4 глава
проходит в комнату, подходит ближе и замирает в двух шагах. Его тепло раздражающе близко, запах заполняет рецепторы, и Эмиль сдаётся, поворачиваясь. У Димы заёбанный взгляд из-за углубившихся синяков под глазами, одно из любимых худи и очки. Дима в остальном всё тот же, просто руку протяни — но он так далеко, что Эмиль ёжится. — Я поговорить… — Проваливай. Вот это да, сам же его и выгоняет, хотя столько страдал над своей гордостью. Браво, гений всея человечества. За такое полагается приз. А чем не сойдет за пройденное испытание «Самый страшный день Эмиля»? — Выслушай меня, блять. — тон твердый, резкий, не терпящий возражений. С Эмилем такой почти никогда не прокатывает. Так на что он сейчас надеется? — Если хочешь, чтоб я тебе деньги вернул, отдал акк или отъебался от Лиги, то считай, что уже сделано. Повторяю теперь. Что ещё тебе нужно? — Какие деньги? — голос Масленникова ещё суровее становится, на этот раз почти заставляет вжаться в кресло. Он становится на шаг ближе. — Какой акк? Какая Лига, Иманов? Эмиль задыхается. «Так сам же говорил» — остается невысказанным едкое, в память въевшееся после ссоры. Верить в обратное, в то, что всё в состоянии аффекта было сказано, кажется глупым. Собственная вина не дает шага сделать в сторону от рамок, в которые он сам себя загнал. После стольких-то пиздостраданий. Да пошел ты нахуй, Дима.
Да пошел ты нахуй, Дима.
«— Я под тебя стелиться не буду. Не буду делать то, что угодно тебе одному. Я человек в первую очередь, Дима. И я думал, что твой человек»
«— Мой человек, который так легко может меня же подставить, даже не подумав перед этим своей башкой?»
— Твой.
— Что?
Люблю