и скрывавшееся несчастье, выжидавшее этого дня, чтобы торжественно выйти в свет и всех ошеломить своим появлением.
***
POV Фелиция.
- Да, давай, можешь вместе с дядей валить хоть в Канаду, Лос-Анджелес, Финляндию и вообще куда угодно. Хоть на Мальдивы. А то твоя рожа уже раздражать начала.
- Тебя все раздражает.
- Что поделать, это все не приносит столь уж много поводов для радости, — заметил Макс, взьерошивая волосы на голове.
- Может, тебя к психологу записать? – то ли обеспокоенно, то ли с сарказмом ответил Фил.
- Себя запиши, ходишь как неприкаянный, бедных тараканов изживаешь, опустошая холодильник.
- Простите, о великодушный, вас задело мое отношение к ними или то, что к ним оно лучше, чем к тебе?
- Мне не нужно твоё хорошее отношение. Жил и дальше буду жить без него.
- А может, заткнетесь, а? Полемисты херовы. Динь-динь, часы отбили срок дебатов, расходимся, - прервала я беседу, доставая из холодильника банан и пудинг.
Макс фыркнул и, толкнув брата плечом, прошёл мимо в свою комнату.
- Боже, Фил, ну, что не так? Неужели вам так сложно поладить, а? — с укором произнесла я, глядя ему в глаза.
- Господи, тебе ли это говорить? – раздражённо проговорил, если не процедил сквозь зубы, парень. Секунду ранее, готова поспорить, я заметила, что он смутился, прежде чем огрызнуться.
Фил окинул меня каким-то презрительным взглядом и ушёл к себе, оставив меня одну в столовой.
Их негатив передался тут же мне в голову и пульсировал в висках. Хотя аромат и вкус пудинга неплохо заглушали послевкусие чужого спора, а чтобы избавиться от него окончательно, я решила пойти к Грегу.
По пути туда я обдумывала, мог ли знать что-нибудь Фил. И раз так, почему я не посвящена в эту тайну. Да и почему все мы не посвящены в это, думаю, шутки про приёмную семью уже вряд ли ухудшили наше великое духовное единство и братскую любовь.
Фил определённо не умеет скрывать свои эмоции, сразу заметно, что что-то не так. Значит, нужно это обсудить с ним.
Тут я подняла голову и увидела Ламборджинию, которая, загадочно улыбнувшись, уже подлетала ко мне, хватая под руку.
***
POV Грегори
Проснулся я от того, что в номер вошёл Макс. Раздраженный и расстроенный. По лицу его было видно, что он обеспокоен, но вряд ли бы он рассказал об этом. Сейчас. Было около 2 часов дня.
Побродив по комнате взад-вперёд, парень охладил свой пыл в достаточной степени для того, чтобы начать разговаривать.
Он осторожно присел, сохраняя вид отрешенности и опечаленности. Глаза его были опущены вниз и не смотрели на меня.
– По-твоему, я плохой человек? – наконец спросил он. – Я же люблю Фила, как брата. Он меня часто выводит из себя и бесит, но я же все равно продолжаю любить его. Почему же тогда у меня нет такого ощущения, что кто-то любит меня? Почему я не чувствую себя частью своей семьи? Почему?
– Просто Фил воспитан иначе. Он не так ярко проявляет эмоции, как ты, что не говорит об отсутствии любви к тебе. Ты часть нашнй семьи, Макс. Но не все сейчас крутится вокруг тебя.
– Я и не пытался крутить. Я вижу, что на меня смотрят иначе. Отец на меня смотрел иначе. Фил и Фелисити. Мне казалось, что ты хотя бы иного обо мне мнения.
– Мое мнение таково: ты хороший человек. Единственное, ты только слишком резко на все реагируешь.
– Мне теперь подавлять свои чувства?
– Я и не говорю подавлять их, просто контролируй, чтоб ни себе, ни другим не вредить, — спокойно ответствовал я, глядя на своего напряжённого собеседника.
– Можно хоть раз подумать обо мне, а не о других? Сколько можно. Я устал думать о других, я только этим и занимаюсь, засыпая под мысли о людях, которым плевать на меня.
— Макс...
— Ладно, я успокоился, все нормально. Извини, я потом зайду.
– Я с тобой, Макс. Ты не один, — сказал я, но не понимая ни веса этих слов, ни смысла, ни того, что Максу и без этого все было ясно. Что именно я думал о нем, с какой целью сказал это. Парень вышел.
Состояние мое было разбитым. Голова была тяжелой, руки не поднимались, не хотелось ничего. Я едва мог поднять веки, всякий раз медленно и лениво опускающиеся. Физически я не хотел спать, но мне хотелось уснуть навсегда. Душевная усталость наполнила меня.
Через несколько минут вошел Феликс. Его холодные серые глаза смотрели на меня из-под прямых ничего не выражающих бровей, но вместе с тем взгляд его источал глубину, серьезность, привлекательность и харизматичность. Волосы его были уложены и подняты вверх. Светлые блестящие, словно шелк.
— Привет, — сказал я, чувствуя внутренний трепет.
— Доброе утро, как спалось?
— Хорошо, а ты как?
– Фантастически!
Больше он ничего не сказал. Он выпытывающе смотрел на меня, но был спокоен. Я же начинал нервнивать, из-за чего выпалил:
— У-у тебя кто-нибудь есть? Девушка, то есть.
– Неа, — усмехнувшись ответил Феликс.
— Почему? — в моем голосе звучало некоторое оживление, преисполненное надежды и всколыхнувшегося интереса.
— Мне никто не нужен.
– Вообще?
– Вообще.
– А как же друзья, знакомые?..
Последовал какой-то вздох, сочетающий в себе долю легкого раздражения и задумчивого равнодушия. Ему не было никакого дела до моих вопросов, но он отвечал. И от этого что-то внутри меня медленно падало куда-то вниз, мне становилось неловко, и я начал жалеть, что вообще навязываю ему себя. В этот момент Феликс выпалил целую тираду:
– В сущности своей я же всегда буду один, в этом есть что-то постыдное? Да, я обрастаю знакомствами, связями, но это лишь иллюзия наполненности. Во мне нет других людей, которыми бы я дорожил, как того ожидают другие. Я просыпаюсь в постели, где никого, кроме меня, нет. Иду в ванную, где никого, кроме меня нет. И этот обыденный путь длится всю жизнь. Я не умру, держась с кем-то за руки, потому как смерть не является наказанием или карой, окончанием жизненного пути, что объединяет святых и грешников, которые в ужасе или трепете переглядываются между собой. Это больше естественный процесс, я считаю, как и равнодушие к обществу. Человеку не обязательно быть социально активным или социальным вообще. Эта характеристика нужна для внушения, что без общества человек не выживет. На самом деле, если вы забитый интроверт, так оно и есть. Это своеобразное искусство постановки эмоций, слов и жестов, как театральных звуков и света. Чтобы жить в обществе, нужно на него работать. Так, человек завлекается в круговерть, которую не способен покинуть. Потом появляются образы друзей и семьи, которые нам тоже навязываютсся. Они закрепляют человека на месте, обязывают его, уже не стремящемегося к чему-то выходящему за рамки культивируремых ценностей, к тому, чтобы производить таких же рабов людской иерархии. Ни один понимающий человек не смотрит на мир не через призму власти, ведь это единственное орудие выживания. Деньги и информация, как говорят. Соглашусь. Но только в рамках того же общества.
– Вижу, ты не понимаешь меня? – прищурив глаза и сдвинув брови спросил парень.
– В тебе столько эгоцентризма и равнодушия, – начал было я, но обида сжала мне горло, отчего продолжил я уже дрогнувшим голосом, – что мне становится больно. Я не могу понять, как можно так безразлично относиться ко всему, что тебя окружает.
Тут я тяжело задышал, начиная непроизвольно плакать.
– Эй, успокойся, не переживай ты так, – мягко начал Феликс, приобнимая меня.
— Не надо! – я хотел оттолкнуть его, но мои силы уже были исчерпаны. Я безвольно опал на него, отдавая тело в его распоряжение.
Прошло несколько минут. Он заботливо глядел на меня. Я успокоился, лишь толика смущения оставалась во мне.
Парень встал и вышел из комнаты. Через некоторое время он вернулся с бутылкой воды.
— Возьми. И выпей.
Феликс стоял. Взгляд его снова был равнодушен.
— Спасибо.
— Вот ты и успокоился. Та же самая психология, игра эмоций и жестов. Я могу вывести тебя из себя, разозлить, довести ло слез и истерик, рассмешить и утешить. Тебе стоит научиться тому же, чтобы тобой и твоимр чувствами не управляли. Не привязывайся к людям, ищи удовольствие в чем-то еще. Ты тот человек, которого легко разбить. Одна неудача, и ты мертв. Так что береги себя, Грегори. — сказал Феликс и вышел.
А внутри я почувствовал, что та неудача, о которой он сказал, было влечение к нему. Впрочем, как можно потерпеть неудачу, когда я ничего не делал? А с другой стороны, это было сразу понятно. Он и я. Забавно, с чего я вообще взял, что что-то выйдет. Как же это глупо. Какой же я глупый!
Я свернулся в клубок и закрыл глаза. Уже не было мыслей. Голова была пуста, как и сердце.
***
POV Фил
На имя Йозепа сегодня был зарегистрирован одиночный рейс куда-то в Канаду для обсуждения нескольких бизнес-вопросов. С его слов подобное ожидает и Фила, которого он заберет к себе через несколько месяцев или больше. Но даже при отсутствии прямой необходимости парень чувствовал важность подобного, а потому с утра решил поехать в аэропорт попрощаться до самолёта с дядей.
Спустя полчаса он уже был на месте, и показалась белая голова Йозепа, что был ниже меня сантиметров на 10-14.
- Долго ли будет длиться перелет? - осведомился я после пары минут ожидания в безмолвии.
- Полагаю, не больше 5 часов. Привыкнешь. А то и проспишь удачным образом. Не боишься же летать?
- Нет. А чего ты боишься?
- Чего боюсь я?..Да даже не знаю, подумать надо. Моря боюсь. Оно такое большое, глубокое, опасное, бушубщее, свирепое. Ещё и истории с русалками и сиренами, топящими несчастных моряков, если те слышали их пение. Да и к тому же не самая приятная смерть, когда захлебываешься водой, и лёгкие разрывает. А ты?
- Не знаю. В последнее время вообще особо не думал о том, что меня пугает. Все стало смутным, скучным, серым, безрадостным. Каким-то никаким, лишённым эмоциональной окраски. Не волнуюшим сознание. Ни боль, ни страх, ни счастье, ни горе уже не замечаются. Только пустота. В сущности же страх вызывается инстинктом самосохранения, а значит, что любой страх подразумевает в конечном итоге страх перед смертью. Так что чего изощряться на фобии. Вода - бояться захлебнуться и умереть, одиночества - не выдержать его и умереть, пауков - умереть отстраза видеть их мелкие лапки, бегущих по твоему телу, чтоб убить тебя. Но все же меня тревожит порой эта апатия. Мне некомфортно, что я могу перестать ощущать все вообще. Сейчас я знаю, что жив, ведь говорю, дышу, вижу, осознаю, думаю, но вдруг впереди ждёт лишь пустота, лишенная звуков, света, восприятия? Чернота всех чувств. Бездна апатии. От которой ничего не спасёт уже. На этом наг диалог был окончен, увенчанный молчанием. Спустя какое-то время прозвучали слова о том, какой рейс сейчас отправляется и Йозеп сказал как-то облегченно:
- Ладно, спасибо, что проводил. Удачи тебе, Фил, жди новостей и передавай Элизабет от меня привет.
- Хорошо, - только и ответил я, наблюдая, за удаляющейся фигурой Йозепа.
Я сел на стул, довольно твёрдый и ничем особо мягким не обитый, лишённых к прочему ещё и подлокотников. Рядом на столике лежал какой-то журнал и вместо того, чтобы поехать обратно в отель, я зачем-то открыл его, начав вчитываться в советы по маникюру, отношениям, садоводству и гороскопным прогнозам для каждого знака зодиака, бонусом ещё и змееносца.
Заскучав во время просмотра бессмысленных предложений, я огляделся по сторонам. В глаза мне бросилась девушка, что сидела, совершенно заплаканная, а рядом пристроился небольшой, даже миниатюрный пёс, спящий на сиденье.
Я смотрел на неё некоторое время, после чего поднялся и направился к ней. Она не обратила на меня внимание, когда я уже приблизился к ней почти вплотную, поэтому я ткнул ее журналом и спросил, как она.
Она не поднимала головы, продолжая погружаться в глубины своего горя, оставляя меня наедине с мыслями о том, что это выглядит крайне странно, глупо и неуместно, учитывая то, что я даже имени её не знаю.
Тогда я присел на корточки перед ней и выжидающе смотрел на неё, после чего подал платок, который достал из кармана. Она приняла его не сразу, через некоторое время после того, как я положил его ей на колено. Неуверенно взяв его и начав вытирать слёзы с раскрасневшегося лица и таких же от давления глаз. В какой-то момент она начала рыдать чуть меньше. Хотя подобные паузы, когда, казалось бы, должен был произойти упадок сил и соответственно прекращение подачи жидкости, вновь сменялись стенаниями с таким же грубым и тягостным надрывом, пронизывающим душу.
Спустя ещё несколько минут она стала уже меньше всхлипывала, хотя слезы продолжали течь по её раскрасневшемуся лицу. Я оставил её, подойдя к буферу, чтобы налить воды, а затем вернулся предлагая ей его со словами:
– Возьми, а то обезвоживание настанет. Ты столько выплакала.
– Она, так же не поднимая голову, взяла дрожащей рукой стаканчик, слегка пролив его содержимое и, ещё пару раз всхлипнув, наконец сделала несколько жадных глотков, осушив его. Больше она не плакала, но вряд ли это от того, что она действительно успокоилась.
Я помог ей приподняться и взял сонного пса на руки, тот посмотрел на меня, словно говоря, что вверяет свою жизнь мне и водружает вместе с тем ответственность за их жизни.
***
Спустя несколько минут мы уже сидели в машине, где она приснилась к окну, сохраняя молчание. Не было ясно — хорошо это или плохо. "Или я просто не придавал этому должного значения" – прозвучал с толикой укора мой внутренний голос, намекая на определённую чёрствость.
где нас встретила какая-то женщина, принимая все так же со слезами её в свои объятия, очевидно, зная о том, что с ней произошло.
Так и не выведав её имени, я решил побыстрее уехать, к тому же сейчас им было точно не до меня.
Пройдя по неаккуратно вымощенной дорожке, я бросил короткий взгляд на дом и тут же отвернулся, запомнив только серые и светло-зелёные тона.
***
- Значит, что я о нем узнала: его зовут Лука Вальцер, он любит лошадей, серый цвет и заниматься футболом, хотя пока что делает это не профессионально, но посещает два раза в неделю клуб какой-то. Ему 17, в августе у него день рождения и ему нравится есть роллы и бургер. А ещё не переносит шоколад и изюм. Он коренной житель, не против посидеть дома, но и выйти с кем-нибудь в свет. И он такой ми-и-и-и-илый.
- Что ж, зови его рисовать портрет, уверена, он не откажет тебе, — с случайным пренебрежением вырвались слова.
- Смейся, смейся, я так и поступлю. Заодно покорю его своими талантами, – взмахнув волосами и сделав высокомерное выражение лица произнесла Ламби.
- Ну, а почему бы и нет. Август скоро, нарисуешь его и ему подаришь. Он обомлеет, запрыгнет к тебе на руки и вы ускачете в малиновый закат...
- Идеально же, не пойму, что тебе не нравится.
- Даже не знаю, с чего бы начать...
- Ох, все. Как там у тебя с Максом? — перевела тему Ламборджиния.
- Мм, а как должно быть? Я с ним особо и не разговаривала. Все как-то странно произошло, а потом я еще и обидела его, кажется. Так что теперь он ходит хмурый. Я тут подумала. Мне ведь теперь даже не с кем знакомить парня, если он у меня вообще появится. Фил улетит, Элизабет уедет домой, а кто останется? Макс тоже не будет со мной все время, а Грегори вообще и раньше не был особым болтуном, что заведёт со мной диалог до ночи.
- Так, это ещё что за полет мысли? А я? Я просто так, что ли здесь? Думаешь, с тобой хожу тут, чтобы выслушивать какое-то нытье об отсутствии того, с кем бы познакомить? Тогда взгляни ещё раз, вот она я, знакомь со мной всех, фейс-контроль, тайны прошлого, я ещё узнаю, что он ел с утра, 2 года назад и что будет есть завтра. Так-то. Может, ты ещё мне чего не договариваешь? Кто тут знает, как звали твоего плюшевого енота, кто пишет тебе почти каждый день на протяжении 10 лет? Кто тебе готов задницу спасти и одновременно отшлепать так, что неповадно было? А ну грудь колесом, напрягла булки, расчесала волосы и пошли есть мороженое, собирая восторженные взгляды. Ишь ты, задумалась. Шевелись, лапуша.
- А завтра ты идёшь в школу, а то у нас ещё и будет игра происходить, так что заодно посмотришь. Кстати, к нам ещё двоих вчера добавили. Лимбо и Эш зовут вроде, – завершила свою восторженную речь подруга, упомянув о каких-то очередных новых одноклассниках, которые все равно скоро станут мне незнакомыми людьми, если вообще перестанут когда-нибудь ими быть.
- Знаешь, мне нужно найти парня. Срочно.
- А Макс? Чего это ты вдруг? – с удивлением и примесью подозрения спросила девушка.
- Боже, он мой брат, ты о чем? Мм. Не знаю. Просто.
- Но ты же сама сказала, что это ещё не до конца выяснено. Хотя ты в этом так не уверена теперь, что почему бы и нет? Он нравится тебе, ты ему, о чем думать? И насчёт смены фамилии заморачиваться не стоит. Давно знаешь его. Одни плюсы.
- Угу. Серсея и Джейме Ланнистеры. Ах, боже.
- Они были прекрасной парой, между прочим. Трогательной и интересной. Были. В любом случае их не сдерживали чужие предрассудки и пусть вас их судьба постигнет, - сказала Ламборджиния, на что я усмехнулась.
- Хорошо, а что с Лукой твоим? Когда следующая встреча? - попыталась я перевести тему, отклоняясь от обсуждения личной жизни с Максом.
- Я бы не хотела так спешить, ибо я под столом себе макраме плела из пальцев, так что пока без этого обойдусь, надо отдохнуть от потрясений и сходить к неврологу.
Старое доброе общение в сети.
- Хорошо. Наверное, это правильно. Пожалуй, я так и поступлю. Кстати, мне надо домой, поедешь со мной? - с надеждой на компанию спросила я.
- Нет, извини, мне нужно купить кое-что, - отозвалась Ламби, и я немного огорчилась, хотя в тот же момент решила, что мне бы не помешало побыть одной и в полном безмолвии.
- Но могу проводить тебя до такси.
-
Да нет, не нужно, поезжай, если надо.
– Спасибо. Не расстраивайся. И ты все равно не сможешь избегать его, раз уж живёшь с ним и раз уж он часть твоей семьи, как бы не совпадали ваши ДНК. Если тебе он нравится, то попробовать стоит, ты хотя бы будешь точно знать причину своего отстранения, а так ты загоняешь и себя, и его в пропасть без каких-либо оснований, – произнесла девушка на прощание и, обняв, повернула в противоположную моему направлению сторону.
***
Спустя некоторое время я на такси уже подьезжала к дому, готовя к расплате с водителем деньги. Я позвонила, после чего через минуты две в распахнутой двери появилось слегка вытянутое и с более выраженными акулами, нежели обычно, лицо Калиптры.
- Привет, - кинула я и, не дожидаясь ответа, прошла мимо неё в прихожую, снимая обувь и поднимаясь наверх в свою комнату.
На удивление, та была чистой, видимо, благодаря стараниям мачехи, которая даже сейчас активно следила за домом. Углы были голыми и лишенными паутины. Виталика же постигла печальная участь, которую невозможно описать без скорби, разрывающей сердце. Без него это помещение было мёртвым, холодным, и словно душа покинула его, оставив только дымчатую серость там, где лучи негреющего солнца оставляют свои следы, находя отражение в зеркале и сбегая от него по стенам и потолку.
Я зашла в комнату Макса, где обвела рукой письменный стол, когда на меня напало желание, увлекающее с такой силой, сравнимой с желанием школьных сплетниц обсудить свежайшие новости внутри класса и учебного заведения в самых ярких подробностях без упущений, в которые приличные люди нос не суют, требующее открыть ящик, который сверху даже не заметен, ибо находится под самой крышкой стола, но обнаруженный посредством шаловливых пальцев. Внутри были какие-то использованные, частично поломанные, сточенные, затупившиеся карандаши, листы, полностью исчерченные, ручки с высохшими чернилами в своих стержнях, тетрадь, которая при этом была совершенно пустой. Однако разочарование сменила заинтересованность, когда я увидела, что один из листов не совсем был исчерчен, а даже запечатлел какие-то отчётливо написанные разборчивым почерком без намёка на каллиграфию строки, которые я без стеснения, прости господь мою грешную, врывающуюся в личную жизнь подростка душу, прочла:
"Le vide, le noir et le nu
Открываю я в новом сердце.
Не могу, их не я прогоню
И в душе лишь хочу запереться.
Не забудьте же вы меня,
Если вдруг всё ж решите оставить,
И, конечно, пойму, что пленя,
Невозможно от смерти избавить.
Я стерплю все любви истязанья,
Буду ждать каждой новой пытки,
Потому что больнее мечтанье,
Потому что жалеем мы все о попытке.
Блеск, слепящий мои глаза,
Подавляющий волю голос,
И, ночами о них грезя,
Я стараюсь не рвать ваш лотос,
Украшающий омут души,
Вы не троньте ж моей надежды,
Но пронзите ответом в тиши
Моё сердце, что в руках без одежды." - звучало стихотворение, очевидно, посвященное от Макса кому-то не безразличному ему. Даже дата на обратной стороне была указана: 17/03/2019.
Я взяла этот лист и вместе с ним плюхнулась на кровать, смотря на него сквозь лучи света. Почему же с тобой так все сложно, Макс?
В комнату вдруг вошла Калиптра. Подойдя к корзине, она несколькими движениями сложила её содержимое в таз, после чего приподнялась и уже была готова уходить, когда вдруг остановилась, обернулась и посмотрела на меня испытующе. В этот момент она мне показалась какой-то новой.
Темно-русые прямые волосы уже не падали блестящей волной на плечи, растекаясь так ниже лопаток. Убранные в косу с выбивающимися то здесь, то там прядями, лишённую эстетики, она при этом привносила в ее образ нечто особенное.
Глаза её были серьёзными, вокруг них пролегли синяки, по-своему делая более выразительными радужную оболочку орехового цвета.
Одежда была самой простой, хотя Калиптра никогда не была одержимым франтом, но сейчас эта неброскость выдавала определённый парадокс, выделяя её из этих апартаментов, которым она не соответствовала. Хотя за образом этой мнимой красоты и непревзойденных контрастов стояли определённо не положительно впечатляющие события.
Я проследила за ней, сопроводив до прачечной.
- Зря ты так со мной. - вздохнув, но без тяжести, даже с безразличием в голосе, начала Калиптра, перебирая вещи в стирку. - Я же не сделала тебе ничего плохого.
- Ты сделала это, как только появилась в нашей жизни.
- Возможно, я не стала самым лучшим событием вашей жизни, но уж и не испортила её. — продолжила Калиптра, пропустив мои слова мимо ушей. — Как будто я попыталась опорочить вас и вашу мать, выкрасть деньги и с таким удачным багажом покинуть страну в поисках лучшей жизни. Хотя я никогда не пыталась лишить вас выбора в чем-либо, не осуждала за ваши увлечения, внешний вид, компании, образ жизни, вкусы в музыке, одежде. Может быть, я не стала частью семьи, но хотя бы не была для неё обузой или врагом. Но даже так почему-то лучшее отношение в этом доме было проявлено в виде колкости свекрови или безразличии. На самом деле это странно: вы не узнали меня, но похоронили все мои надежды на то, что я вам понравлюсь, а я все равно стараюсь быть полезной, хотя могла найти нормального, пусть не богатого и даже не красавца, но любящего меня человека, завести с ним детей, которые бы звали меня мамой и были со мной искренни. Без этой суеты. Я ни на что не жалуюсь, уже давно смирилась с чем-то, что-то полюбила и довольна жизнью, просто до конца ещё не осознала, за что люди так жестоки со всеми. Особенно дети и подростки. Вы настолько страшны в пылу гнева и гормонов, что порой хочется спрятаться в бункер, утешаясь тем, что двери в него вы сможете лишь подорвать тонной взрывчатки. Но это просто этап открытой агрессии, которая в будущем станет тихой взрослой ненавистью в общественном кругу, скрываемой за ложью, двойными стандартами, фобиями, лестью и прочими радостями. Негатив - неотъемлемая часть нашей жизни, но почему-то она становится основой, а не придатком в современных реалиях и вымещается на предметах, в худшем случае – животных. И именно это обесценивание чужой жизни, становление человека выше этого становится опорной точкой, на которой человечество погружается в этот порочный круг злобы. Конечно, откуда взять состраданию к обычным, полным грехов, ошибок и недостатков людей, когда мы стараемся отразить боль на зачастую беззащитных существах, которые меньше нас? Тот факт, что они не разглагольствуют о политике, высшей математике, физике, теории возникновения Земли, не значит, что они не чувствуют. Но раз уж они не выглядят и не мыслят, как мы, то и чувствуют, видимо, по-другому. Поэтому почему бы не использовать их как мальчика для битья.
Вот и вы уже постигаете азы этого, считая, что совершенно нормально так относиться к людям, становитесь на путь к внедрению в наше прекрасное общество.
- Из всей этой гущи слов нужно извлечь какой-то смысл?
- Понимай, как хочешь. Есть ли, нет, я просто высказалась.
Погрузив часть груза из корзинки в стиральную машину, она приподнялась, выбрала режим и запустила технику, после чего отошла в их общую спальню, в которой она поселилась вскоре после похорон.
Я ожидала, что придя сюда, мне станет легче. Но дом стал просто помещением, воспоминания в котором создавались не им самим, а людьми внутри него и событиями, связанными с ними. В каком-то смысле только люди и представляют какой-то смысл в жизни. Тавтология моих мыслей меня не смущала. Пусть хотя бы о ней я не буду беспокоиться.
Гораздо важнее то чувство некоего омерзения к самой себе, понимание, как я гадко себя повела в отношении мачехи, которое так поздно во мне проснулось. Мне стало неприятно от того, что я продолжала колоть её тогда, когда она уже не желала обороняться. Это словно момент, когда актёрская игра обрастает настоящими чувствами, и вы уже не можете продолжать, ведь это становится чем-то большим. Чем-то сложным, от чего один сразу же охлаждается, а второй стоит, замерев, не понимая, что вдруг произошло. А это произошло осознание.
Мне больше нечего было тут делать.
Уже было 7 вечера, и я вызвала такси и вышла на улицу ожидать его. Было немного прохладно, поэтому, не тратя времени, хотя оно не было ограничено, я снова зашла в дом и поднялась в комнату взять куртку. Тут мне попалась Калиптра, бредущая с пустым стаканом.
Я посмотрела ей в глаза и произнесла:
— Доброй ночи.
После чего забежала в комнату, схватив темно-зелёную толстовку.
Через несколько минут я вновь стояла за дверьми, оглядывая пейзажные просторы. Работой над ними никто себя не занимал: Калиптра не любила садовую работу, а цветочной фее хватало своих растений. Поэтому характерные представители этой серой земли имели возможность предстать в первозданной форме. Буро-зелёная с желтизной трава и клочок высокой амброзии, отнюдь не божественной.
Палитра неба с приятного глазу темно-голубого сменилась сумрачно-лиловым, а местами и иссиня-черными цветами. Облака стали закрывать его, протягиваясь ватным покрывалом, добавляя в общую картину серые тона, смягчая резкие переходы.
Грянул дождь, мелкими каплями орошающий все, до чего мог дотянуться. Я простояла под ним ещё минут 10, прежде чем приехал транспорт.
Внутри было теплей, хотя мое удовольствие от этого вряд ли разделял водитель, которому я намочу салон.
Указав ему адрес, мы поехали к отелю, по дороге к которому я смотрела в окно, представляя в голове геккона из мема.
***
Ноги несколько болели в основании стоп (здравствуй, плоскостопие), а тело ныло от усталости. День казался насыщенным, но уже не как в детстве весёлыми мультфильмами и забавным случаями, смехом и прочим, а какой-то грустью. Во мне должно было что-то произойти, но я не знала, что именно, впрочем, сил на любые мысли у меня не хватало. Подойдя к двери, я повернула её округлую ручку с характерным щелчком.
Макс лежал в кресле в белой водолазке и брюках, прикрыв глаза рукой и, очевидно, будучи во сне. Я стояла, смотря на него. В этот момент я понимала, что внутри него ещё есть то прекрасное шило, о котором говорят гиперактивным детям. Я открыла его лицо, убрав ладонь и убедилась, что он спал, благодаря опущенным векам с тёмными ресницами, не выделяющимися особой длиной и густотой. Парень тихо сопел, я наклонилась над ним, обдуваемая его дыханием. Затем поцеловала в щеку, после чего посмотрела на беспробудную мордашку и вздохнула, сама не зная, почему. Оставаться более здесь мне не хотелось да и смысла в этом не было – ни разговаривать, ни тормошить его для этого мне не хотелось, потому я решила оставить его в своей комнате и уйти в номер с гибискусом, в котором практически и состояла вся разница между комнатами. Захватив телефон и свою зарядку с пижамой, я пошла туда и включила песню.
— Midnight train take me away. Midnight train just find a place for me to stay...
Закрыв глаза, которые тут же начали побаливать, я уже не думала ни о чем.
Дождь за окном стих, лишь иногда постукивали оставшиеся капли, стекающие с крыши, звонко ударяясь о подоконник. Отчётливо стали слышны часы, отличающие, как я уже поняла, наши с ним комнаты, ритмично и раздражающе тикавшие, но периодически особенно давившие на нервы, когда звуки издавались не в соответствии с секундной стрелкой, а постоянной непрекращающейся трелью, напоминающей дятла.
Но сейчас я уже была в полусознательном состоянии, из которого и перешла в сонное.