Сноходец

- Порой с нами происходят события, после которых мы не можем быть прежними.

Ранящие, счастливые, страшные, прекрасные - разные, хорошие и плохие, они - две крайности одного и того же, по сути своей, единого процесса перемен.

Перемены делают невозможным обратное превращение в самого себя, каким ты был до них. Что-то в тебе меняется, порой до неузнаваемости. Перемены эти, бывает, случаются враз как по щелчку. Ты думаешь, всему нужно время, достаточно продолжительное - и не веришь, когда перемены происходят за день. Ночь. Час.

Мгновение.

Ты зашёл в область тьмы одним человеком, а вышел совсем другим... сам себе незнакомец. Таинственное создание, непознанное и чуждое.

Если дать тебе в руку кусок льда, раскалённый до пониженных температур, и не сказать, что это лёд, ты вскрикнешь и обожжёшься, всё равно как если бы взял камень, палимый огнём. Обжигает не только пламень. И точно так же, я полагаю, счастье и горе - две преобразующие энергии - будучи полярными, на самом деле друг к другу близки настолько, что с этим сложно смириться, как и с тем, что добро и зло в самом деле не только неотделимы, но и порой, только лишь порой, подобны.

Кто его знает, огонь или лёд тебя обжёг, если, скажем, закрыть глаза и попытаться угадать по моментальной боли.

- Это очень красиво, - перебил её Миша. - Но я не понимаю, при чём здесь подобная философия - и ты. При чём здесь ты?

- При том, что я всегда тебя обманывала, - простодушно бросила Соня. - Я думала, что без Шороха всё в моей жизни снова станет простым и ясным. И думала, что это он притягивает к себе неприятности как магнит.

- Поэтому ты сама прогнала его?

Она потупила взор, промолчала, поджала губы. Этот вопрос больно ранил, но Миша словно не обратил внимание, что одним лёгким вопросом рассёк на Сонином сердце старые швы. Она-то так долго их накладывала, врачевала, заботилась о них. Она вырезала из своей жизни, из самой себя то существо, за которое держалась как за самое дорогое, что в ней было - а теперь выяснилось, что рана до сих пор болит, что она не зажила, что в неё ткнули скальпелем и провернули с издевательским вопросом, сама ли она избавилась от того, кем дышала, в кого верила, кому доверяла?

- Меня вынудили. Я сама никогда бы... - пробормотала она. И тут же добавила. - Это было ошибкой.

- Избавиться от своей шизофрении - не ошибка, - издевательски холодно сообщил Миша и угрюмо поглядел на жену. - И долго ты вообще хотела скрывать это от меня?

- Всю жизнь, - бесцветно сказала она.

2

В той церкви было темно и холодно, и во тьме не оказалось покоя. От погасших свечей поплыл тонкий дым... Он сформировал в непроницаемой черноте воздуха призрачные многослойные узоры. Они изгибались, плясали, медленно кружили, и среди них я могла разобрать несколько лиц, пристально следящих за мной.

То были тётка, и священник, и те двое, что рыли могилы. Они стояли там, против нас, выстроившись в полукруг, и смотрели, что будет дальше, а за ними шевелились массивные, огромные чёрные монструозные тела, различимые только по движениям в кромешной тьме. Существ было столько же, сколько и людей - четверо, но мне казалось, больше: они заполнили собой всю часовню, окружили нас, медленно, как под водой, двигая своими гигантскими нечеловеческими конечностями, похожими на усики и мандибулы насекомых, щупальца кальмаров и осьминогов. Дым, огибая их, поплыл к нам, обратившись из абстрактного ничто в длинные призрачные руки с острыми когтями, и навис над моей головой. В тот момент я восприняла его как нечто живое и самостоятельное, как ещё одну тварь из Красного Мира, выбравшуюся в наш.

Однако Шорох втянул воздух в грудь с такой силой, что я ощутила движение его потоков вокруг себя. Я почувствовала спиной, как расширились его мышцы, как напряглось и закаменело тело, как на моих руках и загривке встали дыбом волоски. Не сдерживая ужаса, я посмотрела наверх, в его лицо: он стоял надо мной, огромный, показавшийся ничем не меньше тех существ, что скрывались в темноте, и глотал этот дым, который жалобно пытался истаять в сторону и воспротивиться. Шорох поедал его. В глубине капюшона пламенело шесть узких глаз, казавшихся раскалённым огненным горнилом. Из зубастого рта в обе стороны тонко курились длинные завитки дыма. Затем, простерев руку вбок, Шорох вытолкнул ладонь одним резким жестом, и тотчас на тяжёлых дверях часовни разбились оковы.

- Он становится сильнее! - воскликнула тётка, белея от страха, и совсем незаметно отступила назад.

- Не станет, - сказал кто-то за её спиной, но не так уверенно, чтобы я испугалась этих слов.

Во тьме позади них дрожало и зыбко колебалось то, что должно было схватить меня и чему помешал Шорох. Тогда я думала: почему оно охотится на меня, но не трогает родителей? Пришло время, и я всё поняла.

Но для тебя оно ещё не пришло; наберись терпения, тогда ты узнаешь и эту историю.

Шорох коснулся моей руки и медленно положил её себе на мускулистую ляжку. Под ладонью моей вздулась и расширилась напряжённая мышца; другой рукой, не нуждаясь в новой подсказке, я что есть силы схватилась за ремень его кобуры, стянувшей бёдра, и вцепилась в него так крепко, словно стояла на пути у торнадо. Его вздымающиеся от глубокого дыхания бока касались костяшек моих пальцев. Затем Шорох выкинул вторую ладонь вперёд. Поднялся страшный вихрь. Пророкотал гром. Пыль с пола брызнула у него из-под ног, разойдясь в стороны тонкой вуалью. Что-то гулко простонало, воздух задрожал, небо снаружи полоснула молния. Вместе с движением воздуха, в церкви разом зажглись все до единой свечи, под куполом посветлело - и одновременно с тем чертовщина прекратилась.

Священник как ни в чём не бывало читал молитву. Мои родители спокойно слушали, как отпевают мертвеца. У стен скучали могильщики. Тётка...

Она смотрела на меня с ярой ненавистью, прожигая глазами. А я, опустив дрожащие руки, уже не чувствовала ни ремня, ни тела у себя под ладонями. Шорох исчез.

Отпели быстро. Слава Богу, думала я, и с неприличной стремительностью покинула страшную часовню. Иконы в ней казались печальными. Они пронзительно смотрели мне вслед, и остро захотелось вернуться и унести каждую из них оттуда, но что-то внутри меня спросило: а если они запирают то, что живёт в этом месте, удерживая его и не давая распространиться дальше?

Я оставила всё как есть.

Дождь перерос в крупный град; пока мы, прячась от непогоды, дошли до места упокоения, до могилы, разрытой, вздыбленной комьями жёсткой земли, пошёл мелкий мокрый снег. Дрожа больше чем от холода из-за непрекращающегося страха, я пыталась сдержать слёзы. В те минуты я совсем не знала, как себя вести. Представь, что ты чего-то очень сильно боишься - к примеру, темноты - и тебя заставляют сидеть в абсолютно тёмной комнате, там, где ни зги не видно. Вообрази, что ты до смерти страшишься глубины, но тебя вынуждают погружаться с аквалангом в чёрную бездну. Я изнывала от желания сбежать оттуда, но не могла оправдаться перед родителями: для них это был обычный день, траурный, печальный, но не нарушающий законов их мироздания. То, что видела я, не видели они. Я знала, что это было настоящим, как любой предмет или существо в объективной реальности, но не могла этого никому доказать. А если бы устроила истерику... я боюсь истерик ещё больше, чем всех чудовищ мира. Ты должен понять сам: поверить на слово человеку, который видит то, чего не видят другие, очень сложно. Обычно такие люди оказываются в неволе и под препаратами. Я не могу закончить так свою жизнь. Не сейчас, когда у меня появилась цель.

Дрожа от нетерпения, в тот день я дождалась, когда Юрия Тёмушкина опустят в землю. Когда тётка, фальшиво рыдая, вымолвит последние слова. Когда отец бросит ком заледенелой почвы на лакированную крышку гроба, вечной постели человека, который привёз ловец снов из далёких земель, из чужих миров и верований, в свою старенькую простенькую квартирку.

Он привёз с собой что-то, что поселилось уже на этой земле и здесь нашло пристанище, вдруг осенило меня.

После погребения, не дождавшись, когда могилу зароют - буря всё усиливалась - мы вернулись к машине. Гром гремел так гневно, что мне казалось, мы вот-вот попадём в центр грозы. Небо, всё чёрное от туч, вспыхивало молниями, прятавшимися где-то за ними, отчего казалось, что в облака грязной ваты напихали электрических лампочек.

Мы сели в салон, и тётка, оказавшись в тепле, громко высморкалась в платок. Мама промокнула глаза, сказала что-то про непогоду... Отец молчал. Откинувшись затылком на спинку кресла, я мучительно долго наблюдала за кладбищем, пока мы выезжали задним ходом, но потом, вскользь посмотрев в своё окно, остолбенела.

В отражении вслед за моей головой ко мне повернулся Шорох. Он был здесь, едва заметный; он был рядом, он никуда не ушёл - и вдруг это придало мне больше сил, чем я рассчитывала. Слёзы потекли из глаз, полились по щекам. Я смотрела только на него и видела мир сквозь его полупрозрачное лицо, и вспышки молний, теперь уже не сопровождаемых громом, которые подсвечивали Шороха как рентгеновским снимком отчего мне вдруг - впервые - показалось: там, под капюшоном, что-то есть. Потом молния расчертила небо снова - и вместе с этой вспышкой отражение исчезло. Сглотнув, я молча натянула капюшон и спряталась за ним от целого мира, больше не чувствуя себя в безопасности ни на мгновение, пока моего незримого защитника не было рядом.

Мы приехали к дому, вышли из машины, и тётка повела нас к столовой неподалёку, где мы должны были помянуть покойника. Полная беспокойства, я с неожиданной надеждой посмотрела на отражение в замёрзших лужах - тогда меня снова охватило непередаваемое чувство нежности. Он был там и шёл себе вразвалочку, так же неотрывно наблюдая за мной. Ветер трепал его старую изношенную накидку, шевелил длинную бахрому за спиной. В прорезь ткани виднелась кобура с оружием. От странной радости мне хотелось плакать. Сердце набрякло в груди, готовое источать свою благодарность существу, которое не бросало меня вот сейчас, запертую в ужасной реальности со своими страхами. Реальность - не сон, отсюда нельзя убежать, вот что хуже всего.

Мы быстро добрались до столовой: самой обыкновенной на вид, с дурацким названием «Галактика», напечатанным на тёмно-фиолетовой, с искоркой, вывеске. Внутри было тепло и неожиданно вкусно пахло пирогами. Пришлось подняться наверх по узким ступеням, покрытым кое-где сколотой белой плиткой. Нас уже ждали в небольшом пустом зале, оформленном дешёвыми пластиковыми панелями по стенам. На столе лежали накрахмаленые салфетки. В центре одиноко стояла пиала с кутьёй.

- Пойду помою руки, - прошелестела я и, узнав, где найти туалет, ускользнула из зала, пока тётку атаковали работники столовой с вопросами, что из блюд нести в первую очередь и сколько ещё человек присоединится за поминальным столом.

Торопливо исчезнув за поворотом коридора, я увидела белую дверь уборной, а напротив неё - ещё одну. Свет там был выключен. Я осторожно осмотрелась и заглянула внутрь, обнаружив за ней обычную каморку для швабр, вёдер, тряпок и пустых коробок.

Прошмыгнув внутрь, я накрепко закрыла дверь, задвинула щеколду и скорее достала из кармана рацию. Я ждала этого всю дорогу и поскорее подрубила её, отжав кнопку. Сначала из динамиков раздались только помехи.

- Шорох, - едва не плача, позвала я, зная, что мне жизненно необходимо услышать его. - Ответь. Умоляю. Пожалуйста, ответь.

Рация молчала. Зная, что у меня не так много времени, я отчаянно зажмурилась и отступила от двери; руки мои сильно дрожали. Мне было по-прежнему страшно, и в любой момент я ждала, что случится что-то такое же жуткое... и что меня не оставят в покое.

- Шорох. Приём.

Помехи, помехи, сплошные помехи, похожие на издевательское змеиное шипение. Я всхлипнула, ладонью вытирая слёзы со щёк. В ту минуту я чувствовала такую безысходность, что тебе этого не передать: ты не поймёшь отчаяния человека, брошенного в опасный, неизвестный мир, где нельзя никому довериться. Сгорбившись и обняв себя за плечи, я тихо расплакалась. Из груди моей вырвался почти животный жалобный скулёж; он перерастал в рыдания. Всё, чего мне хотелось - сбежать оттуда, но я не могла бросить родителей и не вернуться домой. Потерянная и брошенная, я плакала, изо всех сил жалея себя из-за того, что была так одинока. А потом кто-то обнял меня со спины и, развернув за плечи, мягко прижал к себе. Мне не нужно было смотреть, чтобы понять: это он. Но всё же я быстро взглянула, и всё тело пронзило острой болью, как огромной иглой.

Я не помнила, как порывисто обняла его и прильнула щекой к прохладной груди, сильно всхлипывая от по новой накативших слёз. В них было всё: усталость, непонимание, испуг, желание, чтобы это кончилось. И чтобы он никуда больше не пропадал. Обняв меня крепче крепкого, Шорох тихонько поглаживал по затылку, пропуская волосы сквозь пальцы, и на макушке своей я слышала его дыхание. Странно, но волосы от его присутствия только электризовались, вставая дыбом, а всё тело начало покалывать. И всё же, стиснув его в объятиях - он был слишком большим и массивным, и я кое-как обхватывала широкие мышцы спины, стремясь обнять, но не в силах сомкнуть руки - я отчаянно смотрела в темноту, которой больше не боялась.

Рядом с ним я не боялась ничего.

- Никуда не уходи, - прошептала я и почувствовала, что он кивнул. - Прекрати убегать от меня, слышишь? Я боюсь, что сойду с ума. Впрочем... Вдруг уже сошла? Вдруг всё это потому, что я правда чокнулась и мне мерещится всякое... может, я давно уже сумасшедшая... может, я принимала те таблетки, и мне становилось легче, потому что тебя не существу...

Он быстро отстранился и зажал мой рот ладонью, заглянув мне в глаза и не дав договорить. Тогда в его белых, раскалённых зрачках я увидела что-то сродни отчаянной мольбе. Так преданные животные смотрят на своих хозяев, умоляя не бросать их, не причинять им вреда и боли. Покачав головой, он медленно убрал руку от моих губ. Зрачки его расширились, как от испуга.

- Не говорить так? - прошептала я, и он кивнул. - Почему?

Вместо ответа он лишь поднял вверх большой палец и полоснул себя по горлу. Всё в тот миг перевернулось во мне. Стиснув его старую накидку в пальцах, я поклялась, что никогда такого не скажу.

Достав из порванного кармана рацию, Шорох включил её. Нажал на кнопку, подождал, когда пройдут помехи, и шепнул через динамики, не размыкая рта:

- Всё это не во сне. Ты не сошла с ума. Ты сумасшедшая не больше, чем все они, запомни это.

- Почему тогда они тебя не видят? Почему не видят всё это?!

Он помедлил. Дрогнула его грудь, будто он усмехнулся.

- Кто-то видит, такой же, как ты, способный попадать в Красный Мир. Но не хотят показывать меня другим. Чем больше людей поймет, что я существую, тем быстрее в меня поверят. Чем больше людей в меня поверит, тем сильнее я буду.

Я нахмурилась, вглядываясь в его спокойный взгляд. Меня почти не отвлекало шевеление зрачков множества глаз, выглядывавших из-под одежды на его теле. Положив руки на литые мускулистые предплечья, я задала вопрос, который мучил меня столько времени:

- Что ты такое?

Он помолчал. Неохотно отжал кнопку.

- Я не знаю. - Мне вновь показалось, что он солгал, притом отчаянно. Снова помолчав, почти простонал. - Я не могу сказать.

- Что тебе мешает?

Он коснулся ладонью моей щеки. Она - ладонь эта - была такой большой, что я могла бы уложить в неё всю голову, как в колыбель.

- Всё, ихакта. Если я скажу... - он мучительно вздохнул. - Всё кончится. Ты оставишь меня.

- Вовсе нет! - испугалась я пуще прежнего и накрыла его ладонь своей, сплетая наши пальцы. - Что ты такое говоришь. Мы были вместе так долго. Ты и я - мы прошли сквозь столько опасностей... через столько слёз и улыбок. Прошу, доверься мне.

Он медленно покачал головой.

- Ты боишься, я не поверю тебе и сделаю какую-нибудь глупость? Боишься, что уйду? Этого не будет. Пусть я тысячу раз сумасшедшая, пусть все вокруг считают, что хотят, но... ты - моё безумие, и я люблю его и не желаю с ним расставаться!

Его взгляд смягчился. Как было странно это видеть: столь страшное нечеловеческое существо - и вдруг смотрит с такой непередаваемой нежностью. Он склонился ниже и прижался своим лбом к моему.

В рации послышался его глухой сиплый шёпот:

- Пока ещё не время. Когда я стану чуть сильнее, я скажу. Обещаю. Но теперь я всегда буду с тобой. Если ты меня не видишь, не беда, знай - я рядом. Я никому не дам тебя в обиду. А теперь иди туда; сделай что нужно - у тебя мало времени.

- Но она...

Он мотнул головой.

- Она меня боится. Всё, чем они хотели тебя запугать, не сработало.

- Кто они вообще такие? Что за зло им прислуживает?

- Ихакта, - беспокойно сказал он. - Они - такие же люди, как и ты, не больше и не меньше, и им служат такие же порождения Красного Мира, как и я. За это люди расплачиваются тем, что кормят их: собой, своими близкими, чужой энергией - тем, какую цену им назначат эти существа. Зло и добро - очень прямолинейные слова. Они на другой стороне. Не на той, где я. Но нужно выбрать, на какой стороне будешь ты.

Он был так близко, что это кружило мне голову. Запах озона и грозы дурманил. От его прикосновений горело моё тело. От его голоса - сердце. Я была в безопасности рядом с ним, я не задумывалась о том, а что он такое, зло или добро, и что такое зло, в самом деле, если он всё время спасает меня от верной гибели? Шорох не мерил мир этими категориями; я тоже решила отступиться от них и прильнула теснее, положив руки ему на грудь и ощутив, как напряглось под ними тело:

- Я там, где ты.

Кажется, этот ответ ему понравился. Кивнув, он убрал рацию в карман, коснулся моего лица другой ладонью. Мне нестерпимо захотелось сделать то же самое, и я протянула руку к капюшону и скользнула под него...

Я ожидала ощутить прикосновение к его лицу, но мои пальцы окутала дымная, вязкая, прохладная тьма, и я почувствовала лишь пустоту.

- Но...

Он сузил глаза, словно в доброй улыбке. Шире ухмыльнулся. Внезапно скользнул ладонями под мою куртку, сжал пальцы на талии, наклонился ещё ниже и притянул меня к себе. Тогда моё лицо окунулось во тьму...

В той тьме я ощутила поцелуй.

Непохожий на все поцелуи мира, несомненно, это всё же был он. Я почувствовала скользящее движение чего-то упругого и длинного по своим губам, затем что-то открыло их, вошло внутрь - это был язык. Всю меня пронзило страшным чувством безысходности: хотела я принадлежать ему или нет, но я принадлежала в той же степени, в которой он принадлежал мне. По спине пробежали мурашки. Я не спала. Это была реальность. Он был там, и он целовал меня.

Снаружи в небе пророкотал гром. В ту странную секунду я ощутила его язык как что-то отдельно существующее от самого Шороха; как если бы это была вдруг ожившая и ставшая самостоятельной часть его тела. Больше он был похож на... я зажмурилась, пытаясь изгнать эти пугающие образы из головы... на змею или мурену, на электрического угря, слепо скользящего в мой рот. Он показался мне страшно длинным и гибким, совсем не таким, как человеческий, но ритм и толчки, с которыми он ласкал меня, разжигали внутренний огонь желания такого сильного, что я только крепче впилась пальцами в край старого жилета. Я слышала холодное дыхание на своих губах - а во рту был горький привкус дождевой воды. Когда язык его скользил по моему, я сгорала в медленной агонии, неспособная сделать даже малейшее движение. Рот охватило странное онемение, похожее на укол заморозки. В тот миг наши чувства, наша история, мы сами дошли до пиковой точки. Мы наконец поняли, что оба испытываем друг к другу одно и то же: нас неимоверно притягивало, и мы не могли с этим совладать. Оно было сильнее нас.

Я знала его столько лет; столько лет он молча сопровождал меня в мире кошмаров, спасал, ниточка за ниточкой, ночь за ночью привязывал к себе, пока узы между нами не стали прочнее каната. Стиснув в кулаках его жилет и скользнув под ткань между пуговицами кончиками пальцев, я услышала низкий густой стон откуда-то из глубины широкой груди и испугалась, что задела один из глаз на теле. Хотела отпрянуть - Шорох не позволил.

Впрочем, вскоре он выпрямился сам. На лице его глаза ровно горели шестью узкими щёлочками. Он зубасто усмехался, когда легонько подтолкнул меня к двери под бедро. Мне не хотелось уходить. Коснувшись ручки, я тоскливо обернулась.

- Что значит это слово? - напоследок спросила я, чтобы не расставаться ещё на минуту. - Ихакта. Чьё оно?

- Моё, - прошептала бесцветными голосами рация, которую он медленно поднёс ко рту. - Слово оглала: разгоняющих себя. Шичангу: обнажённых бёдер. Санс-арк: охотников без луков. Хункпапа: те, кто ставит виwi на языке лакота - жилище, которое другие называют типи. Само же типи у них - это любое прочее жилище в круг.

- Кто ты? - прошептала я, качая головой.

Он снова не ответил, лишь пожал плечами. Улыбка его стала растерянной, словно он и правда до конца этого не знал - и овеял моё лицо круговым движением раскрытой ладони, неторопливым, скорее похожим на церемониальное. Тогда ещё я не знала, что это был жест привязанности.

Жест глубокой любви.

- Иди, - кивнул он. - Иди. Ты дорога моему сердцу. Иди.

Когда круг был закончен и рука его опустилась, я осталась вновь одна.

3

- Дорога моему сердцу, ну конечно, - пробормотал Миша, закатив глаза. - И ты ему поверила?

- А я гляжу, ты теперь серьезнее относишься к тому, что это может быть правдой? - подначила Соня, внезапно улыбнувшись.

Миша поёжился, но ничего не сказал и отвернулся. Вовсе нет. Не думал он так. Совсем не думал.

- Еще как думал, - вдруг раздался тихий шёпот из темноты.

Миша встрепенулся и быстро развернулся на пятках.

- Ты это слышала?

- Что? - невинно переспросила Соня, продолжая улыбаться.

- Прекрати это делать!

- Что прекратить? - улыбка была добродушной, а оттого, здесь, в ночной тьме за чертой города на краю неизвестности, ещё более страшной.

По спине Миши пробежал холодок.

- Она идёт за ним...

- Чем он ближе, тем страшнее преобразуется мир вокруг.

- Ты попал в свой кошмар наяву, парень.

- Это одиннадцать... одиннадцать!

- Что это?! - вскричал Миша, ужасно сожалея, что выкинул телефон - источник связи и света - в том ресторане, потому что ему очень хотелось осветить пространство вокруг себя и убедиться, что здесь никого нет.

- Не что, а кто, - поправила Соня и мрачно добавила. - Может, ты тоже сошёл с ума, если слышишь голоса из темноты?

- Помолчи.

- Может, выпьешь витаминок? Или запишешься к доктору? Или посидишь в медитации? А может, тебе просто некуда девать время и ты всё придумал себе сам?

Голос её креп, она торжествовала. С радостным блеском в глазах, Соня говорила те слова, какие слышала от мужа, если молила его о помощи там, в далёком доме, оставленном, как тюремная клетка заключённым, позади - без сожаления, с одной только надеждой больше никогда туда не вернуться. Миша поразился. Глядя в её лицо, он видел на щеках слёзы. Кто эта женщина напротив? Женщина со злой гримасой, с ухмылкой, полной отчаяния? Он её не знает.

- Ты её никогда не знал, - глумливо шепнули совсем близко, из-за плеча, и Миша вскрикнул и отшатнулся в сторону, ближе к Соне.

Споткнувшись о дорожную кочку, он не устоял и хлопнулся на землю, в пыль, пачкая брюки и стирая ладони о мелкие камушки.

Со вздохом, Соня перешагнула через его ноги и, выйдя вперёд, достала из-под выреза рубашки перо, носимое на цепочке. Когда она сделала это, из-под руки её, сжимавшей кулон, хлынул кроваво-красный свет. Миша прикрыл лицо рукой; в первое мгновение смотреть на него было невозможно. От него болели глаза.

- Это его перо.

- Его частица.

- Это часть Повелителя Луней.

- Не смотри на него, иначе сойдешь с ума.

- Я и без того сумасшедший.

- Этот свет преображает саму ткань мира: он рассеял свои перья по всем землям, и там, где они остались, куда их донёс холодный западный ветер, открылись двери в его обитель...

- Это девять. Девять!

Свет озарил прерию вокруг, и в горле у Миши застыл крик. Он не помнил, как схватился за лодыжку жены, как вцепился в неё, точно тонущий в протянутую верёвку; как дыхание спазматически сдавило его грудь, когда он увидел круг из существ в два человеческих роста высотой, огромных, накрытых саванами, неподвижных и ужасных. Они встали против Сони и Миши полукругом, точно не могли зайти на землю прерии - но оставались там, в городе.

Всего в нескольких шагах от них.

- Что это? - выкрикнул он, едва способный сделать вздох. - Что это?!

- Это те, кто живёт в Красном Мире, - ровным голосом сказала Соня. - Кошмары. Я с ними уже давно знакома. Не пугайся. Они к нам не подойдут. Они не могут ступить на эту землю, затем я сюда и приехала. Это его земля, на ней он проливал свою кровь, и здесь мы в безопасности.

- Кошмары? - переспросил Миша, с трудом поднявшись на ноги и глядя в бесстрастные силуэты под покровами.

- Кокипха. - Кивнула Соня. - Наши страхи. Главное, не срывать с них саванов; тогда они не смогут принять облик того, чего мы боимся. И не смогут нас убить... или вселиться.

- А они на это способны?

- О да, - Соня усмехнулась. - Ещё как.

Внезапно её прервал долгий автомобильный гудок из темноты. Со стороны прерии стремительно двигалась машина: пыль из-под колёс стояла столбом. Соня молча проследила за ней - это был старый джип, выцветше-красный, с крыльями, поеденными ржавчиной. За рулём сидела совсем ещё молоденькая девушка в бейсболке, надетой козырьком назад. Миша с изумлением глядел, как она резво затормозила возле них, чуть подавшись навстречу - и для этого оперлась рукой на сиденье.

- Хэй, - крикнула она. Голос был грубым, низким, но удивительно красивым, пусть и не вязался с её юным лицом и худощавым сложением. - Акщижа!Незнакомцы (лакота) Живо в машину, ну?

Соня с надеждой взглянула на неё, спросив:

- Вы - Доусон? Карен Доусон?

- Да. - Она покачала головой. - Мы же условились увидеться утром. И ты сказала, что будешь одна. Кто это с тобой?

- Немного изменились... - Соня замешкалась, виновато кивнув в сторону молчаливого круга кошмаров. - ... обстоятельства.

Гневно что-то пробурчав себе под нос, черноволосая, смуглая Карен мотнула головой:

- Садитесь оба, здесь уже небезопасно.

- А наши вещи? - вдруг ожил Миша и повторил уже по-английски. - В отеле мы оставили вещи.

- Здесь вы оставите жизни, - нелюбезно сказала та, - если туда вернётесь. Долго уговаривать не стану; полезайте или проваливайте прочь.

Соня стремительно подошла к джипу, открыла переднюю дверь и, усевшись, быстро пристегнулась. Миша робко попятился к ним следом.

Полулуние кошмаров медленно шагнуло к нему ближе, словно собираясь сомкнуться до узкого круга. Они наступили на собственные саваны; Миша заметил, что ткань поползла с их огромных тел вниз.

- Тебе нужно особое приглашение? - Карен медленно сдала назад.

Тогда же Миша, спохватившись, бросился к джипу и запрыгнул назад, уже в окно провожая взглядом существ, которые неотрывно следили за ними.

Они никуда не уйдут с восходом солнца, они никуда не денутся днём. Они медленно пойдут следом за той, кто вернула зло в эти земли.