Спасти тебя

Глава седьмая: Вера в невозможное - на репите слёзы

I've been confused as of late (yeah)
В последнее время я пребывал в замешательстве,
Watching my youth slip away (yeah)
Глядя вслед ускользающей юности.
You're like the sun, you make me young
Ты подобна солнцу, ты делаешь меня моложе,
But you drain me out if I get too much
Но истощаешь, стоит мне приблизиться.
I might need you on I'll break
Возможно, ты будешь нужна мне, когда я буду сломлен.

Are we too young for this?
Может, мы слишком молоды для этого?
Feels like I can't move
Я словно не могу двигаться.

Ынчэ раньше никогда не задумывалась - а как пахнет море? Чем? Многие бы не задумываясь ответили тут же, - солью. Оно пахнёт солью и теми самыми водорослями на дне, которые и придают ему тот самый характерный запах, очень тяжело и крепко заседающий в памяти, да так, что и не спутать ни с чем более. Но действительно ли оно так? Для Хон Ынчэ море пахнет свободой. Пахнет тоской, печалью и слезами, такими же солëными, как океан. Пахнет памятью и немного духами Юнджин, - такими родными, как смех на прогулках в солнечных лучах по песчаному берегу. Улыбкой Ëнджуна, широкой и белозубой, - той самой, в которую тринадцатилетняя Ынчэ влюбилась с головой, - до бескрайности полной неудержимого очарования растянутых губ. Смехом Казухи и чуть прищурившимся в кошачьей манере Чонвоном, - какими запомнила их в последнюю их встречу до того, как всё по-настоящему стало рушиться на части и осыпаться осколками внутри неё. Пахнет, как объятья Рики, - долгие и крепкие, томные и нежные, как сама ночь и лёгкая прохлада гуляющего на побережье ветерка танцующего вальс с бризом морских капель в воздухе. Как освещающая их светлоликая луна, с отливом разлившаяся на волнах серебром.

Море пахнет, как прошлое.
Но тогда чем пахнет её настоящее? Её будущее? Пахнет ли оно вообще, - и под этим вопросом кроется куда больше, чем просто набор из букв и слогов, - не просто вопрос. Смысл. Под этим скрывается неуверенность в том, а достойна ли она этого, - жизни. Она, - не Юнджин. Достойна ли именно Ынчэ жизни? Взятой будто взаймы, взамен. Нужна ли та ей? Что в этой жизни для неё радость? Разве люди стремятся жить ради такого? Ради того, чтобы чувствовать будто гниют на живую? Ради того, чтобы задыхаясь в слезах, боли и отчаянии просыпаться каждую ночь? Ради того, чтобы бояться смотреть в зеркало, - чтобы не увидеть там того, кто давно мëртв. Ради этого люди живут? Сомнительное веселье.

Ей кажется, её настоящее пахнет, как завядшие цветы, - и выкинуть жалко, и былой красоты больше нет. Вот и смотришь на них, цепляясь взглядом проходя мимо и застываешь в раздумиях, - выкинуть или оставить? Ещё один день пусть постоят, или всё уже, - только на свалку? Её цветы это минор о прошлом. В какой-то мере, это словно танго на стекле, - хочется воскликнуть ей. Но гораздо, гораздо глубинее и обнажëнней. До треска и боли обнажëнной души, - по самым крупицам кончиками пальцев, ранясь на сколах так и незаживших ран. Рассказывать о былом всегда тяжело. Зачастую невыносимо. Вспоминать и вспоминать по кругу всё то, что когда-то зарывала в истериках и криках на задворках памяти, в комнатах и стенах старого дома, там где ещё теплились образы двух сестёр тихо беседующих на кухне или нелепо смеющихся в гостиной, поздравляя мать с юбилеем. Там, где ещё не было всего того ужаса, во что превратилась её жизнь после. В сплошные разочарования и кошмары. В тени за углами и кофе без вкуса и запаха, но обжигающе мерзкий всякий чëртов раз.

В одиночество. В стылое разочарование. В чёрную ненависть к самой себе заполняющую всю грудную клетку без остатка, - заставляющую её гореть при каждом вскользь брошенном взгляде на зеркало. И в нём давно не юница пятнадцати лет, - сейчас каждый год минувший календарными днями казался по меньшей мере десятилетием. Из тоски. Из скорби. Из сумбура одинаковых дней, криков и слëз, - и она к нему даже привыкла. Пришлось приучиться. Это расписание, - её самовольно выбранная и установленная оплата. За всё сделанное или не сделанное в прошлом. За то, что сказала, - хотя должна была не, - и за то, что с её уст не пало, - а нужно было кричать во всё горло, во всеуслышание.

Но от памяти не было спасения, - всё напоминало о прошлом, и чем больше времени утекало прочь, тем больше ей становилось холоднее. Кажется, что её изнутри сковывало льдом, промораживая до основания костей, и вымораживая всё остальное, будто ненужную шелуху, - прочь, в ночь, в море, в небо. В стены комнаты, в смятые линии одеяла, в сбитые от ворочаний простыни. В пустоту.

- Я так боюсь этих воспоминаний, - шепчет она. Не смотрит по сторонам, пустым взглядом из-под полуопущенных ресниц прожигая точку вдали распахнутого настежь окна. Туда, где вдали бьётся о скалы и камни море, давно не бесновавшееся штормом, всё больше покладистое и спокойное, обманчиво послушное и ласковое, будто охочая до рук кошка, выбравшая тебя своей следующей целью и не внявшая едва тихим павшим с уст отказом. Ей всё равно, что ты и как говоришь, кому и зачем, - ей нужна лишь толика положенного внимания и обожания, насытившись коим та скользнëт прочь бесшумной поступью. Мелькнëт лишь где-то пушистый хвост гордо стремящийся вверх. Хон себя ощущала отнюдь не морем, но тем кого оно потопило. Не кошкой, но той, от кого добившись положенного та ушла. Она чувствует себя покинутой и забытой. Возложенной на алтарь в дань на съедение внутренним демонам. Оставленной умирать. Медленно и долго. В безмолвии родных и близких, и абсолютной тишине мира. Поглотившей, вязкой и холодной до бесконечности. Отчуждëнной, как бескрайняя зима океана.

- Я чувствую себя так, словно это я умерла. Будто бы это именно меня закопали и похоронили в том гробу. И по мне некому скорбеть, так как все уже почили в мир иной. Словно я совсем одна. В том доме. В этом городе. В этом чëртовом мире. Нет никого, кто мог бы меня понять. И простить за то, что я с собой сделала. Или что ещё сделаю, если во время не очнусь от этого кошмара, в который всё скатывается, как в бездну. У неё нет дна. Я его не вижу. И я боюсь, что прежде, чем действительно это пойму, окажусь до того в ней, что не отыщу пути обратно. Мне страшно. Мне холодно. И мне неимоверно одиноко, - без всех вас. Без неё. Без наших родителей. Без вас. Без тебя. Мне одиноко без каждого из вас. И я всё ещё знаю, что оттолкнула всех сама. Мне не перед кем больше извиняться, - никого подле нет. Ни-ко-го. Я одна.

И голос рвётся, - на всхлипы, на судорожные вдохи. На такое громко-тихое отчаяние. Громкое от прилагаемых усилий заставить горло произносить всё это вслух. Тихое от того, как всё ещё самое сокровенное на уста не даëтся. Как и всегда, - можно кричать так, что оглохнешь, - но не сказать самого важного. Люди очень странные существа. Она - страннее всех.

И паника нарастает, нарастает, нарастает. Высится и делается всё шире, всё всеобъемлющей. Захватывает её в умело расставленные сети, плетëнные колючим кружевом из обиды и ненависти. Крепким и нерушимым, как мироздание. Путы, которые так просто не разорвать, и с каждым движением, трепыханием, она лишь подобно угодившей в паутину бабочке запутывается и вязнет всё крепче. И из темноты на неё смотрят глаза, - мëртвые, стеклянные, пустые. Красивый изгиб шëлковых ресниц под прерыривыстыми тенями коих прячется миндаль, тоска и шоколад. Коньяк и мëд. Тягучая карамель с лёгкой горчинкой. И они смотрят не отрываясь, - в самую душу. В них читается одно единственное - «Ты. Ты всему вина.»

Это всегда была ты.

Чужие бледные губы ей шепчут сотни вещей, одна страшнее следующей, и вот тишина наливается звоном и гулом, мириадами на всё тона пропетых «Ты - виновата.»

Только ты.

Она знает. Всегда, кажется, это знала, и тогда и сейчас. Только что сделать, чтобы это изменить, - нет.

- Ынчэ, спокойно, дыши, - раздаëтся справа.
И касание обжигает. Её кожа горит, и словно плавится под его пальцами, - но она мёрзнет. Всё внутри замерзает, - и огонь его тепла, живого и человеческого, эту тьму внутри неё не глушит. Не справляется. Может ли справиться спичка с лесной глушью? Одна против миллионов сантиметров тьмы, - простирающейся далеко на километры вперёд, всё в себя вбирающей. Одна? Ничего. Совсем как и Хон.

Она кричит.

- Она мертва. Она абсолютно, совершенно, очевидно мертва. И я это знаю. И ты это знаешь. И они все это знают. Все, - каждый из вас это точно знает. Я знаю лучше всех.
Знаю, знаю, знаю, - задыхается и хватается руками за виски, волосы змеями рассыпаются вокруг неё полосой неприкосновения, - тронь и обратишься статуей изо льда. Насмерть замёрзнешь. - Но это не делает мне легче? Я её помню. Я помню всё о ней, - даже то, что казалось при её жизни и не подозревала вообще, что знала. Столько всего в её образе. Все эти мелочи, составляющие её портрет заучены мною наизусть. Я словно пытаюсь воскресить того, кого убила сама, представляешь? Словно это моя вина. Словно это я её убила. Я - её.

Кричит так, что глохнет сама, сражëнная наповал павшей между ними правдой, - такой уродливо сорвавшейся с бледных девичьих губ.

- Я ненавижу себя за то, что на какое-то адское мгновение была рада тому, что она умерла. Что её больше не было рядом. Что я наконец-то была единственной среди нас двоих один на один со светом. Со всем этим внешним миром. Её не было. Её не стало. И в какие-то мгновения во время и после, - я думала, что так и должно быть. Так было правильно. Я так чертовски сильно ненавижу себя за это. За то, что позволила её смерти даже на миг стать для меня спасением. За то, что когда-то могла себе позволить считать, что дело в ней, - не во мне. Хотя всегда, всегда, с самого начала, именно я была началом всего, - ненависти, неуверенности, недомолвок. Я первая отстранилась от неё. Первой перестала ходить с ней вместе в школу. Первой перестала разговаривать. Первой перестала её замечать. Я была первой, - той, кто это начал. И я всё равно, даже после всего, осознавая это, обвинила её. Ту, кто никогда не был виноват в том, что был ярче и светлее. Что больше нравилась людям. Что нравилась ему. Я просто так завидовала. Всему, чего она достигла таким трудом, - а я обесценила. Так кто из нас, скажи мне, заслуживает жизни? Заслушивает жить? Заслушивает шанс на вторую попытку? Разве должна это быть я? Почему это я? Почему именно я?

Рики молчит. Не говорит ни слова, - но его ладони, такие большие, жгучие сквозь длинные рукава её футболки, - не покидают её тела. Даже когда её мысли рвут между собой внутри, а слова покидая уста жгутся пламенем на коже, - он всё ещё её касается. Нежно и мягко. Почти по-любовному ласково. Разве это должно быть с ней? После всего? Разве она заслужила? Ынчэ думает, что это - неправильно. Не для неё.

- Я, - и Ынчэ заикается. Задыхается. Зависает. Она всё и ничто в один и тот же ошеломительный момент. - Я скучаю. Я очень сильно по ней скучаю. Неистово. Я люблю её. Правда и чертовски сильно люблю. И тогда любила тоже. Больше, чем что-либо другое на земле, - свои мечты, амбиции и цели. Чем кого-либо. И я хотела увидеть её ещё хотя бы раз, понимаешь? - и это первый осознанный раз, когда её глаза, пылающие лихорадочной горячкой, сталкиваются с обеспокоенными и серьёзными его. Нишимура не перестаёт её гладить большими пальцами, удерживая от того, чтобы та не упала, и гладит, гладит, гладит - по кругу, сминая ткань, - это заземляет. Он знает, видит это по её лицу, - но больше и точнее по глазам. И потому даёт возможность зацепиться за что-то более реальное, чем страхи. Чем яд и желчь её отравленного самой собой организма. Она лишь боится, что он может заразиться. Стать ещё одной жертвой. Как Юнджин.

- И, чëрт возьми, я действительно её увидела. Можешь в это поверить? Всего лишь какие-то старые часы, - циферблат стал для меня ценой всего мира, что я готова была заплатить за то, чтобы её увидеть снова ещё хотя бы раз. Один единственный раз. Две стрелки, их обратный ход, - и я услышала её смех. Увидела её улыбку. Смогла её обнять, возможно впервые так искренне и по-настоящему за всю свою жизнь. И вновь не смогла всё это удержать. Уберечь. Что со мной не так? Неужели мне не хватит? Неужели я должна до конца своей жизни жить зная, предполагая, как всё вышло бы иначе? Как обернулось бы сказкой? Даже если я бы никогда не стала её главной героиней, даже если бы моё имя не упомянули бы в титрах. Черт с ними, - только бы она жила. Даже если бы я просто никогда не существовала. В чëм был смысл этого всего? Я просто чувствую себя раскрошенным зеркалом. Растоптанной кучей ног, прошедшихся по мне во все стороны, без остановки меня топтавших. Это так много и так мало в одно и тоже мгновение. Чувствовала ли она себя так? При жизни? А когда умирала? О чëм думала там, в моменте, когда осознала, когда поняла, что живой не выберется? Какая была её последняя мысль, прежде чем всё померкло? Я часто об этом думаю. О том, винила ли она кого-то в своей смерти.

Рики тянет её к себе, - движение быстрое, почти до идеала отточенное. Укладывает её лицо к себе на плечо, одной рукой гладит по чуть спутанным волосам, мешаясь кончиками пальцев в расплавленный тёмный шоколад, другой поглаживает спину, - всё так же по кругу. Шепчет её почти в ухо, - за единственной преградой её прядей, скрывших её силуэт паутиной.

- Ты же знаешь, что всё это неправда. Всё это лишь в твоей голове. Это твои страхи, и ты позволила им в себе прорасти. Ты посадила в себе эти семена, и они дали рост. Юнджин была яркой. Это трудно отрицать. Вот только разве не сияют сильнее те, кто в темноте? Ты не можешь знать всей картины. Даже ты. У всех есть секреты, и лишь потому, что ты открылась сейчас первой, не значит, что у твоей сестры их не было. Все мы люди - и нам свойственно ошибаться. Мы все делаем ошибки, и это абсолютно нормально. В этом и заключается смысл жить, - учиться на своих ошибках и становиться лучше. - он обнимает уверенно, и её тело пробирает дрожью. Ей холодно и мëрзло. Но он такой тëплый. Всё ещё спичка. Всё ещё тёмный лес. Вот только, - всё ли ещё спичка?

Нишимура отстраняется плавным образом, только для того, чтобы увидеть её лицо, - заплаканное и такое живое. Чтобы та не говорила, - пока человек чувствует, - тот жив. Смотря на неё сейчас, - живее всех живых. Только боли в ней больше, чем на одного человека. Намного больше. Ынчэ с самого первого их дня знакомства была такой, - той, что брала на себя больше, чем была в состоянии вынести.

- Да, я не говорю, что всё, что ты делала или говорила правильно. Нет. И ты тоже это знаешь. Но ты так же и переосмыслила всё, что было. Уже сама поняла где и в чëм была не права. И сполна за это заплатила. Это тебя сломило, Ынчэ. И мне тяжело видеть тебя такой. Я сожалею твоей утрате. Вот только хоронить живых вместе с мëртвыми ни для кого не спасение. Ни для первых, ни для вторых. Ты закопала себя в том же гробу, но зачем? Это что-то изменило? Кроме того, что ты стала шугаться даже собственной тени? Что ты в итоге от этого получила? Чего добилась? Чем заплатила?

Она молчит. Они словно поменялись ролями, - теперь когда парень говорит, ей нечего ему ответить. Он не кричит, - его тембр тихий, где-то на самой границе от шёпота, - но его слова ни разу от этого хуже до неё не доходят. Напротив, кажется, что тем самым ей запоминается лучше, чем криком. Потому что к ним та привычна, - уже много лет кричит на себя саму. Ломает, крошит, ненавидит, - но кричит, будто бы это что-то в силах изменить. Но это не так, - ничего кроме саднящего и сорванного горла это не приносит.

- Ну же, Ынчэ. Ты ведь знаешь меня. Я не любитель лгать, и это не изменилось. Ты знаешь, что я не лгу тебе. - глаза у него в приглушенных лунных бликах летней ночи, прохлады из окна, почти неземные и чëрные. До того тëмные, как перëженный в уголь сахар. А неоново-синие переливы у карниза внизу, у самого пола, добавляют некоторой атмосферы сюрреализма. Всё это словно не с ней, - что-то со страниц иллюстраций книги. Только книга эта, - ужасы. А главный монстр здесь она.

- Знала. В прошедшем времени. - только и роняет та, опуская глаза вниз, в пространство между ними, где виднеется сбитое от их движений покрывало. Для неё всё это кажется таким далёким, словно прошло не пять лет с их последней встречи, - как минимум целая жизнь. Всё это для неё словно прошедшая жизнь. Прошедшая не с ней и не для неё. Возможно, даже не её. Она как фольгированный персонаж, - не только для Юнджин, для всех, - чье призвание лишь на выгодном фоне заставлять других сиять сильнее. Обжигать своим сиянием, чтобы не смели попытаться добраться, забрать главную роль. А она - тень, которой этот свет не коснётся. Среди чей темноты не найдёт дорогу к её сердцу. Ключа к пониманию. В темноте без света - невозможно ориентироваться, а если и попытаться, то сгинешь быстрее, наткнувшись на ямы, бездны и трещины. Поломаешь руки и ноги, - возможно и себя. К темноте можно только привыкнуть, позволив опутать себя липким мраком неизвестности и немного сладковато-горькой на вкус безысходностью. Но было ли это её желанием с самого начала? Этого ли хотела? Об этом ли мечтала? Трудно сказать теперь.

- Так узнай заново. - не пытаясь вновь вернуть зрительный контакт, давая ей эту такую нужную передышку, он только продолжает перебирать её волосы. Даже, возможно, до конца не осознавая, не отдавая себе отчёта, как влияет на неё этими касаниями, - такими нужными сейчас в этом самом мгновении. Такими живыми, идущими с иррациональным ощущением внутри вразрез от того, что так ей хочется назвать смертью. Не физической, нет, её внешняя оболочка всё ещё привязана к реальному положению, но моральной. - Ты ни разу за весь этот разговор не назвала сестру по имени. Знаешь почему?

Ынчэ закрывается. Рики это ощущает всем нутром. Так что всё-таки приподнимает касанием ладони к щеке её лицо обратно, - в поле своего зрения. И есть что-то такое в выражении его глаз, в нахмуренных бровях и том, как его губы чуть сжимаются на миг, чтобы после попытаться до неё достучаться. Ещё раз. Ещё один чëртов раз.

- Ынчэ. - предупредительно говорит, - я не осуждаю тебя. Лишь спрашиваю, потому что хочу это узнать. Хочу тебя лучше понять. Но если ты не готова об этом рассказать, то всё в порядке, слышишь? Ты не должна. Ни мне, ни кому-либо другому. Просто знай, что я рядом. Помолчать. Поговорить. Даже просто посидеть, пока ты не заснёшь. Я рядом, ладно? Вот здесь, - и второй рукой подбирает её безвольную ладонь в свою, сжимая в своих пальцах, чтобы дать прочувствовать это касание.

Да, ей страшно. Сейчас. Полчаса назад. День назад. Пять лет назад. Ей всегда было страшно. Что не поймут. Не примут. Осудят. Но разве она уже сама себя не осудила? Что ей теперь неодобрение и злословие прочих? Сильнее ранить всё равно не выйдет. Она ведь знает куда и как бить. С какой силой, частотой и нажимом, - а другим чтобы узнать надо время на анализ и наблюдение. Им не стать в этом лучше неё. Так что тогда её держит? Только ли это страх?

- Наверное, это связано с тем, что я боюсь даже лишний раз его произнести вслух. Это как будто предать всему сказанному вес. Дать ему этот рычаг управления и смысл. А я этого не хочу. Совсем. Мне страшно, даже когда оно просто в моей голове, никем не признанное, но если это признают правдой другие, это как если бы мне вынесли приговор. Страшнее, чем суд. Страшнее, чем смертельная казнь. Страшнее, чем всё, что я пережила. Это сильнее меня. Оно сильнее меня. Под безликим она я могу облачить это в другую обëртку, будто это всего лишь персонаж из какой-то книги или фильма. Совсем никак ко мне не относящийся. Но имя... Имя это уже реально. И мне от этого слишком до дрожи страшно. Я вижу её во снах, почти каждую ночь. Она приходит в кошмарах, и они все такие удивительно яркие, как будто я не сплю, - такие, будто это я заживо умираю. Я вижу её глаза. Я слышу её смех. Я ощущаю то, как она умирала. И во снах, - и тон её стихает, уже не такой истерично и надрывно связующий все сказанные слова в единую цепь явственно сковывающего ужаса. Он тускнеет и увядает, снижаясь до едва ли слышимого человеческим слухом тембра. - Во снах она никогда со мной не разговаривает. Она смеётся и плачет. Кричит срывая голосовые связки и замолкает на все остальные минуты, как будто никогда не умела говорить, словно онемела в одно мгновение. Подходит ближе, почти цепляя меня пальцами, душит и давит, но потом сбегает, вынуждая бежать за ней. Она делает всё и ничего. Но никогда со мной не говорит. Это как проклятье, - что при жизни, что после смерти мы всё никак не наберемся решимости просто по-настоящему поговорить. Без обвинений и обид, отбросив всё за борт. Слыша и слушая. Как если бы ничего не изменилось, - и это страшит сильнее прочего. Потому что её сменить как будто бы ничего не изменила, хотя на самом деле изменила всё. И для меня это абсолютно ясно, вот только бежать мне теперь не к кому с этим прозрением. Единственный раз, когда я была готова начать первой, - стал днëм её смерти. Почему всё так? Почему?

Она снова срывается и плачет, пряча свой лик в ладонях, теряя тепло его рук, - и замёрзая, замёрзая, замёрзая.

- Я так отчаянно верила в свои мечты. Что смогу всё исправить, даже смогла прыгнуть за грань времени, но всё обернулось ещё большим хаосом. Мы ссорились. Мы игнорировали друг друга. Мы отдалились ещё сильнее, чем тогда, в реальном прошлом. Я не знаю, что мне делать. Что? Я так этому верила, - призрачному шансу повернуть всё вспять. Впервые поверите и ощутила слабое давление надежды и ожиданий. И теперь они разбиты. Вдребезги. Ничего больше не понимаю. Как всё исправить? Как? А самое главное, - смогу ли? Нужно ли?

Рики её всё же обнимает, - истово, пытаясь растворить её хрупкое тело в его. Впаять и вшить в себя. Он больше не спешит гладить или что-то говорить, - но его тепло, всё сказало за него. Ынчэ ни на что больше не ставит цену, - потому что у неё больше ничего и нет. Вместо этого, она говорит самое последнее и важное, - что никогда бы себе не позволила в прошлом. Просьбу о помощи. Мольбу горькую и изломанную вдоль и поперёк. Он клянётся, что сделает всё возможное чтобы помочь. Очень постарается, потому что если он и понял что-то из её сумбурных излияний души и нервной истерики граничащей на тонком лезвии панической атаки, - так это то, что чтобы научиться признавать, что одному со всем в мире никому не справиться, ей пришлось сломаться изнутри, разломившись на грани её прошлой и этой личности. Одной ей никак больше не разложить всё по полочкам, - не собрать вместе.

- Я так и не смогла выбраться из своего кошмара. Помоги. - это то, что он слышит.

- Спаси меня. - это то, что ему не говорит она. Но они оба всё слышат, осознают и понимают.

***
I don't want to play this part
Я не хочу играть эту партию,
But I do, all for you
Но играю, - всё ради тебя.
I don't want to make this hard
Я не хочу всё усложнять,
But I will 'cause I'm still
Но придётся, ведь по-прежнему...

Sharing my heart
Делиться тем, что в сердце,
It's tearing me apart
Разрывает меня,
But I know I'd miss you, baby, if I left right now
Но я знаю, что буду скучать по тебе, детка, если уйду сейчас.

The neighborhood - Softcore

***************************************

Авторская сноска:

1.Специфический аромат моря создают растворенные в воде вещества, а также водоросли и морские организмы, которые выделяют летучие химические соединения. Вместе с капельками воды вещества образуют аэрозоль, который мы вдыхаем.

Основной источник морского запаха - диметилсульфид (DMS), органическое соединение, которое выделяют микроорганизмы в процессе своей жизнедеятельности. Концентрация DMS в воздухе зависит от температуры воды и состава фитопланктона.

Другие компоненты морского запаха:

- Бромиды и йодиды, которые выделяют водоросли, придают воздуху лёгкую терпкость.
- Молекулы углеводородов, которые образуются при разложении органики, добавляют оттенки свежести.
- Диктиоптерены - химические вещества, которые представляют собой половые феромоны, их вырабатывают яйцеклетки морских водорослей для привлечения сперматозоидов.
- Бромфенолы - вещества, которые вырабатывают морские черви и водоросли, они отвечают за «йодистый» запах моря.

2. Фольгированный персонаж в литературе - это персонаж, который своими действиями и словами подчёркивает и напрямую противопоставляет личные качества и ценности другого персонажа (обычно одного из главных героев).

Фольгированный персонаж по-другому мыслит, имеет другие ценности. Не обязательно противоположные, просто другие.

Примеры фольгированных персонажей:

- Шерлок Холмс и доктор Ватсон. Качества этих героев во многом противоположны, они оттеняют друг друга и делают индивидуальные особенности ярче и заметнее.
- Ромео и Меркуцио из «Ромео и Джульетты». Меркуцио служит драматическим фоном для Ромео, чьи собственные черты личности прямо противоположны.