Глава 24, часть 2
В данной главе содержатся сцены 18+
Горячие капли стекали по татуированному телу, а он всё стоял под душем, стараясь успокоиться и дать своим поступкам логику. Но всё шло к чёрту, когда дело касалось её. Она снова ворвалась в его жизнь, не спросив, как ураган, снося всё на пути, и в том числе его. Долбаные полгода он себе внушал, что всё складывается самым наилучшим образом для него. Любимая работа, в которую он вкладывал всё, поклонники, которые верят в него, семья, которая была рядом, даже появилась девушка, которая порой душила его своей любовью, из-за чего он наотрез отказывался жить с ней.
Он привык, что жизнь подчиняется ему, ведь он делал её так, как хотел. Он строил её сам. Даже с Аминой он выбрал ровно столько близости, сколько ему было удобно. Не больше.
А эта... эта просто появилась. И всё пошло по пизде.
Он выключил воду и вышел, не обращая внимания на душный пар, который теперь кружил в ванной, как и в его душе, пребывающей в хаосе.
Как можно ненавидеть человека, но в то же время хотеть его целиком? Чтобы она просто была рядом?
Бред, какой же бред.
Столько девушек было в его жизни, но никто не смог так залезть в его голову, как она. Он пытался понять, что в ней такого особенного? Она даже изначально не была в его вкусе. Ему просто было интересно до чёртиков играть с ней. А теперь он не понимал, кто с кем играет и кто кого поймал в ловушку.
Да, приехав на гендер-пати друзей, он не мог подумать, что встретит ту, которая не давала покоя даже во сне. Он правда старался забыть её, и казалось, что он смог её возненавидеть, но, чёрт, он как полный кретин не смог смотреть, как она мило строила глазки тому мужику. А он хотел размазать его лицо. Валентин, который посмел подойти к ней. Который смотрел на неё так, как только он имел право смотреть. Который говорил ей комплименты, а она улыбалась. Не той фальшивой улыбкой для камер, а настоящей. Той, которую он помнил. Той, которая принадлежала, блять, ему.
Или он уже не имел прав?
Он тогда сам сказал: «Наши пути расходятся». Сам ушёл. Сам запретил себе думать о ней.
И что, блять, теперь? А теперь она имеет право так себя вести с другими мужчинами?
Зеркало в ванной запотело, и его собственное отражение расплылось в мутной дымке. Как будто даже оно не хотело смотреть ему в глаза. Егор провёл ладонью по стеклу — резко, зло. На чистой полосе проступили чужие черты. Его. Уставшие.
Он хотел проучить её. Заставить тоже страдать. Но её рука, опустившаяся на его руку, — и он уже так быстро потерял контроль. Ему казалось, если бы не Амина, тогда на кухне, он бы не сдержался. Не захотел бы сдерживаться. Набросился бы, вжал в столешницу, впился в её губы, чтобы заткнуть этот вечный вызов в её глазах. Чтобы стереть из памяти полгода одиночества. Чтобы доказать себе: она всё ещё его. Она всегда его. Даже когда врёт. Даже когда исчезает. Даже когда смотрит на другого и улыбается.
Егор с силой провёл ладонью по лицу, сдирая остатки воды. Взгляд в зеркало — чужой, дикий. Кто этот человек? Успешный певец, которого обожают миллионы? Холодный циник, который никому не позволяет подобраться слишком близко? Или просто мудак, который шесть месяцев врал себе, что всё забыл, а потом рухнул с одного её взгляда?
Что с тобой, Булаткин?
Когда она ворвалась в гримёрку. Все его жёсткие слова, сказанные ей. Он сам ненавидел себя за них. Но, сука, он хотел сказать ей, что ему тоже больно. Что он не спал ночами, прокручивая в голове их разговор в больнице. Что он готов был разнести квартиру, когда понял, что она не придёт. Что он каждый раз, когда видел её имя, замирал и ждал... Чего? Извинений? Объяснений? Просто — её.
Но не мог.
Потому что если бы он сказал это, пришлось бы признать, что она всё ещё важна. Что она всё ещё нужна. Что шесть месяцев к чёрту. Что Амина к чёрту. Что вся его выстроенная, удобная, безопасная жизнь к чёрту.
А он не мог этого признать. Не тогда. Не в тот момент, когда над ним нависла угроза. Не в тот момент, когда она, чёрт возьми, ворвалась в гримёрку с пистолетом, чтобы спасти его.
И он нагрубил. Снова. Потому что испугался. Потому что злость — это единственное, что он умел делать, когда боялся. Злиться. Орать. Отталкивать. Чтобы не дать ей увидеть, как на самом деле ему хуёво.
Она не знала. Не могла знать. Он никогда не показывал ей эту сторону. Ту, где он — не звезда, не мачо, не циник. А просто мужчина, который боится потерять единственное, что заставило его сердце биться по-настоящему.
Он швырнул полотенце в угол. Вышел из ванной. Не включал свет. Шёл на ощупь, как слепой, боясь спугнуть тишину. Или себя.
Она спала.
Свернулась калачиком на боку, поджав колени к груди. Его розовая футболка задралась, открывая полоску живота. Волосы разметались по подушке. Светлые, спутанные, чуть влажные. Пахла его гелем для душа. Пахла им.
Егор прислонился к косяку. Смотрел долго. В голове лишь каша из воспоминаний. Она выглядела словно ребёнок. Беззащитная. Уставшая. Просто — девушка. В его футболке. С его запахом на коже. Которая дышала так тихо, что он боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть этот хрупкий покой.
Когда ты успела стать для меня всем?
Он не знал ответа. Может, в тот первый раз, когда она назвала его «напыщенным мажором». Может, в Дубае, когда ела мороженое и смеялась над дельфинами. Может, в его квартире, когда попросила: «Поцелуй меня». А может, в тот момент, когда он успел поймать её, когда она потеряла сознание, и тем, что сам привёз её в больницу и отдал доверенным врачам, которые смогли её вылечить.
Она использовала тебя, предала, врала. Все те качества в людях, которые он презирал.
А ты решил помочь ей. Да вдобавок привёз её в свой пентхаус и стоишь как индюк, и не можешь отцепить от неё взгляд.
Он усмехнулся собственным мыслям.
Ты слабак, Булаткин.
Он знал. Но ничего не мог с собой поделать.
Медленно, стараясь не шуметь, он подошёл к кровати. Опустился на край. Посидел, глядя в окно. Думал. Снова думал. Её дыхание — ровное, тёплое — касалось его спины.
Ложись.
Он не послушался. Посидел ещё минуту. Потом осторожно, как будто боялся разбудить, лёг на спину рядом с ней. Не прикасаясь. Просто рядом. Близко. Почти вплотную.
Закрыл глаза. Открыл. Она не исчезла.
Он медленно повернул голову. Её лицо рядом. Волосы разметались по подушке. Ресницы чуть дрожат. Губы приоткрыты.
Какая же ты, блять, красивая, когда не врёшь.
Его рука потянулась сама. Без команды. Без разрешения. Легла на её живот — поверх футболки. Ткань тонкая, он чувствовал тепло её тела, ровное дыхание, лёгкое движение мышц.
Она не проснулась. Но чуть выдохнула глубже. Или показалось?
Он не убрал руку.
Так и замер — лёжа рядом, глядя в потолок, чувствуя её тепло под ладонью.
Егор закрыл глаза.
И провалился в сон. Тяжёлый. Без сновидений. Почти спокойный. Впервые за долгое время.
********
Девушка проснулась, резко открыв глаза. Лучи Дубая просачивались сквозь серые шторы, что заставило её резко перевернуться на другой бок, затаив дыхание. Перед ней лежал Егор — казалось, если она вздохнёт, он проснётся, так как он находился очень близко. Тут же Селина почувствовала тяжесть на своём животе: очевидно, его рука по-хозяйски покоилась на нём. Пальцы чуть касались голой кожи, а футболка неприлично задралась.
Она задержала дыхание. Боялась пошевелиться.
Что он здесь делает?
Она точно помнила, что уснула одна, а проснулась с ним. Немыслимо.
Селина снова перевела взгляд на него. Светлые волосы в беспорядке падали на лоб. Ресницы чуть дрожали, снилось что-то. Губы были расслаблены. А следом она посмотрела на его тело — голое, покрытое любимыми татуировками, но какое-то другое. Плечи стали шире, торс — массивнее, рельефнее. Всё-таки на гендер-пати она правда угадала, что он очень активно стал заниматься спортом.
Его рука на её животе пошевелилась, отчего она вздрогнула, почувствовав, как тело покрылось мурашками. Пальцы его чуть сжались — во сне, бессознательно. А после он тихо выдохнул и уткнулся носом в её плечо. Так близко, что она чувствовала его дыхание на своей шее.
Да уж. Самая опасная женщина в Италии боится мужчину, который мирно спит и прижимается к ней. Даже смешно как-то.
Значит, пора выбираться.
Она осторожно потянулась — убрать его руку, встать, уйти на кухню. Сделать вид, что ничего не случилось.
Но только она приподнялась — его рука дёрнулась, сжалась, притягивая её обратно.
Селина замерла.
— Я знаю, что ты не спишь, — хрипло сказал Егор. Глаза всё ещё закрыты. Голос сонный, но цепкий.
— Я... — она, кажется, забыла, что хотела сказать, так как он притянул её ближе, утыкаясь носом в её волосы.
— Ты пахнешь мной, — пробормотал он сонно, не открывая глаз. — Это странно.
— Что именно? — прошептала она, боясь пошевелиться.
— Что мне это нравится.
Сердце пропустило удар. Потом забилось где-то в горле.
— Егор...
— Не надо, — он уткнулся носом ей в шею, и от его дыхания по коже побежали мурашки. — Не надо сейчас умных слов. Не надо «что мы делаем» и «как так вышло». Я не знаю. И ты не знаешь. Просто... дай мне пять минут.
— Пять минут чего?
— Полежать с тобой.
— Булаткин, мы проспали с тобой до вечера. Я хочу встать, — она попыталась выбраться, но он неожиданно навис над ней, сжимая её запястье над головой.
— А я хочу, чтобы ты полежала ещё, — его голос стал ниже, хриплее, с той опасной хрипотцой, от которой у неё всегда подкашивались колени.
Селина дёрнулась — бесполезно. Он был сильнее. И, чёрт возьми, ей это нравилось.
— Егор, пусти меня. Сегодня мне нужно решить, что делать дальше, со всем этим, как ты назвал, дерьмом, — она пыталась говорить серьёзно, но слова сбивались, когда он смотрел на неё так. Смотрел так, как не смотрел полгода.
Он усмехнулся. Невесело. Почти больно.
— Ты даже сейчас врёшь. Говоришь «пусти», а сама прижимаешься ко мне. А твои глаза...
— Что мои глаза?
— Хотят меня. — Он наклонился ближе, его губы почти касались её. — Так же, как я хочу тебя. И это бесит, правда?
Она замерла. Потому что он попал в точку.
— Ты маленькая, дерзкая... — он запнулся, подбирая слово, — грубиянка. Которая врёт даже сейчас, когда лежит подо мной. Которая чувствует, что я хочу её.
— Я не вру, — прошептала она, но это была ложь. Они оба знали. — Мне нужно собираться...
— Нет, врёшь, — он отпустил её запястье и провёл пальцами по её щеке — почти нежно, почти ласково. Но глаза горели. — Ты врёшь себе. Врёшь мне. Врёшь всем. А я... я шесть месяцев не мог забыть, как ты стонешь. Как смотришь. Как говоришь «поцелуй меня».
Она сглотнула.
— Егор...
— Не перебивай. — Он взял её за подбородок, чуть сжал, заставляя смотреть прямо. — Когда я увидел тебя на гендер-пати... в этом чёртовом платье... Я хотел разогнать всех гостей. Схватить тебя за руку, увести. В туалет, в машину, в подсобку — куда угодно. — Его голос сорвался, стал хриплым, почти злым. — Потому что ты снилась мне, Саева. Каждую ночь. Твоё тело. Твои глаза. Твой голос. Как ты шепчешь моё имя. Как ты дышишь. Как ты... как ты там, подо мной, такая... моя.
Она не дышала.
Селина медленно выдохнула. Её рука поднялась и легла ему на грудь. Не толкая. Не притягивая. Просто касаясь.
— Зачем ты это говоришь? — спросила она тихо.
— Потому что хочу, чтобы ты знала, — он накрыл её ладонь своей. — Даже когда ненавижу — я всё равно хочу тебя. И это бесит меня больше всего.
— Меня тоже, — выдохнула она и больше не сопротивлялась, когда он резко накрыл её губы своими. Его язык вторгся без спроса, и она застонала — от неожиданности, от этого полузабытого вкуса, от того, как его колючая щетина царапала кожу.
Она скучала. Боже, как она скучала. Шесть месяцев пустоты, когда в постели с другими был не он. Она думала, что забудет его прикосновения. Не забыла. И теперь готова была умереть от этого наваждения.
Футболка полетела на пол, штаны следом. Она оказалась голой перед ним. Он оторвался от её губ, спускаясь к шее, ключицам, груди. Целовал грубо, почти больно — кусал, проводил языком, оставлял следы. Она не возражала. Ей нужно было чувствовать. Что она живая. Что он — здесь.
Он всё ещё был в лёгких шортах. Селина потянулась к резинке, но он перехватил её руку.
— Нет, — его голос низкий, хриплый. — Сначала — ты.
— Что значит «сначала я»? — возмутилась она, но договорить не успела.
Он спустился вниз, раздвинул её колени, и его язык нашёл то самое место, от которого у неё всегда темнело в глазах. Она выгнулась дугой, вцепилась в его волосы, застонала — громко, не стесняясь.
— Боже... не останавливайся, прошу...
Он не отвечал. Работал языком, пальцами — нежно и грубо одновременно, доводя до исступления, отступая, снова начиная. Он дразнил её, контролировал и не давал кончить. Снова.
— Егор...
— Что такое, грубиянка?
Его голос низкий, хриплый, с этой дьявольской усмешкой. Он знал, что ей нравится. Знал, что она сейчас на грани. И он держал её на этой грани, как тогда, в Дубае, — когда заставлял просить, когда контролировал каждое движение, каждый вздох.
— Нравится, — выдохнула она, вцепившись в простыни. — Слишком... блять... слишком нравится.
Он провёл языком ещё раз — медленно, мучительно — и отстранился.
Селина вскрикнула. От бессилия, от желания, от того, как он издевается.
— Булаткин, если ты сейчас не...
— Не что? — он поднял голову. Глаза тёмные, дикие, с этой чёртовой искрой. — Не трахну тебя? Не доведу до конца? Не дам кончить?
Она попыталась притянуть его за шею — он не поддался.
— Скажи вежливо, — потребовал он.
— Ты сейчас серьёзно? Твои уроки воспитания уже в прошлом.
— В прошлом? — переспросил он тихо, и в этой тишине было больше угрозы, чем в крике. — Ты уверена, Саева?
Она прикусила губу, поняв, что зашла слишком далеко. Но отступать было не в её характере.
— Абсолютно.
Он усмехнулся — коротко, зло — и резко перевернул её на живот. Одной рукой прижал за плечи к кровати, другой сжал её бедро, приподнимая.
— Тогда я напомню.
Он вошёл сзади — резко, глубоко, без предупреждения. Она впилась лицом в подушку, чтобы не закричать. Было тесно. Было так, как она хотела.
— Что, грубиянка, язык отнялся? — прохрипел он, вколачиваясь в неё. — Где твоя дерзость? Где твоё «абсолютно уверена»?
Она не ответила. Только стонала — громче, когда он попадал в нужную точку. Он двигался жёстко, быстро, почти безжалостно. Но она знала — это не жестокость. Это одержимость. Это шесть месяцев голода, которые они оба пытались утолить другими.
— Я скучал, — пробормотал он, наклоняясь к её уху, и от его голоса по спине побежали мурашки. — Ты даже не представляешь, как я скучал по тебе.
Она не выдержала. Перевернулась под ним резко, ловко, оказалась сверху. Теперь она контролировала. Она задавала ритм. Она смотрела на него сверху вниз — мокрая, растрёпанная, с горящими глазами.
— Сейчас ты будешь делать то, что я скажу, Булаткин, — прошептала она, медленно двигаясь бёдрами.
Он усмехнулся, положил руки ей на бёдра, помогая.
— Командуй, Саева. Только не жалей потом.
Она двигалась сначала медленно, дразняще, потом быстрее, жёстче, вбиваясь в него, сжимаясь вокруг. Он терпел, но его пальцы впивались в её кожу, оставляя синяки.
— Я тоже скучала, — выдохнула она, и это прозвучало как признание. — Идиот.
Он усмехнулся, положил руки ей на бёдра, помогая. Он двигался внутри неё снизу вверх, она — сверху вниз.
Это было хорошо. Очень хорошо, что в один момент мозг отключился полностью, растворившись в нём. В этом бешеном ритме, который теперь контролировал он.
Она кончила первой — с криком, вцепившись в его плечи, запрокинув голову. Он кончил следом, с рыком, уткнувшись лицом в её шею.
Они упали на кровать, тяжело дыша, мокрые и обессиленные.
— Я хочу мороженое, — сказала она, глядя в потолок.
Егор замер. Его дыхание всё ещё было сбитым, пальцы гладили её спину — расслабленно, почти неосознанно. Он перевёл взгляд на неё.
— Сейчас?
— Да, сейчас! Я сама толком не пойму, почему после секса с тобой я хочу его, — сказала она честно, посмотрела на него и снова замерла. Он снова смотрел на неё тем взглядом, как будто она единственная в этом мире.
— Ты реально сумасшедшая на голову, — выдохнул он в мягком удивлении.
— Как ты меня назвал? — она приподнялась на локте, скидывая его руку со своей спины. — Это ты сумасшедший, раз запал на меня.
— О да, Саева. Я запал на тебя ещё тогда в лифте, — Селина замерла от неожиданного признания.
Она смотрела на него, не веря. Все её попытки понравиться ему, когда она изводилась в раздумьях, как же лучше подойти к нему ближе, зацепить. А он ещё тогда... всё это время...
— Ты врёшь, — выдохнула она.
— Зачем мне врать? — он приподнялся на локте, сдвигая прядь волос с её лица. — Ты думала, я повёлся на твои попытки? На улыбки? На то, как ты строила из себя милую?
Она не ответила.
— Я всё прекрасно видел. И мне нравилось наблюдать, как ты изводилась, стараясь мне понравиться изо всех сил. Ведь тогда в лифте ты была настоящей. Ты не знала меня, грубила, вела себя так, будто я действительно напыщенный мажор. Наверное, да, тогда я правда запал на тебя. И да, у тебя очень хреново получалось.
— Потому что я изо всех сил хотела просто выполнить задание и улететь обратно в Рим.
Повисло молчание. Она снова затронула эту тему, не думая, — которую Егор пока не хотел слушать.
— А, ну да, задание... Как я мог забыть.
— Егор...
— Я сказал, не сейчас.
— Ты опять закрываешься от меня, — тихо сказала она.
Егор напрягся. Его взгляд теперь не был мягким.
— Хорошо. Хочешь поговорить о том, что использовала меня? Или как ты собиралась улететь обратно, как только эти грёбаные документы окажутся у тебя в руках? Или о том, как трахалась со мной и считала дни до отъезда? Давай, Саева, поговорим.
Селина машинально дёрнулась от его слов, как от огня.
— Что молчишь? Ты же очень сильно хотела поговорить. Говори, блять, — он навис над ней. — Я, как влюблённый идиот, поверил тебе и до последнего считал, что мне просто всё кажется. А нет. Я приезжаю в непонятный особняк и вижу свою девушку в абсолютный хлам, почти голой, танцующей на столе, а потом в один момент она падает, и я считаю минуты, чтобы успеть добраться до больницы.
Она лишь молчала, не в силах сказать ни слова. Он никогда не говорил с ней так — даже тогда, в больнице, в голосе была боль, а не эта злая, почти презрительная насмешка.
— Все сутки, когда ты была в отключке, я не мог найти себе места. И всё думал, надеялся, что мои опасения не подтвердятся. — Он усмехнулся, но в этой усмешке не было и капли веселья. — Думал, может, я просто параноик. Может, она правда та, кем кажется. Может, мне просто кажется.
— Егор, пожалуйста, хватит... — она и не заметила, как из глаз потекли слёзы. Он не обратил внимания.
— А потом ты открыла глаза. Я зашёл в палату. И ты посмотрела на меня. — Он замолчал, сжал челюсть. — И я всё понял. По одному твоему взгляду. Потому что ты смотрела не как Мия, а как Селина. Та, которая рассчитывала меня использовать. Которая уже знала, что проиграла.
— Егор....
— Не перебивай, — он отстранился, сел на край кровати, спиной к ней. — Я тогда сказал: «Наши пути расходятся». И ушёл. Потому что не мог смотреть на тебя. Я честно тогда тебя ненавидел и себя тоже. За то, что ты сделала. За то, что поверил.
Селина села, прижав согнутые колени к животу. Она не смотрела на него. Оказывается, ни он, ни она пока не были готовы к этому разговору. Она не знала, что сказать. Вернее, знала, но все её слова были неправильными, не способными вернуть его доверие к ней.
— Я не должен был этого говорить, — сказал он вдруг тихо. — Сейчас.
Она не ответила.
— Саева, — он повернул голову, посмотрел на неё. — Посмотри на меня.
Она подняла глаза. Красные, уставшие. Но не злые.
— Мне тоже нужно время, — сказала она. — Я думала, что готова.
Он смотрел на неё, и в его глазах постепенно таяла злость.
— Готова к чему? — спросил он.
— К этому. К разговору. К тому, что ты будешь смотреть на меня так. — Она провела рукой по лицу, откинула волосы назад. — Я знала, что ты рано или поздно захочешь задать эти вопросы. Я готовилась.
— И как подготовка?
— Хреново, — выдохнула она. — Как видишь.
Он усмехнулся — коротко, беззлобно.
— А ты думала, я буду мягко спрашивать, с улыбочкой? «Зая, не расскажешь, как ты меня использовала?»
У Селины скривилось лицо.
— Я была уверена, что ты сделаешь вид, как будто ничего не произошло.
Он горько усмехнулся.
— Я так не умею, — он провёл рукой по лицу. — Я пытался. Полгода пытался. Делал вид, что мне всё равно. Что ты — ошибка, которую можно забыть. Что Амина — это то, что надо.
— И как? — спросила она.
— Ты здесь, — ответил он. — Значит, хреново.
Селина тоже горько улыбнулась, вытерла щёки.
— Что я должна сделать, чтобы ты...
— Ничего. Время всё покажет, — перебил он её и резко встал.
— Ты куда? — испуганно спросила она.
— Саева, я за этими разговорами тоже захотел поесть. Только не мороженое.
Он натянул наспех шорты и вышел.
********
Он не хотел разговаривать с ней об этом — ведь правда не был готов, но она всегда умела провоцировать его так, что он срывался. И казалось, он перегнул палку, потому что после своей речи заметил, что она плакала.
Мысли о том, зачем он к ней тогда пришёл, когда мог спокойно заснуть в своей спальне. О том, зачем переспал. Всё шло к черту, когда дело касалось её. Логика давно пошла нахер.
Блондинка вошла на кухню, когда он уже успел наспех пожарить яичницу и накрыть на стол. Егор обвёл её взглядом, заметив, что она успела принять душ и переодеться в его футболку и шорты, которые выглядели очень смешно. Светлые волосы рассыпались по плечам, став ещё длиннее, доставая до талии. Лицо чистое, без какого-либо макияжа.
— Садись, — проговорил он, заметив её небольшое смятение.
— Ты умеешь готовить? — удивлённо спросила она, присаживаясь напротив него.
— Пожарить яйца — ума не надо, — ответил он с улыбкой.
Она промолчала, отправила кусок в рот, прожевала, а после посмотрела на него.
— Нормально.
— Высокая оценка, — усмехнулся он и тоже начал есть.
Они молчали. Атмосфера была домашней, уютной что ли, поэтому слова здесь были не нужны.
— Булаткин, — позвала она его, доедая.
Он посмотрел на неё, взглядом спрашивая: «Что?»
— У тебя в холодильнике есть ещё яйца?
— Есть.
— Отлично.
Она встала из-за стола, открыла холодильник, достала пару яиц, штук шесть уж точно, и подошла к плите.
— Знаешь, я даже со спины чувствую твоё удивление. И да, Егор, я до сих пор голодная.
Она права, он и правда удивлённо смотрел на неё, не в силах отвести взгляд. Спина прямая, движения неуверенные, но она явно старалась. Разбила яйца — грязно, со скорлупой. Егор усмехнулся.
— Скорлупу вылови, — сказал он.
— Сама знаю, — огрызнулась она, но голос не злой. Деловитый.
Она выловила осколки вилкой, перемешала яйца, посолила. Всё делала медленно, сосредоточенно, как будто от этого зависела чья-то жизнь. Егор наблюдал. Просто сидел и смотрел. Она была чужой здесь. И одновременно своей. Как будто всегда здесь была.
— Готово, — объявила она и разложила яичницу по тарелкам.
Села напротив, подвинула ему.
— Нормально, — сказал он, проглотив.
Она улыбнулась ему, заправив волосы за ухо, и стала есть, как голодный зверёк, не поднимая глаз.
— Ты всегда такой? — неожиданно спросила она, нарушив тишину между ними.
— Какой?
— Молчаливый. Когда злишься.
Он пожал плечами.
— Не знаю. Раньше не замечал.
— А я заметила, — она отодвинула тарелку. — Ты говоришь, только когда тебя бесят. А когда обижен — молчишь.
— Не обижен я, — сказал он.
— А что тогда? — она посмотрела прямо.
Он выдержал её взгляд.
— Зол, Саева. Есть разница.
— Какая?
— Обиду забывают, — сказал он. — Злость проходит. А вот то, что между нами... не знаю. Не проходит.
Она опустила глаза. Помолчала.
— Я тоже не знаю, — сказала тихо. — Но хочу понять.
Он не ответил. Встал, убрал тарелки.
— У тебя правда уже есть план? — спросила она с любопытством.
— Есть, даже два.
— Расскажи.
— Совсем скоро узнаешь.
Мия нахмурилась — очевидно, была недовольна, что он ей сразу всё не сказал. Егор достал из морозилки мороженое и протянул ей. Она тут же переменилась в лице, забирая.
— Боже, как вкусно... — она облизала ложку, прикрыв глаза от удовольствия. А он замер, внимательно наблюдая за ней. Это выглядело очень сексуально. Настолько, что у него пересохло в горле, а мысли понеслись куда-то не туда. Только её губы, облизывающие ложку, как она втягивает мороженое, как довольно жмурится, — и он думал о том, что хочет её снова. Прямо сейчас. На этом стуле. На этом столе. На полу. Не важно. Лишь бы слышать эти звуки, лишь бы видеть это лицо.
— Булаткин, ты чего? — она открыла глаза, заметив его взгляд. В голосе — смесь удивления и того самого вызова, который он уже знал наизусть.
— Ничего, — он взял себя в руки, отвёл взгляд. — Ешь давай, а то растает.
— Там много, — она пододвинула банку к нему. — Бери ложку, не стесняйся.
— Не хочу.
— Тогда рассказывай свои планы.
— Нет.
— Почему?
— Потому что у тебя мороженое на губе, Саева. Иди вытрись.
Она провела языком по губе, не отводя от него взгляда.
— Уже нет.
Он сжал кулак.
— Ты это специально?
— Что именно? — невинно спросила она.
Он не ответил, лишь молча ушёл в душ.
********
Селина лишь удивлённо проводила его взглядом. Странный какой-то. И опять почему-то злился на что-то, что она никак не могла понять. Ну и ладно с ним.
Она доела мороженое, выкинула банку. И в тот момент мобильник издал звонок. Она направилась в комнату Егора, но вовремя поняла, что не стоило лезть туда. Звонила Амина. У Селины дёрнулась рука. Она не взяла трубку. Не её телефон. Не её право.
Но внутри всё закипело — старая, знакомая ревность, которую она не имела права чувствовать. Он не её. Они не вместе. У него есть девушка. У неё лишь прошлое, которое она пытается исправить.
Звонок оборвался. Через секунду пришло сообщение. Селина не читала. Отвернулась, отошла к окну.
— Кто звонил? — раздался голос Егора.
Он стоял в дверях ванной, мокрый, с полотенцем на плече.
— Амина, — ответила она, не оборачиваясь. — Я не брала трубку.
— И правильно, — он прошёл в гардеробную, и через десять минут вышел одетый.
— Она будет ждать?
— Не твоё дело, Саева.
Она развернулась резко, гневно.
— Ты прав. Не моё. И вообще, что я здесь делаю? Я поеду к Луке. Сама.
Он подошёл, взял её за плечи, прижал к стене.
— Поедешь со мной.
— А может, стоит перезвонить Амине и обрадовать её тем, что сейчас я с тобой? — она смотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде горело что-то опасное. Ревность. Боль. Злость на себя за то, что она вообще это чувствует.
— Не будь дурой, — сказал он тихо.
— Отпусти меня, — он сделал так, как она сказала.
— Я решу вопрос с Аминой, но, блять, не сейчас. Она хорошая девушка и не заслуживает, чтобы было так.
— Хорошая, хорошая, как мне это всё надоело. Лейла, а теперь ты. — Селина оттолкнула его руку, отошла к окну. — Все вокруг такие хорошие. Лейла меня жалела, Амина — само терпение, а я — монстр, который разрушает ваши светлые жизни.
— Саева, прекрати.
— А мне ведь ничего не мешало свернуть ей шею. Надо было сделать ещё тогда, — говорила она вслух, уже не обращая на него внимания. — Тогда уж точно монстр, как вы все вокруг и воспринимаете меня.
— Мия, успокойся, — он неожиданно обнял её, но она странно не стала даже сопротивляться. — Я же сказал, что всё решу. Дай мне время.
— Ладно, хорошо, — ответила она глухо, уткнувшись ему в грудь.
— С тобой реально можно свихнуться, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку. — То угрожаешь убить Амину, то соглашаешься. То плачешь, то строишь из себя железную мафиози.
— Это ты сделал меня такой больной на голову, — он усмехнулся.
— Саева, ты изначально такой была, с первой нашей встречи, — сказал он, не отпуская её. — Я просто не знал, что это заразно.
Она фыркнула ему в грудь.
— Сам ты заразный.
Он рассмеялся, обняв её ещё крепче.