Чувства
ДОРОГИЕ ЧИТАТЕЛИ, НЕ БУДЬТЕ ЭГОИСТАМИ, ОСТАВЬТЕ КОММЕНТАРИЙ И ЗВЕЗДОЧКУ! АВТОР ОЧЕНЬ СТРАДАЕТ.
Лед. Холодный, жесткий, безжалостный под щекой. Единственная реальность, пока мир вокруг превратился в далекий, искаженный гул. Крики тренера, возбужденные голоса товарищей - все это тонуло в пронзительном, неумолимом звоне. Он заполнил череп, как расплавленный свинец, вытесняя мысль, звук, сам воздух. Звенело так громко, что не слышалось даже собственного дыхания, только этот нескончаемый, вибрирующий вой в костях. Рома лежал. Раскинувшись, как тряпичная кукла, брошенная посреди сине-белого безмолвия площадки. Темная клякса на безупречном холсте льда. Оттащили Барашкина? Было. Кричали что-то ему? Наверное. Но слова разбивались о стеклянную стену звона, превращаясь в бессмысленные пузыри. Он игнорировал. Мир сузился до точки соприкосновения щеки и льда, до этого оглушительного вакуума в ушах.
Взгляд блуждал, потерянный, лишенный воли. Скользил по размытым граням пластикового ограждения, по неясным пятнам лиц над ним - вытянутым, кричащим овалам без смысла. Потом упал вниз, притянутый тяжестью. Кровь. Темно-алая, почти чернильная на синеве. Капля. Рядом с разжатой перчаткой. Она лежала на льду, выпуклая, живая, пойманная в ловушку кристалликов снега. Еще. Еще. Она упала с подбородка, смешавшись с ледяной крошкой, растекаясь причудливым алым цветком. Он смотрел на них, завороженный. Эти капли были якорем. Единственным доказательством, что время еще течет, что он еще здесь, в этом теле, на этом льду. Гипнотизирующе реальны, пока все остальное плыло и двоилось.
Оцепенение начало отступать. Не резко, а как медленно спадающий прилив, обнажая израненное дно. И тогда пришла боль. Сначала - глухой, далёкий гул где-то в глубине грудной клетки. Потом - острая, кинжальная вспышка, заставившая непроизвольно сжать челюсти. В боку, куда пришелся самый лютый удар локтем, разгорелся медленный, тлеющий костер. В переносице заныло тупо и неотступно. Боль была противной. Грызущей, навязчивой, заставляющей морщиться где-то внутри. Но она была и... сладостной. Живой. Она разливалась по телу тяжелыми, теплыми волнами, с каждой пульсацией напоминая: ты существуешь. Ты - здесь. Она заставляла сердце биться не просто чаще, а глубже, громче, с натужным, глухим стуком, отдававшимся в висках в такт пульсации. Каждый удар гнал по жилам не только кровь, но и эту горькую, животворящую силу. Он чувствовал ее не как врага, а как странного, мучительного союзника, наполняющего его до краев ощущением собственного, хрупкого бытия.
Чьи-то руки осторожно взяли его под мышки, пытаясь приподнять. Прикосновение грубой ткани перчатки к оголенному участку кожи на запястье, к лицу. Взрыв. Тысячи, миллионы игольчатых мурашек пронзили кожу, побежали вверх по руке, по плечу, заполняя все тело электрическим, почти болезненным жжением. Рома вздрогнул всем телом, как от удара током. Еще одно прикосновение - на спине, когда его начали бережно переворачивать на спину. Тепло. Глубокое, проникающее тепло, которое, казалось, прожигало толстый слой хоккейной амуниции, достигая самой сердцевины. Он стал гиперчувствительным.
Шероховатость льда под ладонью ощущалась как наждак. Холодный воздух, врывавшийся в разбитый забралом шлем, касался лица ледяными лезвиями. Каждое движение ткани формы по коже было отчетливым, почти громким событием. Каждая капля пота, стекающая по виску. Каждая ниточка шва на перчатке, впивающаяся в палец. Мир обрушился на него лавиной невыносимо ярких, обостренных до предела ощущений. Они были оглушительными. Непривычными. Мурашки бежали по коже снова и снова, не как реакция на холод, а как ответ на саму жизнь, бьющую через край в его избитом теле. Приятные? Невыносимые? Он не знал. Он просто чувствовал с интенсивностью, о которой раньше и не подозревал.
А в голове... царила пустота. Не тишина - именно пустота. Бездонная, белая, беззвучная. Ни мыслей о матче. Ни злости на Барашкина или на себя. Ни триумфа от забитой шайбы, ни горечи от пропущенной. Ни страха, ни стыда. Даже звон, все еще заполнявший уши, был теперь просто фоном, белым шумом этой пустоты. Сознание, перегруженное болью и ощущениями, отступило. Уплыло куда-то в темные, тихие глубины. Осталось только тело. Дышащее. Кровоточащее. Горячее от боли и прикосновений. Оно было единственной реальностью. Он лежал на спине , смотря в высокие, залитые ярким светом своды арены, но не видя их. Смотрел сквозь них. В никуда. Он был просто, существом, ощущающим. Точкой боли, тепла, мурашек и тикающих часов собственного сердца на холодном льду.
И тогда - сквозь эту глухую, звенящую стену - пробился голос. Не просто звук. Не крик тренера или товарища. Родной. Знакомый до каждой интонации, до самого тембра, как биение собственного сердца. Тот голос, что звучал в детстве после падений с велосипеда, после первых драк во дворе, после горьких поражений в самых первых матчах. Голос, который ассоциировался с теплом дома, с запахом маминых пирогов, с надежной рукой на плече в самые темные минуты.
"Рома? Рома, ты слышишь?"
Он прорвал звон не громкостью, а самой своей сутью. Как луч солнца сквозь грозовую тучу. И в ответ на него в Роме что-то дрогнуло - глубоко, под слоями боли, оцепенения, пустоты. Жажда. Жажда увидеть источник этого голоса. Жажда броситься к нему, вцепиться, спрятать лицо в знакомую куртку, ощутить это безусловное, знакомое с детства спасение. Просто обнять и не отпускать, пока весь этот кошмар, вся боль, весь звон не отступят. Пока он снова не почувствует себя не сломанной куклой на льду, а просто... собой. Ромой.
"Рома, посмотри на меня! Рома! Рома! Живой, живой!"
Рома замигал. С усилием, будто веки были свинцовыми. Размытое пятно света, лица над бортом, яркие пятна прожекторов - все начало медленно, с трудом обретать контуры. Он почувствовал сильное, но осторожное давление на плечо. Чья-то ладонь. Его медленно, бережно помогали приподняться. Лед сопротивлялся под спиной, холодный и неумолимый. Боль в боку вспыхнула ярче, заставив его скривиться. Он ощутил, как кто-то поддерживает его спину, не давая упасть обратно. Мир качнулся, поплыл, но рука на плече и тот родной голос, звучащий теперь прямо над ухом, не давали уплыть снова в никуда.
Он уселся на лед, опираясь на руку позади себя. Дышал тяжело, рвано, пар клубился из-под приоткрытого забрала. Голова гудела, звон все еще висел фоном, но теперь сквозь него пробивались другие звуки - тяжелое дыхание вокруг, скрежет коньков где-то вдалеке, сдавленные разговоры. Он поднял взгляд. Сквозь остаточную пелену в глазах он увидел знакомое лицо - лицо Пети. Глаза, обычно жесткие и собранные, сейчас были широко раскрыты, в них читался немой вопрос, страх и огромное облегчение.
Рома попытался втянуть воздух глубже, но боль в боку сжала его, как тисками. Он кашлянул, почувствовав металлический привкус крови на языке. Все взгляды были прикованы к нему. Товарищи. Соперники у борта. Весь мир ждал. Он ощутил тяжесть этого ожидания. И тогда, сквозь хрип, сквозь боль, сквозь остатки звона, он выдавил наружу слова. Голос был чужим, низким, разбитым, едва узнаваемым, но он прорвался:
"Нормально все..." - прохрипел он, махнув свободной рукой в сторону санитаров, уже подбегавших с носилками. Жест был слабым, но в нем была попытка успокоить, взять под контроль. Потом добавил, глядя прямо в глаза Пете, стараясь вложить в хрип хоть тень обычной своей уверенности, хоть намек на то, что он все еще здесь, с ними: "Спокойно..." Это было не про физическое состояние. Это было про них. Про команду. Про то, чтобы они не паниковали. Про то, что он еще в строю. Пусть даже сидя на льду, разбитый, но живой. И пока он дышал, пока мог сказать эти слова - "нормально", "спокойно" - все действительно было не так уж и страшно. По крайней мере, он пытался в это верить. Для них.
В Раздевалке "Вымпела"
Дверь захлопнулась, словно гильотина, отсекая последние отголоски арены. И воцарилась Тишина. Не просто отсутствие звука, а материальная субстанция, тяжелая, влажная, пропитанная запахом пота, мази и ледяной сырости. Она обволакивала каждого, впитывалась в сине-белую амуницию, оседала на плечи невидимым грузом. Никто не двигался. Не снимал шлемы, от которых катился пар. Не расстегивал щитки. Они застыли в неловких позах - кто на скамье, спиной к стене, кто стоя у шкафчиков, опираясь лбом на холодный металл, кто просто посреди комнаты, опустив клюшку, как ненужный жезл. Взгляды не встречались. Они увязали в узорах кафельного пола, в трещинках на резиновом покрытии, в собственных забинтованных пальцах. Говорить? Слов не было. Или они были слишком опасны, грозили прорвать плотину. Вместо речи - напряженная, почти экстрасенсорная тишина, где каждый пытался прощупать душевный ландшафт соседа. Что за стена у тренера? Что за тень у вратаря? Но главный вопрос, непроизнесенный гул, витал под потолком: Что творится в душе у Барашкина? Он был их темным солнцем, вокруг которого вращалась вся тяжесть этой немоты.
Он сидел чуть в стороне, отгороженный невидимой стеной. Шлем сбит на затылок, открывая лицо, по которому струился пот, смешиваясь с каплями воды, пролитыми из помятой пластиковой бутылки в его руке. Он не пил. Он сжимал бутылку с такой силой, что пальцы побелели, а тонкие стенки трепетали под натиском, издавая тихий, жалобный хруст. Его взгляд, тяжелый и остекленевший, был прикован к одной точке на полу - к крошечному, засохшему пятну, возможно, крови, возможно, старой мази. Он выжигал его изнутри, словно пытаясь испепелить саму память о только что случившемся. Весь хаос мира, весь гул арены, вся ярость схватки сжались до этой микроскопической черноты. Внутри же бушевал шторм: ледяные сомнения точили душу. *Перегнул?Образ Ромы, нелепо раскинувшегося, с пустым, ушедшим в никуда взглядом, всплывал с навязчивой четкостью, гася пламя гнева, мерзкой, тошнотворной волной жалости. Он ненавидел эту жалость. Она превращала его праведный гнев в грязную лужу сомнений. Может... просто поговорить? Мысль билась, как птица о стекло, но выхода не находила.
Тишину, наконец, разорвали. Не криком, а низким, хрипловатым голосом Ёлкина. Он сидел напротив, ссутулившись, его шлем лежал на полу, обнажив мокрые от пота виски. Слова прозвучали не как утешение, а как приговор факту, попытка вбить сваю в зыбкую почву произошедшего.
" Ты все правильно сделал. Это хоккей. Такое случается. Да и словами он бы не понял, Вань. Не тот человек. Ты знаешь. Сила - единственный язык, который он слышит "
Ваня медленно, как сквозь вязкую смолу, оторвал взгляд от гипнотизирующего пятна. Он перевел его на Ёлкина, но в его глазах не читалось ни согласия, ни благодарности. Только глубокая, изматывающая растерянность, словно он заблудился в лабиринте собственных поступков и не мог найти выхода. Он покачал головой, едва заметно.
" Нет.."
" Нет, ты не понимаешь..."
Он замолчал, сглотнув ком, вставший колом в горле. Пальцы впились в бутылку так, что казалось, она вот-вот лопнет. Потом он добавил, уже почти шепотом, но в тишине раздевалки слова прозвучали с леденящей ясностью. Он смотрел не на Ёлкина, а куда-то в пустоту между скамейками, словно видел там отражение Ромы на льду, его отсутствующий взгляд, его хрупкость в тот миг:
" Я... я тоже не понимаю. "
Слова "я тоже не понимаю" не упали - они повисли. Повисли в липком, пропахшем адреналином воздухе раздевалки, как тяжелый, отравленный дым. Что это? Признание, что все простые ярлыки - "правильно", "неправильно", "справедливо" - рассыпались в прах. Границы между защитой чести, яростью и слепой жестокостью стерлись. Он не понимал Рому. Не понимал себя. Не понимал эту внезапную, щемящую жалость к врагу. И в этой оголенной, страшной искренности, в этом молчаливом признании собственной потерянности перед лицом содеянного, заключалась самая глубокая и невыносимая тишина из всех, окутавшая сине-белую раздевалку мертвым саваном.
.....
Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов.
Резвый, огненный парень, чей будильник звенел безжалостно в пять утра, чтобы первым ворваться на пустой лед, теперь проваливался в беспробудный, но беспокойный сон до позднего утра. Силы, что раньше бурлили ключом, ушли в песок. Он двигался тише, говорил сдержаннее, взгляд чаще увязал где-то в узорах на столе или в трещинах асфальта, чем встречался с глазами товарищей. Нервы - оголенные провода под кожей. Резкий звук - вздрагивание. Неожиданное прикосновение - отшатывание. Шутка, которая раньше вызвала бы громкий хохот, теперь натыкалась на стеклянную стену его отрешенности.
Раньше? Раньше его не колыхала душевная погода соперников. "Хорошие слова" в лицо - да, легко. Колкость, давление, психологическая игра - часть спорта. Но бить? Бить так, чтобы человек оставался лежать кляксой на льду, с пустым взглядом, ушедшим в никуда?.. Это поселилось внутри него черной гематомой, гноящейся и невыносимой. Мысли *
крутились, как бешеные хомяки в колесе, днем и ночью: Зачем? Достиг ли чего? Не перегнул? Образ Ромы - не яростного врага, а уязвимого, сломленного тела - преследовал. Ни бешеный ритм тренировок, ни жесткие спарринги, ни даже редкая шутка Гены не могли пробить броню его самоедства. Он был замурован в своей вине и растерянности.
Игнор. Он стал его щитом. Игнорировал озабоченные взгляды команды. Игнорировал тихие вопросы тренера. Игнорировал вопросы фанатов. Игнорировал мир, пытавшийся вернуть его к жизни. Пока не пришло оно. Сообщение. Неожиданное, как удар клюшкой в слепой зоне.
Он машинально разблокировал телефон, взгляд скользнул по строчкам без интереса. И... замер. Словно током ударило. Он вчитался. Буквы складывались в странные, почти нереальные слова:
"Иван Барашкин, Добрый день!
Команда спортивного медиа-проекта "Ледовая Прямая". Мы наблюдаем огромный интерес болельщиков к динамике между "Вымпелом" и "Метеорами". Хотели бы предложить вам уникальный формат: совместное, интерактивное интервью с ключевыми игроками обеих команд. Живой диалог, ответы на вопросы из зала и от подписчиков. Цель - показать дух соперничества и уважение на льду изнутри.
Вы согласны?"
Мир резко сузился до экрана телефона. Остались только эти строки, пульсирующие на ярком дисплее. Соперничество и уважение. Ирония фразы ковала иглой по нервам. После того, что было? После той драки, что висела между ними кровавым пятном?
Мысли метались. Отказ? Спрятаться дальше в свою раковину? Согласие? Встретиться лицом к лицу не на льду, а здесь? Увидеть его? Услышать? Попытаться... что? Объяснить? Извиниться? Или снова столкнуться со стеной ненависти?
Не долго думая. Что-то внутри - усталость от бегства? Жажда хоть какого-то разрешения? Просто автоматизм? - сжало пальцы. Он набрал короткое, лаконичное сообщение, не давая себе шанса передумать:
" Согласен. Когда и где?"
Ответ пришел почти мгновенно, как будто его ждали:
" Отлично! Детали здесь: /ссылка./ Время, адрес студии, контакт продюсера - всё в приложенном файле. Будем рады видеть вас в четверг, 18:00. Спасибо за смелость!"
Смелость. Слово обожгло. Он отложил телефон. В груди забилось что-то тяжелое и незнакомое - не страх, не ярость. Предчувствие. Предчувствие четверга. Предчувствие встречи. Предчувствие того, что тишина его внутренней бури вот-вот будет взорвана. Он снова посмотрел в пустоту, но теперь в ней стоял не только призрак Ромы на льду, но и яркий свет телевизионных софитов, микрофоны и неизбежный вопрос:
"Что произошло тогда, на льду?"
Путь назад был отрезан. А как они об этом узнали? Наши или метеоры? Боже, а если... то если оно... Оставалось идти вперед, навстречу огням студии и собственному смутному отражению в глазах того, кого он сбил с ног.
____________
След. Часть будет интереснее..... бэбэьэ я работаю простите