Глава восьмая
Глава восьмая: Любовь ли в новый мир, или новый мир - любовь?
Не жди, не жди.
Путь тебя ведет
К дубу, где в петле
Убийца мёртвый ждет.
Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.
Под дубом в полночь встретимся с тобой.
Не жди, не жди,
К дубу приходи.
Где мертвец кричал:
- Милая, беги!
Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.
Под дубом в полночь встретимся с тобой.
Не жди, не жди,
Приходи скорей
К дубу, где мертвец
Звал на бунт людей.
Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.
Под дубом в полночь встретимся с тобой.
У неё болит голова, - такая ненавязчивая нотка мигрени, что едва слышно звенит где-то на подкорке, вынуждая немного хмурится, но это кажется такой маленькой платой по сравнению с тем, что было раньше, когда на протяжении нескольких дней ещё после ощущала себя скленной из осколков хрустальной вазой, что ей даже не хочется пытаться встать и отправиться на поиски обезбаливающего. Пока чувствет хотя бы это, - то всё ещё жива, а не застыла айсбергом воспоминаний по давно прошедшему, но так и не отблевшему, - и кажется так никогда бы до конца и не принятому. Её эмоции за эти годы вообще лишь чудом не атрофировались за нежеланием или скорее даже невозможностью их ощущать, - и если боль и тоска, соболезнования, единственное, что осталось рядом с ней, то это был её собственный выбор. Не на кого больше злится, - она одна виновата в том, в какую ловушку себя загнала. И если эта мигрень цена расплаты за нервный срыв, то Хон её в состоянии заплатить. Возможно это действительно даёт о себе знать ночная истерика, и теперь по пробуждении после нескольких часов сна без единого кошмара, убаюканная чужой лаской и нежностью, трепетом, Ынчэ чувствует себя по-особенному разбитой и опустошённой. В голове в кои-то веки тихо, - и эта тишина впервые за много лет больше не пугает.
Она молчит. Благословлëнно-проклятая тишина. Раньше желала её, как божьего благословения, - в прежние дни неуверенности, подросткового максимализма и какой-то по-настоящему острой злости на весь мир. Сестру, родителей, друзей. Общепринятые нормы и правила. На отражение в зеркале. А потом возненавидела, как насланное проклятие, злой рок судьбы, - когда безмолвие в самом деле поселилось в стенах их дома, отказываясь их покидать. И не спугнуть его, не разрушить, не преодолеть, как не старалась. Бойся желаний своих, - они имеют свойство сбываться.
Но, возможно, это поднимают осторожно голову, оглядываясь, давно позабытые и позарытые глубоко внутри, до лучших времён, чувства преданности и благодарности. К кому-то, кому на неё не наплевать. К кому-то, кто никогда не держал на неё зла, сколько бы оскорбительного та не сказала прямо в лицо. К кому-то, кому даже после стольких лет до сих пор рвалось доверять сердце, повелевая наконец сдаться и прекратить топить саму себя.
Как кто-то может так легко прощать обиды прошлого и смиряя гордость, первым же протягивать руку в попытках помочь и предложении разделить все невзгоды и печали? Рики удивителен. Раньше она бы и не заподозрила в тихом и закрытом на вид парне, из коего в школьные будни было тяжело вытянуть чуть больше, чем пару предложений в ходе их разговоров, - столь отзывчивого и неравнодушного человека.
Юнджин тоже была такой. Иррационально тёплой, - как весеннее солнце заключённое в человека, - греет, обнимая своим участием и вниманием, но ни разу не обжигает подобно пламени летних лучей. Заставляет ощущать себя важным. Нужным.
Но понимала ли она сама тогда, какое влияние оказывала на прочих?
Ынчэ, напротив, никогда не могла похвастаться тем, что ей хотелось кому-то помогать. Она, признавая сейчас, понимает, что была эгоисткой, - не ориентированной на себя и свои планы и цели, внутренний мир, а именно игнорирующей всех прочих в мнимой попытке защититься от той боли, что они бы могли причинить, если бы их подпустили ближе. Вот ведь парадокс, - Хон панически боялась боли, что причинили бы ей другие, в то время как много лет причиняла её сама. И себе, и им. Когда как остальные никогда и не пытались обжечь, - это девушка всё воспринимала так. В цвете сепии. Негативно, в одном порядке и условном рефлексе, - другой человек равнялся возможности ранить, а раны на ней с детства заживали плохо, бледная кожа красилась синяками и ссадинами от малейших ударов, а потом долго от них не отходила. Страх боли - это то, отчего не смогла избавиться и пока росла, - и сейчас далеко не факт, что что-то изменилось в лучшую сторону.
- Бояться той боли, которой не было? Это ли не иронично? Это я всегда была той, кто дарил её подобно подаркам на день рождения, - щедро и качественно. Но в противовес никого не подпускала близко, не позволяя оголить нож, которым бы всенепременно обернулось моё доверие. Откуда во мне было столько опасений? Почему все мои мысли извечно сводились лишь к плохому? Ответа не знаю и по сей день, - сказала та вчера Рики, выдав о наболевшем, с каким-то совершенно не весëлым смешком. Её голова покоилась на его правом плече, а руки безвольно свисали вдоль тела, - ресницы ещё остаточно мокрые и слипшиеся после слëз неприятно щекотали мокрыми паучьими лапками щëки при каждой её попытке крепче зажмуриться, лишь бы опять не начинать думать.
Думать это страшно. Думать это опасно. Думать для неё, - убийственно. Потому что мысленно она возвращается из раза в раз к одному и тому же, - к одной и той же. Смерть оставляет шрамы, - не на мёртвых, на живых. А живые их наносят таким же живым. Цикл сомкнулся.
В день их последней встречи, когда она ещё не знала, что та такой обернётся, Ынчэ была груба. Она только утром узнала о смерти сестры, и с тех пор всё никак не могла придти из охватившего её чувства отрешённости в себя, - тот самый момент, тот миг известия, когда в её голове поселилось нечто страшное, для неё в одиночку непобедимое. Одиночество. Самое настоящее и полнее, во всеобъемлющем понимании этого слова, в самом кошмарном его смысле. Как до школы добралась, - всё в тумане. Но знала, что оставаться дома было бы ещё невыносимее. Не со внезапно сломавшейся матерью, сегодня получившей новости о смерти ребёнка, и словно марионетка с отрезанными нитями рухнувшей на колени на пол, теперь отчаянно не понимающей как это случилось, за что, как быть дальше без кого-то настолько дорогого. Не с отцом, оцепеневшим на месте, стоило услышать об аварии и её исходе, - каменным изваянием оставшимся стоять всё там же на кухне, на самом пороге где его и застал врасплох репортаж об ночных инцидентах в столице. Казалось, только до самой Ынчэ ещё вся трагедия ситуации не дошла в полной мере. Она ушла из дома на занятия никем не останавливаемая, - никому не было дела до неё.
А в кабинете их класса ждали её друзья, тут же обеспокоенные тем, насколько непроницаемое лицо, лишённое всяких красок у той было, когда та вошла вровень со звонком, и прошествовала к их партам, стоявшим рядом. Конечно они пожелали узнать, что случилось. Нужна ли помощь.
Преподавательница физики в то утро задержалась, - в кабинете царил лёгкий хаос из шума и разноголосицы разговоров, и всё, капкан захлопнулся.
«Тик-так, Ынчэ.»
- Помощь? - заорала она внезапно, так и не сев на стул и лишь крепче стиснув ручку её портфеля, заодно и задевая ткань своей рубашки, но совсем того не замечая. - Помощь? Вы говорите мне о помощи? Это кажется вам смешным? То насколько я странная и отчужденная? Я абсолютно нормальная. Здорова и в порядке. Мне не нужна ничья помощь. У меня всё замечательно. В кои-то веки я действительно чувствую себя единственной, первой из нас. Из всех нас.
Казуха не может даже придать своему выражению лица какое-то выражение, кроме ошарашенного, и лишь немо переводит взгляд с одного юноши на другого, - Хон это отмечает механически, на автомате, не придавая никакого значения жестам других, и то как в ранее шумном помещении воцарилась тишина. Никто больше не говорил, не смеялся, не обсуждал какие-то игры или сериалы, новые песни или айдолов, выполнил ли домашнюю работу и будет ли на этом уроке контрольная как и обещала Ли-ним, - самые обычные темы для разговоров, как и положено им, всего лишь подросткам. Которые не должны нести на своих плечах такой груз, что тянет вниз, до дна, откуда уже едва ли есть путь обратно. Но когда в жизни у неё всё было, как у всех других? У нормальных? Она всегда выделялась. Серая среди прочих, но среди же прочих - белая. Не такая. Неподходящий фрагмент паззла в каждом из витражей.
Её пробрало на смех, - нервный, громкий и до безумия страшный, если бы она дала себе минутку на то, чтобы осмотреться, понять какое впечатление произвела на них, - тех, кто не ожидал от неё подобного. От тихой, молчаливой и угрюмой, собранной девчонки, державшей почти со всеми одноклассниками социальную дистанцию, - и никому не дозволившей её пересечь дальше оградительных лент. Коснуться своей души. Если бы Хон лишь соизволила оглянуться, стало бы ясно, как на ладони, как она их напугала своей вспышкой агрессии. Но ей не было дела.
- Ынчэ, ты не в порядке, позволь нам помочь, - предупредительно говорит Рики, вставая из-за парты, но ещё не делая ни единой попытки подойти ближе, попытаться прикоснуться к ней, но та его не слышит, взрывается оглушительно сверхновой, опадая на землю опасной кометой, за чьим огненным хвостом слышатся сталь, холод и... Ненависть. Настоящая, живая и необузданная. Как горящий и яростный яд, - и он льётся из неё безгранично.
- Какое дело чужому человеку до моей души? Я никогда не буду такой, как она. Что вы нашли во мне? Что вас заставляет выбирать меня среди всех остальных в этом классе, в этой школе? Я не умная, я не влиятельная, и я далека от собирательного образа девочки-вечеринки. Я просто хочу одиночества. Всё ни больше, ни меньше. Я не буду сожалеть ни о чём из того, что сделала или сказала. Это правда. Я могу быть одна, и для этого мне никто не нужен. Я этому научилась и привыкла. Просто оставьте меня в покое, как сделали все остальные. Посмотрите на каждого, все они, видите, - и обводит рукой, даже не глядя, людей позади неё, и атмосфера ей подсказывает, что она явно не далека от правды. - Всем им было наплевать на меня. Это нормально. Это абсолютно нормально. Людям всегда и на всех плевать. Я могу с этим смириться, но стоит мне пытаться вылезти из этого образа, и всё рушится в тот же миг. Я не Юнджин. И никогда ей не стану. Ни за что. Смиритесь с этим и отстаньте от меня. Я не ваша подруга. У меня нет друзей, - и это было моим выбором.
- Ынчэ, - пытается втиснуться в этот полный бредовых и горячных предложений Чонвон, но тут его прерывает звук открываемой двери. Преподавательница, пусть и с опозданием, из-за внезапного утреннего собрания, но всё же дошла до класса, готовая начать занятие. Но совсем не готовая к тому, как мимо неё рысью кинется доведённая до бешенства школьница, в которой с трудом бы узнала их тихоню Хон Ынчэ. Ошалевше переведя взор на уже всех троих стоящих Накамуру, Нишимуру и Яна, так было и порывавшихся броситься вслед, та настоятельно требует объявлений.
К тому времени когда ей, пребывающие сами в непонимании происходящего второклассники пытаются таки предоставить хоть какую-то конкретику, причём получая неожиданное содействие даже от тех, кто изначально в этом мало походящем на диалог разговоре был свидетелем, и Ли Сонми отпускает выглядевшим самым уравновешенным Рики пытаться сбежавшую образумить, уже слишком поздно.
Ынчэ тогда и не знает о том, сколько километров тот пробежал, почти не останавливаясь, оббегая одни за другим все пути и их возможные ответвления из здания школы, но так и не напав на её след. Словно та, - растворившийся в небытии и воспоминаниях мираж.
Она сбежала и из школы, - всё так же не встречая сопротивления. И единственное, что тогда поняла, как никогда ясно, заставив отложиться эту мысль, закрепиться на подкорке, как незыблемую истину, - ни сейчас, ни в будущем до неё дела уже не будет никому. И это то, за что так рьяно боролась, не подозревая насколько глубоко вонзившимися шипами оплетает себя по рукам и ногам. Хон хотела побыть одна. И вот осталась. Как и просила, все её оставили в покое, смиряться с новыми постулатами в её жизни. В полной, оглушающей тишине.
«- Я могу быть одна, и для этого мне никто не нужен.» - это было то, что считала истиной. Но, под личиной правды может скрываться нечто уродливое и мерзкое.
«-Я этому научилась и привыкла.»
Ложь. Наглая, мерзкая ложь. Она не смогла быть абсолютно одна, - но это поняла слишком поздно, когда действительно оглянувшись никого не увидела рядом. Потому что оттолкнула сама, - не впустила к себе ни в сердце, ни в душу, отрекаясь. Или ей так казалось. Потому что память услужливо подсказывала обратное, - пять лет загибалась в одиночестве и тишине, о которых раньше молила в злости и несдержанности.
В тот день Хон Ынчэ сбежала не только из дома или школы, - сбежала от любой попытки кого-либо ей помочь. Отреклась от всех. В том числе и от себя.
Юнджин казалась идеальной. Совершенной. В ней не было ни недостатков, ни тех сколов и пороков, из которых состояла младшая. Яркая и знающая себе цену, извечно стремясь к тому, или нет, но оказывающаяся в центре внимания где бы не появилась. Девочка-совершенство. О таких снимают фильмы, пишут книги, и посвящают песни. Им признаются в любви в дорогих ресторанах и возят на самые лучшие уик-энды. Дарят сотни алых роз и просят выйти замуж.
Всё у таких как с обложки модных журналов, ведущих законодателей моды и трендов. Как правильно. Как нужно. Как под копирку.
Что везде есть второе дно, конечно, задумываются мало, ведь картина красива, а сколько в неё было вложено труда, слëз и бессонных ночей, - уже не волнуют. Зачем кому-то закулисье, если есть свящëнная в неприкосновенности сцена, - выйдешь на неё, и все проблемы остаются там, вне доступа света. В тенях. Ынчэ была тенью. Для неё было удовольствие быть лишь на вторых ролях, никогда и ни для кого первой. Даже для себя самой. Юнджин была светом. Солнечным, несмиренным и непокоримым, ничему не подвластным, - именно такой образ себе создала.
Они были противоположностями. Одна не могла существовать в тандеме со второй, тогда как первой не было бы без другой.
«Цикл сомкнулся. Тик-так, Ынчэ.»
Теперь, с высоты своего нового возраста, уже далеко не пятнадцати, и даже не сестринских семнадцати, Ынчэ понимает, что виноваты были обе. Не она одна, и не одна Юнджин, - именно обе. Но в силу тех лет, ещё не были готовы это воспринимать и с этим работать, как полагается уже взрослым людям. Они предпочли запрятать головы в песок, замолчать на десятки замков невысказанные слова о тоске, грусти и обиде, - друг на друга, и за друг друга, - и потерять в конце концов и самих себя и время. Они замолчали именно тогда, когда так важно было кричать во весь голос срывая до хрипоты горло, - срываться, истерить, бить посуду, но не дать тишине и права на существование.
Сейчас Хон есть с чем сранивать. В её пятнадцать боролась сама с собой, с миром, с сестрой, и с тем, как воспринимала себя и её, - делая различия там, где не надо, и сравнивая то, что изначально было разным.
Во второй раз в ней взыграла ненависть и обида на то, что ей не доверились, когда Юнджин просила её поделиться тем, что легло камнем на душу, вынуждая тонуть и захлёбываться в ледяном океане сомнений и страхов. Поделиться ей, в то время, как сама тоже хранила безмолвие, - и ей это показалось лицемерным.
Столько бежать навстречу, видя призрачный, эфемерный облик сестры, почти коснуться её самыми кончиками пальцев, - чтобы впоследствии понять, что не сделала и шага к ней.
Вопреки ожиданиям и надеждам, во второй раз умудрилась всё сделать даже хуже, чем в их настоящие пятнадцать и семнадцать. Ничему её жизнь за эти пять лет так и не научила, - и теперь приходилось учить уроки получая их на практике и раз за разом набивая синяки и рубцы на живую здесь и сейчас. По горячим следам, что называется. Ынчэ недобро усмехнулась.
Все их проблемы от неумения принимать помощь, а не пытаться бороться, и каждый раз с треском проигрывать судьбе и её превратностям. Сколько ещё одной из них нужно умереть, прежде чем хоть до кого-то дойдёт, что молчанием проблему не решить?
Но почему так тяжело просто сесть и поговорить? Почему даже мысль об этом причиняет ни с чем не сравнимую боль, и жжётся огнём по венам? Почему слова, что вьются метелями мыслей в голове, стоить лишь попытаться открыть рот и вытолкнуть их наружу режут ей связки ножами, вынуждая хрипеть словно выброшенная на берег рыба?
Она задыхается. Стены вокруг неё сужаются. Ей очень страшно. Тишина вокруг пугает. Всё словно давит на неё, загоняет в капкан, в угол откуда ей не выбраться, как не старается. Она словно бабочка, что бьётся о стеклянную банку изнутри в поисках того окошка, где повеет свободой и можно будет упорхнуть, взмахнув крыльями прочь.
Ынчэ не понимает сама себя. Почему смогла в прошлом так легко отречься от Юнджин? Всего лишь из-за Ëнджуна? Из-за того, что он выбрал не её? Но разве было это справедливым? Не чувства должны управлять человеком, а человек ими.
Да и была ли эта влюблённость настоящей? Серьёзной? Стоящей того, чтобы пожертвовать доверием и связью с родной сестрой, с человеком, что всегда протягивал ей руку первым, даже не взирая на то, что снова и снова получал отказ и слова, которые любой другой бы не простил. Она считала, что ей не быть такой, как Юнджин. Но кто ей вообще сказал, что ей надо такой быть? Ей, кем-то другим, а не собой, такой, какой себя сделает сама? Почему возложила ответственность за свои поступки и мысли на другого человека? Это было глупо и по-детски. По-детски наивно, и жестоко. Она была ребёнком, но это не должно отнимать её вины, и по умолчанию заставлять прощать все обронëнные слова и совершенные или же нет поступки.
- Ынчэ, - слышится чуть хрипловатым голосом, видимо ещё остаточно из-за непроснувшегося владельца, по ту сторону двери в комнату, и девушка открывает устало глаза, не заметив и мгновения когда успела их прикрыть, вновь с головой погруженная, зарытая в мысли, впрочем не делая и порыва чтобы встать или дать знать, что слышит.
Сил нет.
- Ынчэ, просыпайся. - делает ещё одну попытку Нишимуру, и прождав для верности долгую минуту, им обоим показавшуюся целой вечностью на краю обрыва, всё же аккуратно решается открыть дверь, заглядывая пока лишь головой из-за приоткрывшегося пространства. - Ты встала, это хорошо. Пойдём выпьем чай и будем собираться в дорогу. Нам нужно доехать до темна, чтобы потом не петлять в поисках того, куда прикорнуть слепыми котятами. Я ещё не уверен, сможем ли мы действительно их хотя бы просто увидеть, но чем чëрт не шутит, да? - Рики как-то по-особенному милой привычкой взъерошивает свои чёрные волосы на затылке, и Хон не может сказать отчего как завороженная следит за этим обыденным жестом, - подобным образом он проявлял волнение ещё с юности, и ей не хотелось пытаться искать причинно-следственные связи и выяснять, откуда про это знает и зачем помнит.
Как показывает практика, ей лучше в прошлом не рыться. Слишком велик риск всё портить окончательно.
Вместо этого из неё вдруг вырывается абсолютно неожидаемый вопрос.
- А ты всегда так много говорил?
Парень приподнимает бровь, не меньше неё удивлённый этим рандомным проявлением любознательности, и чуть задумчиво кривит уголок губ в едва заметной улыбке. Глаза его чарующие и завлекающие глубиной смотрят на неё неотрывно, - и в них свержение её страхов через сожжение устраивают его демонов. Есть в нём всё же что-то до странного тëмное, но не опасное и режущее, а скорее создающее образ мальчика с плохим образом жизни. Хотя как раз он никогда плохим в этом отношении не был, - не имеет и не имел дурных привычек и пристрастей, а на любой характер найдётся свой ценитель и почитатель. Ей самой своим характером не похвалиться, чего до других пытаться искать изъяны.
- Нет, - выдыхает он, с непонятной для неё интонацией выделяя это слово. - Не всегда. Только для тебя и в этих обстоятельствах.
- Почему я? - лишь шепчет разрушая хрупкое равновесие безмолвия между ними Ынчэ, окутывая себя его взглядом, тем с каким чувством он на неё смотрит. Даже после и прежде всего.
- Потому что ты была, как звëзды. Далёкие и холодные, чьë сияние на фоне Луны или ночного неба было не таким ярким и красочным, но лишь сильнее от этого притягивало взгляд. Ты тихая и вдумчивая, и я не раз смотрел на тебя и думал, а какой же ещё ты можешь стать? Если выйдешь из своей зоны комфорта? Если влюбишься или напротив, - когда какой-то человек разобьёт тебе сердце? Если ты вдруг чем-то сильно загоришься, или наоборот перегоришь? Какая ты в каждом из этих случаев? И какой ещё бываешь? Как многого я тебе не знаю, и что знаю, даже вопреки. Я не прошу ответа на свои чувства. Ни взаимности ни окончательного и бесповоротного "нет". Не жду ничего из этого, хотя и не могу сказать со всей уверенностью, что это, - пройдёт. Я и сам когда-то думал, что этот период сменится другим. Что придёт апатия или просто я пойму, что дружба наш предел. Что я даже не знаю тебя теперь. И да, оно может, просто, видимо, ещё не пришло это время, - и я в тебя до сих пор с головой. И однажды меня может оглушить волной, когда я действительно пойму, что ты мне больше не нравишься, - что не цепляешь и не горишь, из меня по лоскуткам вытягивая сердце. Но ведь и чувства это тоже путь. Если их принять не отвергая, пусть и не получив ответа, - я не хочу тебе солгать, ответив, что забуду. Я не забуду. Мои чувства и мысли о тебе и к тебе, - это не ошибка. Они не требуют прощения или погашения. Они просто есть. Как сейчас в этой комнате есть я и ты.
Хон сама не знает тот момент, когда по её щекам потекли слëзы. И если она - звëзды, то Рики такой тёплый и согревающий, как её личный огонь, у искр которого сидит тёмной ночью в безлюдном лесу. Но страха нет, - лишь какое-то волнительное и неназванное внутри неё трепещет подобно листьям на ветру. Не хочется давать название и вешать ярлыки, но кажется ей, что это точно не признательность и не благодарность. Что-то более личное... И сокровенное.
Нишимура ни разу не солнце, - не такой обжигающе горячий, как раскалённый добела свет, что оставляет ожоги, и не такой невыносимо далёкий, что сколько не беги, не приближаешься и на милю. Он близко, совсем рядом, - руку протяни ухватишь.
И опять прежде, чем успевает всё обдумать и взвесить все за и против, с её уст падает просьба о поступке, что точно изменит между ними всё. Но зная это, всё равно решает идти на риски.
- Пожалуйста, я понимаю, как это будет звучать эгоистично с моей стороны, особенно когда ты не знаешь, что к тебе испытываю я, - но можешь меня поцеловать? Умоляю. Я не знаю, что чувствую, но искренне желаю в этом разобраться.
Рики смотрит тяжеловесно, но в его взоре нет ни возмущения, ни отрицания, - только безмятежное такое смирение есть. И тонны, океаны нерастраченного трепета. Любви - запоздало понимает та.
Шаг к ней, а по нервам бъëт пониманием, что для неё это тоже не ошибкой. Никогда ошибкой.
- Иногда нужно просто быть эгоисткой, Ынчэ. И не просить за это прощения, - наклоняясь к ней ниже, в самые губы ей шепчет он. Его руки горячие и большие и её лицо в них тонет. Кровать проседает под весом ещё одного опустившегося на неё тела. Нишимура даже сидя выше её, но то, как он склоняется ближе, - её новая религия. Она знает, что у него, как и у неё, не самый мягкий и покладистый характер, и что он едва ли бы сделал что-то если бы не хотел, и потому то, как её нежно целуют в следующее мгновение просто крошит её в пыль. Это исповедание.
О годах и днях, что пережил, не позволяя умиреть юным чувствам, - ведь первая любовь запоминается до самого конца.
Его губы чуть влажные от гигиенической помады, и такие ласковые на её, что она плавится маслом по раскалённому лезвию.
Всхлипывает в мужские губы, но не может оторваться. Не может. Не хочет. И не будет. Рики целует так, словно завтра не настанет. Ынчэ решает думать, что для неё это, - единственно приемлимое решение. И если они навсегда останутся в этом моменте, так тому и быть.
Так и должно быть, - с самого начала и до самого конца.
Быть кем-то любимой ещё никогда не было так просто. Как голубое небо в свете дня над их головами, за пределами этой квартиры, её переживаний и сомнений, такое ясное и прозрачное, по-летнему свободное и безмятежное с куцыми ростками перьевых облаков, белоснежных и кремово-пастельных в лучах заката или рассвета. И они лишь ветхие слова на забытых Богом страницах книг в заброшенных домах, куда нет хода. Лишь капли росы, срывающимся с травинок под тяжестью собственного веса, и разбивающиеся оземь тысячью искорок.
Лишь люди, о судьбе которых никогда не будет записано в вехах мировой истории, - чьи имена забудутся спустя несколько лет после смерти.
Быть кем-то любимой ещё никогда не было так нужно. Как ритм в груди, отдающийся хором многих маленьких отголосков по всему телу, вынуждающий её трепетать от длинных и тонких пальцев, так нежно но уверенно сминающихся на прядях женских волос и воспламеняющийся костром на оголëнных участках кожи. Как тот вздох, что он испивает с её уст, глотая словно воду из живительного родника. Как возвращение домой после многих лет скитаний по пустыне, - потерянным в запутавших песчаных дюнах как стопами, так и мыслями.
Быть кем-то любимой ещё никогда не было так сладко. Как её любимые японские груши, мягковатые и сочные, с чуть липковатым соком и послевкусием счастья и детства, когда весь мир вокруг ещё не казался, таким жестоким, не требовал жертвенности и выбора себе в убыток. Когда ещё можно было улыбаться так ярко, и это не казалось неправильным. Когда всё вокруг было проще, - и не было столь много горьких слëз.
Утыкаясь ему в закуток у шеи, прячась там от всех бед, - такое ощущение, что пытаясь всём свои худым телом в него влезть, словно закутаться в плед морозной зимой, она не может перестать дрожать.
Ей нравится.
Быть им любимой, - да, ей нравится это чувство.
***
В комнате Юнджин всё так же остаётся на своих местах, совершенно никем после её смерти нетронутым, - родителями из невозможности с этим справиться, признать случившееся неизбежным, а ею из-за того глупого ростка, так глубоко пустившим корни в ней, разросшимся той серостью и отчуждённостью, - желанием ни чем не быть с ней связанным. С родной же сестрой. С тем, что случилось.
Ынчэ тошнит от самой себя. От той версии личности, пятнадцатилетней себя, что сумела так хладнокровно бросить на растерзание своих демонов старшую из них. Видеть всё, где-то глубоко даже понимать и замечать всё, - но не пытаться помочь и исправить. Как можно было быть такой холодной? Такой безразличной? Слышать её слезы за закрытыми дверьми, в те редкие ночёвки дома, и выбирать оставаться за своим порогом, лишь бы не сталкиваться лицом к лицу с тем, что уже знала и тогда, но отказывалась принимать. Отказывалась признавать.
Они никогда не были разными, сколько бы не твердила обратное. Они обе закрывались в себе, и когда нужно было сделать первый шаг вперёд - сознательно отступали на два назад. Бродили на грани лишь для того, чтобы не суметь её пересечь.
В коллекции полароидных снимков старшей много людей, и запечатлённых событий - старшая любила фотографировать, ловить нужную атмосферу и тот самый миг, когда модели, даже не знавшие, что стали объектом съёмки были как никогда живыми и эфемерно уловимыми здесь, на этих картонках маленьких и цветных изображений, мозаики её жизни.
Ынчэ наконец-то знает, что именно ищет. Кого.
«Цикл сомкнулся. Тик-так, Ынчэ.»
Не жди, не жди.
Поскорей иди
К дубу, люди там
Кричали: "Победим!".
Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.
Под дубом в полночь встретимся с тобой.
Не жди, не жди,
Дуб тебя ждет там.
Ты сплети петлю,
Дай молчать устам.
Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.
Под дубом в полночь встретимся с тобой.
Не жди, не жди,
К дубу приходи.
Где та "милая"
На петле висит.
Странный наш мир, и нам так странно здесь порой.
Под дубом в полночь встретимся с тобой.
"Голодные игры", Китнисс Эвердин - Дерево висельника