Глава 5: Рубашка с поцелуями от красной помады
Он нашёл её случайно. В ящике комода, заваленном старыми журналами, тетрадями, неотправленными письмами и сломанной ручкой.
Рубашка. Голубая. Тонкая, почти летняя. На воротнике — след. Красной помады. Не размазанной, а оставленной намеренно. Как поцелуй. Как вызов. Как отметка.
Лёша держал её на вытянутых руках. Как улику. Как нож в спину.
Это была та самая рубашка. Та, в которой Даня ушёл на ту вечеринку. Ту, после которой вернулся пьяным, злым и разбитым. С чужими запахами на одежде. С потухшими глазами.
Тогда он не сказал ни слова. Просто бросил её на пол, сел на кухне, курил, хотя бросил.
А потом исчез на три дня. И вернулся молча, с синяками под глазами, с дрожащими руками и фразой:
— Всё в порядке.
А Лёша — поверил. Потому что боялся не поверить.
Теперь он сидел на краю кровати, пальцами поглаживая воротник.
Помада — ало-красивая, как кровь. Наглая. С чужих губ. Не его.
И всё равно — он не мог выбросить рубашку.
Потому что это тоже был Даня. Тот, который запутался. Который пытался быть кем-то другим, прятал страхи в чужих прикосновениях и губах. Тот, кого он всё равно любил.
— Ты не умел просить помощи, да? — тихо сказал Лёша. — Только кричал молчанием. Только уходил, вместо того чтобы остаться.
Он прижал рубашку к груди.
— Знаешь, я бы даже простил тебе эту помаду. Только бы ты тогда сказал хоть что-нибудь. Хоть «останови меня». Хоть «я не справляюсь». Хоть просто: «побудь рядом».
Слёзы снова подступили к глазам. Он злился. На Данино молчание. На своё бессилие. На эту алую отметину, которая напоминала:
ты тогда не услышал.
Лёша встал. Подошёл к шкафу. Повесил рубашку обратно. Не как напоминание о предательстве. А как обет.
Больше не будет ни поцелуев от чужих. Ни молчания. Ни крови.
Только правда. И — они. Два человека. Поломанных. Уставших. Но всё ещё здесь.
Пока бьются сердца — можно говорить.
Пока есть любовь — можно возвращаться.