18. Эйфория забвения
Она уже почти дошла до выхода, когда Александр вдруг поднялся со своего места. Это было почти инстинктивно — словно что-то внутри него оборвалось. Его ладонь сомкнулась на её запястье, и она остановилась, удивлённо обернувшись. Свет бара отбрасывал на её лицо мягкие тени, а в её глазах вспыхнула смесь удивления и лёгкого предвкушения.
Александр стоял рядом, высокий, сосредоточенный, и тьма в его взгляде, казалось, могла бы затмить любые звёзды. Он не улыбался, не пытался выглядеть обворожительно. Его глаза были тёмными и голодными.
— Готова к подчинению? — спросил он тихо, почти шепотом, но в этих словах не было ни игры, ни флирта. Только хищная прямота.
Её губы раздвинулись в удивлённой улыбке — напряжённой, но не испуганной. Она кивнула, будто тоже ощутила нарастающее напряжение этого вечера, его особую, почти обречённую плотность.
Такси они поймали на углу. Внутри машины было тихо. Водитель украдкой косился на них в зеркало, уловив странную энергетику между пассажирами — будто сквозь воздух между ними можно было пробросить искру. Девушка сидела рядом, с выпрямленной спиной, будто пытаясь контролировать дыхание. Александр же смотрел в окно, его мысли были далеко. Не здесь, не сейчас.
Там, в его голове, снова всплывало лицо Агаты. Тот самый вечер, когда она впервые коснулась его пальцев. Её голос. Как она смотрела на него, когда он был на грани. Он сильнее сжал челюсть. Он не должен был думать о ней. Он должен был забыть.
Когда они подъехали к отелю, всё происходило без слов. Он подошёл к стойке регистрации, быстро оформил номер, и в ту же минуту они уже поднимались в лифте. Девушка стояла чуть позади, в её взгляде читалась тревога, перемешанная с волнением — она чувствовала в нём нечто опасное, не просто грубую страсть, а глубокую, невыносимую пустоту. И всё же она не отступала.
Войдя в номер, он закрыл за ней дверь и на секунду замер. Комната была погружена в мягкий полумрак. Александр повернулся к ней и медленно подошёл ближе. Его движения были точны, намеренные, в них не было спешки — он, казалось, знал, что делает.
Он не целовал её. Он прикасался — с нажимом, с намерением, будто силой пытался вытравить из себя тоску. Её дыхание участилось, но она подчинялась, словно ощущая, что эта ночь не про романтику. Она — про забвение.
Для него — это был способ заглушить боль. Он не испытывал к ней чувств, не строил иллюзий. Просто хотел забыться. Хоть на мгновение.
Хоть на одну ночь — перестать вспоминать её имя.
Её запястья были аккуратно обвиты бархатными лентами, прикреплёнными к кованым стойкам кровати. В комнате горел только один светильник, отбрасывая длинные тени по стенам. Девушка лежала молча, лишь иногда поворачивая голову, чтобы взглянуть на него — растерянно, неуверенно, будто сама не понимала, во что ввязалась.
Александр сидел в кресле, напротив кровати, с сигаретой в пальцах. Он выглядел отстранённым. Ни малейшего возбуждения на лице. Только усталость, глубокая и тяжёлая, как вечный дождь. Он затянулся, не спеша, и выдохнул дым, глядя в пространство чуть выше её головы. Она хотела сказать что-то, но не смогла — воздух был пропитан напряжением, не страхом, но тревогой, необъяснимой и липкой, как марево перед бурей.
Он не прикоснулся к ней ни разу с тех пор, как уложил её на постель. Всё, что было в его действиях — это механика, привычный сценарий, которому он следовал будто по инерции. Но когда пришёл момент перейти черту, он застыл.
Потому что это была не страсть. Не влечение. Это была потребность в молчании.
Он хотел тишины. Хотел, чтобы кто-то был рядом — живой, настоящий, под его контролем — и при этом, чтобы никто ничего не требовал, не спрашивал, не смотрел на него глазами, полными боли, как когда-то Агата. Он хотел, чтобы кто-то просто был. Без чувств. Без прошлого.
— Я не хочу тебя, — сказал он глухо, почти устало, глядя на сигарету в руке. — Не обижайся. Просто... я не могу. Это не про тебя. Это про меня.
Она молчала, лишь чуть вздрогнула от неожиданности его слов. Он встал, прошёлся по комнате, словно пытаясь уйти от чего-то, что гнездилось в его груди.
— Я просто хотел, чтобы кто-то... не ушёл, — продолжил он. — Хотя бы на вечер. Чтобы остался, даже если я молчу. Даже если я не хочу быть рядом.
Он вернулся к креслу, затушил сигарету и провёл рукой по лицу, словно хотел стереть собственные черты.
— Ты можешь уйти, — сказал он тихо. — Или остаться. Я всё равно не трону тебя.
Она кивнула, медленно, и он развязал ленты, не глядя. Девушка села, опустила ноги на пол. Она не говорила ничего — в её взгляде было странное понимание. А может, просто сочувствие. Но Александр уже отвернулся. Он смотрел в окно, где где-то вдали мерцал ночной город, и думал о том, как же всё стало таким пустым.
Он просто хотел, чтобы кто-то остался.
А не ушёл, как Агата.
Время шло, сигареты дымились одна за другой, а они всё ещё сидели — два чужака, связанных не страстью, а пустотой. Девушка укуталась в простыню, села на край кровати и, нахмурившись, бросила на него взгляд:
— Ты всегда так... молчалив?
Александр лениво повернул к ней голову. В его взгляде не было раздражения — только холодная отстранённость.
— А ты всегда так любопытна?
— Просто хочется знать, с кем я вообще провела вечер. Имя хотя бы.
Он пожал плечами.
— Неважно.
Она вздохнула и отвернулась, потянулась к своей сумке, стоявшей у кровати, копаясь в ней с нервным упрямством. Он уже собирался оттолкнуть её жестом, как вдруг заметил, что она достала маленький пластиковый пакетик. Белый порошок внутри отразил тусклый свет лампы.
— Может, хочешь попробовать кое-что новенькое? — произнесла она игриво, но голос её звучал с оттенком напряжения, словно она проверяла границы.
Александр не сразу ответил. Его глаза медленно сузились, как у хищника, почуявшего запах крови. Он знал, что это за «новенькое». Знал, чем это может закончиться. Знал, что это скатит его ещё ниже, туда, откуда возвращаются редко.
И всё же... он смотрел на этот крошечный пакетик, как на билет в никуда. Ни воспоминаний. Ни чувств. Ни её. Ни прошлого. Только тишина — наконец-то настоящая.
— Точно скрасит твою тоску, — сказала она, слегка улыбнувшись, но в её глазах плескалась неуверенность.
Он взял пакетик двумя пальцами, повертел в руке.
— А вдруг мне понравится там, где хуже?
Она смутилась, но промолчала.
— Пошли, — тихо бросил он и направился в ванную, где на мраморной полке стоял небольшое зеркало. Его шаги были тяжёлыми, словно он вёл на казнь самого себя.
Про себя он подумал: «Если она смогла забыть, значит, и я смогу. Просто нужно забыться по-настоящему».
Александр смотрел, как порошок ложится на стекло тонкой дорожкой. Его пальцы дрожали — не от страха, а от предвкушения. Он не делал этого раньше.
Он вдохнул.
И в этот же миг что-то оборвалось.
Реальность, такая тяжёлая и вязкая последние месяцы, вдруг ослабила хватку. Боль, что гнездилась под рёбрами, отступила. Мысли затихли. Осталась только легкость. Безумная, искусственная, но такая желанная.
Он не помнил, когда в последний раз смеялся — и вот, усмехнулся. Он посмотрел на девушку, и она тоже улыбалась, понимая, что разделяет с ним этот новый, искривлённый мир. Без прошлого. Без имён.
Так началась новая глава. Глава, в которой он не был Александром. В которой он мог быть кем угодно — или никем вовсе.
Они ушли в марафон. Недельный, потом ещё один. Наркотики ложились на стол рядом с пустыми бокалами, смятыми простынями, разбросанной одеждой. Музыка играла фоном, а потом и она исчезала, оставляя только ритм их тел.
Он трахал её с остервенением, будто хотел выдрать из себя всё, что когда-то чувствовал. Она отвечала ему тем же — готовая быть всем, кем угодно, лишь бы не оставаться одной.
Они не знали имён друг диуга. Они не спрашивали, откуда кто пришёл. Их связывало только одно — эйфория. И забвение.
Иногда он просыпался среди ночи, весь в поту, скомканным криком в горле. Она переворачивалась, бросала на него расфокусированный взгляд и тянулась за новой дозой. Он молча принимал — и снова уходил в пустоту.
Он знал: это дно.
Но оно было тёплым. Безопасным. Лишённым чувств.
И, чёрт побери, ему это нравилось.