Запрет на тебя

Вечерний дождь заливал Сеул холодными, серебристыми струями, превращая огни ночного города в расплывчатые пятна на стёклах лимузина. Хёнджин сидел в полутьме салона, отстранённо наблюдая, как капли сливаются в причудливые дорожки. В его левой руке медленно вращался массивный серебряный зажигатель, в правой - покоился холодный металл пистолета «Кольт 1911» с перламутровой рукоятью. От него пахло оружейной смазкой и горьковатым дымом недавнего выстрела.

«Дело закрыто», - пробормотал он себе под нос, но удовлетворения не чувствовал. Только пустоту и привычную, грызущую усталость. Его чёрный костюм от «Бриони» безупречно сидел на широких плечах, но на манжете левой руки, если присмотреться, выделялся едва уловимый розоватый оттенок - не отстиравшаяся до конца кровь. Он смотрел не на свои руки, а в окно, на мелькающие огни района Хондэ, где жизнь бурлила без оглядки на таких, как он.

Водитель, массивный мужчина с шрамом через бровь, тихо произнёс:
-Босс, едем в особняк?
-Нет. Останови у парка. Мне нужно... подышать.

Лимузин плавно притормозил у тротуара. Хёнджин сунул пистолет в кобуру под мышкой, откинул прядь тёмных волн со лба и вышел под дождь, не дав водителю раскрыть над ним зонт. Холодные капли моментально пропитали его волосы, стекая за воротник рубашки. Он зажёг сигарету, глубоко затянулся, ощущая, как дым смешивается с влажным воздухом. Здесь пахло асфальтом, мокрой листвой и далёкой надеждой - чуждым ему ароматом.

Парк был почти пуст. Только одинокая фигура на дальней скамейке, под жалким укрытием полуразрушенного павильона. Хёнджин проходил мимо, не глядя, но периферийным зрением зафиксировал детали: школьная форма, светлые, почти белые волосы, торчащие из-под капюшона, худые плечи, сгорбленные под тонкой тканью. И... лёгкое, прерывистое всхлипывание.

Он уже сделал несколько шагов дальше, когда услышал сзади резкий, грубый звук - падение на мокрую землю и сдавленный стон. Обернулся.

Юноша лежал на тротуаре, рассыпав вокруг книги и тетради. Он пытался подняться, но его тело скрутила новая волна боли - видимо, старый синяк на рёбрах дал о себе знать. Хёнджин подошёл ближе, стоя над ним, как тёмная туча. Дождь стекал с его пальто на промокшую школьную форму.

- Ты что, смотреть не умеешь? - голос Хёнджина прозвучал низко и устало, без настоящей злости.

Ученик поднял голову. И Хёнджин замер.

Лицо. Оно было избито - фиолетовый фингал под левым глазом, ссадина на щеке, запёкшаяся кровь в уголке пухлых губ. Но под этими отметинами скрывалась красота почти неземная: большие, широко расставленные глаза цвета тёплого мёда, прямой нос, острый подбородок. В этих глазах сейчас плескалась смесь боли, унижения и дикого, животного страха. Но не перед ним. Перед чем-то другим.

- Простите, - прошептал юноша, голос сорванный, хриплый. - Я... я не заметил.

Он попытался снова встать, и Хёнджин, не думая, протянул руку. Школьник инстинктивно отпрянул, как от огня, затем, смущённо, всё же ухватился за его ладонь. Его пальцы были ледяными, тонкими и удивительно хрупкими в грубой, привыкшей к оружию руке Хёнджина.

- Кто это сделал? - спросил Хёнджин, помогая ему подняться. Его взгляд упал на выбитую из рюкзака книгу по химии. На форзаце аккуратным почерком было выведено: «Ли Феликс, 11-Б».

- Никто. Я упал, - быстро ответил Феликс, отводя взгляд и торопливо собирая свои вещи. Его движения были резкими, болезненными.

- Упал. На кулаки, - сухо констатировал Хёнджин. Он наклонился, поднял потрёпанный блокнот. Между страниц мелькнула цветная закладка-котик, нелепый и трогательный контраст с жестокостью на лице мальчика. Что-то давно забытое, тёплое и глупое, кольнуло Хёнджина где-то глубоко внутри. - Родители? Одноклассники?

Феликс лишь молча качнул головой, забирая блокнот. Его пальцы дрожали.

Хёнджин выдохнул струйку дыма. Его аналитический ум, отточенный годами выживания в подполье, уже складывал картину: запуганный ребёнок, побои, страх говорить. Банально. Пошло. Не его дело. Он повернулся, чтобы уйти. Его мир был миром ночных клубов, отмывания денег, перестрелок на заброшенных складах и тихих удуший в подвалах. Не мокрых школьников с разбитыми лицами.

- Подождите! - голос Феликса прозвучал сзади, неожиданно громко.

Хёнджин обернулся, бровь вопросительно поползла вверх.

Феликс стоял, прижимая книги к груди, весь промокший и жалкий, но в его глазах вспыхнула искра чего-то упрямого, почти отчаянного.
-Ваш... ваш зажигатель. Вы уронили.

Он протянул ладонь. На ней лежал тот самый массивный серебряный зажигатель. На крышке была гравировка - стилизованная волчья голова, эмблема семьи Чан, самого могущественного клана в преступном мире города.

Хёнджин медленно взял зажигатель. Их пальцы снова соприкоснулись. На этот раз Феликс не отдернул руку.
-Ты знаешь, что это? - тихо спросил Хёнджин, пристально глядя на него.

Феликс покачал головой. Нет. Он не знал. Он видел просто дорогую вещь. Не видел символа власти, страха и крови.

И эта невинность, это неведение были такими же хрупкими и обречёнными, как он сам. Хёнджин снова вздохнул, уже раздражённо. Он сунул руку в карман пальто, достал не пачку сигарет, а чёрный, матовый визитник. Вырвал один листок. На нём не было имени. Только номер телефона, выведенный угловатым почерком.

- Если «никто» снова заставит тебя упасть, - произнёс он, протягивая бумажку Феликсу, - позвони сюда. Скажи, что зовут Волка.

Феликс взял бумажку, смотря на неё, как на артефакт с другой планеты.
-Почему? - прошептал он.

Хёнджин уже отворачивался, его силуэт растворялся в пелене дождя и вечернего тумана. Его ответ долетел до Феликса уже почти неразборчиво, смешавшись с шумом ливня:

- Потому что котики на закладках не должны быть в синяках.

Он сел в лимузин, который материализовался у тротуара, как чёрный призрак. Феликс остался стоять под дождём, сжимая в одной руке мокрые книги, в другой - клочок бумаги с номером, который мог быть либо спасательным кругом, либо пропуском в ад.

В салоне лимузина Хёнджин вытер лицо платком, потом достал телефон. На экране светились десяток пропущенных вызовов от подчинённых, сообщения о «проблемах с поставками», фото с места недавней «работы». Он пролистал всё это одним движением пальца и набрал другой номер.

- Минхо, - сказал он, когда на том конце взяли трубку. - Мне нужна информация об одном школьнике. Ли Феликс. Ученик старшей школы... - он на секунду задумался, вспоминая мелькнувшую обложку, - «Сонголь». Всё. От кого живёт, кто его бьёт, какие долги. Тихо.

Положив трубку, он откинулся на кожаном сиденье и закрыл глаза. Перед ним снова всплыло лицо мальчишки - избитое, прекрасное, с глазами полными слёз и немого вопроса. Это было ошибкой. Слабостью. Эмоциональным шумом. В его мире за такие слабости платят кровью.

Но почему-то образ серебряного зажигателя в той тонкой, бледной ладони не давал ему покоя. Как будто в тот миг, среди луж, крови и осеннего дождя, он на мгновение передал кому-то часть своего веса, своей тяжести. И ему стало... немного легче.

А Феликс, добравшись до своей крошечной, промозглой комнатки в дешёвом пансионе, спрятал мокрую бумажку с номером в коробку из-под печенья, которую он называл «сейфом для важного». Он сел на кровать, обхватив колени, и долго смотрел на свою дрожащую руку, ту самую, которую только что сжимала большая, тёплая и страшная рука незнакомца. На запястье остался едва заметный след - пятно чужой, дорогой туалетной воды, смешавшейся с запахом дождя, табака и чего-то металлического, острого. Запах опасности. Запак силы.

И впервые за многие месяцы, прижавшись лбом к коленям, он заплакал не от боли или страха. А от странного, непонятного ощущения, что где-то там, в чужом, враждебном мире, появилась точка. Одна-единственная точка, на которую, может быть, можно опереться. Даже если эта точка была тёмной, загадочной и пахла волком.