37
Мяч послушно катился к ногам, удар, прием. Снова и снова. Ритм успокаивал, вытесняя все лишнее из головы. Но образ из раздевалки не хотел уходить: ее глаза, уставшие, но полные решимости, ее голос, тихий и такой твердый, когда она говорила о страхе.
К нему подкатили двое. Фермин и Гави. На их лицах играли одинаковые ухмылки.
- Ну что, философ, - начал Фермин, отбирая у Педри мяч. - Долго ты там с нашим психологом беседовал?
- Мы просто разговаривали, - Педри отпасовал мяч обратно, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
- Просто разговаривали, - передразнил Гави, подхватывая мяч. - А почему тогда ты чуть не опоздал на вводную? Обычно ты первый на поле. А сегодня последний. И из раздевалки.
- Забыл кое-что, - соврал Педри, чувствуя, как тепло разливается по шее. - Возвращался.
- Кое-что? Или кое-кто? - не унимался Фермин, подмигнув. - Видели, как вы там стояли. Глаза в глаза. Очень профессионально.
- Хватит нести чушь, - буркнул Педри и с силой ударил по мячу, отправляя его в сторону ворот. - У нее была важная речь для команды. Я остался, чтобы поблагодарить. Все.
- О, просто поблагодарить, - засмеялся Гави. - А почему тогда у тебя уши красные, брат?
Педри инстинктивно провел рукой по мочке уха. Она и вправду горела. Проклятье.
- От солнца, - сквозь зубы пробормотал он и пошел за мячом, показывая спиной, что разговор окончен.
Но их смех и подначки еще долго преследовали его. И хотя внешне он отнекивался и отмахивался, где-то глубоко внутри, в самой укромной части сознания, шептал голос, который был куда честнее его слов. Он знал. Он знал, что это была не просто благодарность. Это было что-то другое.
***
Педри
Я стоял, уставившись в ее сторону. Она о чем-то говорила с отцом. Солнце играло в ее волосах, и на мгновение мне показалось, что тени под глазами совсем исчезли. Она улыбалась. И в этот момент весь вчерашний страх в ее глазах, вся эта хрупкость — казались просто кошмарным сном.
Я думал о том, как она сказала «я позвоню». И о том, как я буду ждать этого звонка. Как идиот, который специально оставит телефон на виду, лишь бы не пропустить.
И вдруг — резкая, обжигающая боль в виске. Мир на секунду поплыл, потемнел в глазах. Я автоматически схватился за голову, сквозь зубы вырвалось сдавленное «черт».
Когда я опустил руку, передо мной уже стояла она. Глаза широко раскрыты, в них — та самая тревога, которую я видел в раздевалке, но теперь она была направлена на меня.
— Педри! Ты в порядке? Голова кружится? — ее пальцы осторожно коснулись моего виска. Ее прикосновение было прохладным, и от него по всему телу разбежались мурашки.
Я не мог вымолвить ни слова. Просто смотрел на нее, слушал этот голос, который из профессионально-сочувствующего становился все более личным, более паникующим.
— Педри, ответь мне! Ты меня слышишь?
К нам подбежал запыхавшийся Эрик, его лицо было перекошено от беспокойства.
— Чувак, прости, я не хотел! Я не заметил тебя! Ты как? В порядке?
Я видел его, но слова доходили как сквозь вату. Весь мой мир сузился до ее лица, до ее рук, все еще прижатых к моим щекам, до голоса, который требовал ответа.
Я медленно выдохнул, отгоняя остатки боли и головокружения. Наконец-то мой голосовий аппарат снова заработал.
— Всё нормально, — я хрипло проговорил и слегка отстранился, чтобы ее пальцы больше не жгли мою кожу. — Просто неожиданно. Ничего страшного, Эрик.
Но я снова посмотрел на Алисию. И видел, что она мне не верит. Видел, что она все еще читает боль в моих глазах. И в этот момент мне вдруг страшно захотелось, чтобы она не отпускала мою руку. Чтобы ее тревога обо мне не утихала. Это было эгоистично. Глупо. Но это было.
Я все еще чувствовал жжение на виске, но уже не от мяча, а от ее прикосновения. Оно будто выжгло на мне метку. Я видел, как она отошла, обернувшись еще раз, и ее взгляд, полный непрошедшего беспокойства, заставил что-то в груди сжаться.
И тут мою спину оглушительно хлопнула тяжелая ладонь. Я вздрогнул и обернулся. Передо мной стоял Пау. Его обычно беззаботное лицо было серьезным, а в глазах плескалась целая буря — ирония, подозрение и капля разочарования.
— Голова-то цела? — спросил он, но его тон говорил, что его волнует совсем не моя голова.
— Цела, — буркнул я, отряхивая майку, будто это могло отвлечь и его, и меня самого.
— А то я смотрю, тебя не столько мяч оглушил, сколько наша доктор Алисия, — Кубарси скрестил руки на груди, его взгляд стал пристальным, изучающим. — Так пристально на нее смотрел, что мир вокруг перестал существовать. Прямо как в кино.
Во рту пересохло. Я попытался отшутиться, сделать вид, что это ничего не значит.
— Просто задумался. О матче.
— О матче, — он медленно повторил, не веря ни единому слову. Потой катился по моей спине, но от его взгляда становилось холодно. — Слушай, Педри. Она... — он сделал паусту, подбирая слова. — Она не одна из тех. Понимаешь? Она не фанатка, не девушка на вечер. Она как сестра. После всего, что было... ей нельзя еще раз делать больно. Даже взглядом. Даже мыслью.
Его слова повисли между нами, тяжелые и неоспоримые. Он защищал ее. Как брат. И в его глазах я прочитал четкое предупреждение: если ты играешь, если это просто мимолетная прихоть — отойди. Дальше. Пока не стало поздно.
Я кивнул, не в силах найти слов. Что я мог сказать? Что сам не понимал, что происходит? Что ее улыбка заставляла забыть о тактике, а ее боль отзывалась в моей собственной груди? Это прозвучало бы как оправдание. Как ложь.
Пау еще секунду постоял, давая своему предупреждению впитаться, а затем развернулся и ушел.
***
Вечер. Я сидел на полу в гостиной, раскинув вокруг себя конспекты тактических схем. Завтра разбор матча, нужно было быть готовым. Но буквы и стрелочки плыли перед глазами, сливаясь в одно пятно.
Вместо них я видел ее. Как она стояла сегодня на поле, подставив лицо солнцу. Как смеялась, когда Пау что-то рассказывал, откинув голову назад. Как ее брови сдвинулись от концентрации, когда она слушала отца. Каждый ее жест, каждую улыбку мой мозг зачем-то тщательно сохранил и теперь проигрывал снова и снова, как заевшую пластинку.
Черт. Я провел рукой по лицу, пытаясь стереть этот навязчивый образ. Нужно сосредоточиться. Я взял планшет, собираясь включить запись последней игры. Палец сам потянулся к иконке приложения. К ее профилю.
Я не сталкер. Я никогда этого не делал. Но сейчас это было сильнее меня.
Первая же фотография ударила в сердце. Она была недавняя, уже после больницы. Она сидела на берегу, обняв колени, и смотрела на море. Подпись: «Дышать полной грудью». И под ней десятки комментариев от ребят по команде. Пау писал «горжусь тобой!», Гави оставил смайлик с сердечками.
А потом я увидел его. Ферран. Его комментарий был не самым первым, но он будто горел на экране. «Сильнее, чем кажется. Ты молодец, Али». И стоял его лайк.
Я пролистал ниже. Фото с какого-то клубного ужина годичной давности. И снова его лайк. Еще одно — с ней и Ферран, и снова он. Он был везде. Как призрак. Как постоянное, ненавязчивое напоминание.
Они встречались. Он знал ее по-другому. Гулял с ней по Мадриду, целовал ее, наверное, дарил цветы. Он был ее прошлым. А что я? Коллега. Друг. Парень, который чуть не опоздал на тренировку, потому что не мог оторвать от нее глаз.
Я отшвырнул планшет. Он мягко приземлился на диван.
Что я делаю? Это же Ферран. Мой друг. Тот, с кем мы прошли огонь и воду в раздевалке, кто всегда прикрывал мою спину на поле. А я сижу тут, листаю ее фото и ревную к нему, как мальчишка. К ее прошлому. К ее другу.
Но это знание не помогало. Оно лишь добавляло горечи. Потому что я понимал — это не просто симпатия. Это не мимолетное увлечение. Я сидел на полу с тактическими схемами, которые всегда были смыслом моей жизни, и единственное, о чем я мог думать, — это она. Ее смех. Ее глаза, полные боли, которую я хотел забрать. Ее рука на моем виске.
Я встал и подошел к окну. Город горел огнями. Где-то там была она. И где-то там был Ферран. А я застрял посередине, с этим новым, всепоглощающим чувством, которое грозило снести все на своем пути — и мою дружбу, и мой покой, и мое железное расписание.
Я люблю ее. Эта мысль прозвучала в тишине комнаты с пугающей ясностью. И от этого не было спасения.
***
Последняя тренировка перед матчем всегда особенная. Воздух густой от адреналина и концентрации. Обычно я живу этим. Люблю этот гулкий стук мяча, крики партнеров, свистки тренера. Это мой язык, моя стихия.
Сегодня я был глух ко всему.
Мое тело механически выполняло упражнения. Пасы, дриблинг, удары. Но мой мозг был там, в соцсетях, вчера вечером. Я видел эти лайки, этот комментарий. «Сильнее, чем кажется». Слова Феррана эхом отдавались в голове, заглушая все остальное.
Я украдкой наблюдал за ним. Он шутил с Гави, отрабатывал комбинации, был таким же, как всегда — легким, улыбчивым. Он не выглядел человеком, разрывающимся между дружбой и старыми чувствами. Потому что для него их, вероятно, и не было. Просто дружба. А для меня теперь всё было иначе.
И тогда я увидел ее. Алисия вышла на край поля с отцом. Они о чем-то спорили, Ханси качал головой, но в его глазах читалась уступчивость. Она отстояла свое право быть здесь, работать, несмотря ни на что. Ее сила снова ударила по мне, как током.
В этот момент наш с Ферраном взгляд встретился через все поле. Всего на секунду. Но мне показалось, что я увидел в его глазах не просто дружеское подтрунивание, а что-то более внимательное, изучающее. Как будто он что-то прочитал на моем лице. Я резко отвернулся, сделав вид, что сосредоточен на мяче.
Черт. Я никогда не был актером. Вся моя жизнь — это честность на поле. А сейчас мне приходилось лгать каждым своим жестом, каждым взглядом, отведенным в сторону.
Тренер Флик построил нас для заключительных наставлений. Я встал рядом с Ферраном, чувствуя невидимую стену между нами. Я слушал слова тренера о тактике, о давлении, о контроле мяча, но в голове крутилось только одно.
Она — дочь моего тренера. Она — бывшая моего лучшего друга. Она — человек, переживший ад, и я не имею права вносить в ее жизнь еще больше хаоса.
Но когда она, закончив разговор с отцом, прошла вдоль поля, и ее взгляд на секунду задержался на мне, я понял — уже поздно.