41
Чонгук ушел сдавать экзамены, а мы с Хосоком купили сэндвичи из зернового хлеба с индейкой и авокадо и съели их на лужайке. Я доела первой – уж очень проголодалась.
Закончив свой сэндвич, Хосок смял обертку в тугой шарик и бросил его в урну. Затем снова опустился рядом на траву.
– Почему ты не приезжала ко мне после того, как мама умерла? – спросил он вдруг.
– Я п-п-приезжала, – залепетала я. – На похороны.
Хосок, не мигая, смотрел мне в глаза.
– Я не об этом.
– Я… думала, тебе пока не хочется меня там видеть.
– Нет, это тебе не хотелось туда приезжать. Я очень хотел тебя увидеть.
Он прав. Я не хотела туда приезжать. Не хотела и близко к ее дому подходить. Любые напоминания о ней отдавались в груди болью, нестерпимой болью. Но от мысли, что Хосок ждал моего звонка, что ему было необходимо с кем-то поговорить, сердце буквально защемило.
– Ты прав, – признала я. – Надо было приехать.
Хосок поддерживал Чонгука, Сюзанну. Меня. А кто поддерживал его? Никто. Я хотела, чтобы он понял, что теперь я рядом.
Он поднял голову и посмотрел в небо.
– Знаешь, как мне трудно? Потому что я хочу о ней говорить. Но Чонгук не хочет, а с отцом я говорить не могу, и тебя тоже рядом не было. Мы все ее любим, но никто не в силах о ней вспоминать.
– А что бы ты сказал?
Он задумчиво запрокинул голову.
– Что я по ней скучаю. Очень-очень. Ее всего два месяца нет, а кажется, гораздо дольше. А еще, как будто это совсем недавно случилось, только вчера.
Я кивнула. Именно так казалось и мне.
– Думаешь, она была бы рада?
Он имел в виду Чонгука и то, как мы ему помогали.
– Думаю, да.
– Я тоже. – Он нерешительно помолчал. – И что теперь?
– В каком смысле?
– В смысле, ты еще приедешь этим летом?
– Ну конечно. Приеду вместе с мамой.
Он кивнул.
– Хорошо. Потому что, знаешь, отец неправ. Это и твой дом. И Лор, и Стива. Он наш общий.
Меня вдруг охватило странное желание – даже потребность – протянуть руку и прикоснуться к его щеке тыльной стороной ладони. Чтобы он понял, чтобы почувствовал, как много значат для меня его слова. Потому что мои чувства порой никакие слова не способны передать. Я это понимала, но все равно должна была попытаться.
– Спасибо. Это… очень приятно слышать, – сказала я.
Он пожал плечами.
– Это правда.
Чонгука мы увидели издалека, он быстрыми шагами приближался к нам. Мы в ожидании встали.
– По-твоему, новости хорошие? – спросил Хосок. – По-моему, хорошие.
По-моему, тоже.
Чонгук подошел к нам.
– Я их порвал! – воскликнул он, поблескивая глазами. В первый раз после смерти Сюзанны я увидела на его лице улыбку, настоящую улыбку – радостную и беззаботную. Они с Хосоком хлопнули друг друга по ладони, и от их хлопка даже воздух зазвенел. А потом Чонгук улыбнулся мне и так быстро закружил, что я чуть не споткнулась.
– Видишь? – смеялась я. – Вот видишь? Я же говорила!
Чонгук подхватил меня и так же, как той ночью, перекинул через плечо, словно я пушинка. Пока я смеялась, он побежал, виляя из стороны в сторону, как игрок на футбольном поле.
– Поставь меня! – взвизгнула я, пытаясь одернуть подол платья.
Он послушался. Аккуратно поставил на землю.
– Спасибо, – сказал, не убирая руку с моей талии. – Что приехала.
Не успела я отмахнуться, мол, не за что, как подошел Хосок, напоминая:
– У тебя еще один экзамен, Чонгук.
Его голос прозвучал напряженно, и я, смутившись, расправила платье.
Чонгук взглянул на часы.
– Точно! Пора идти на психологию. Я быстро. Встретимся через час или около того.
Я смотрела ему вслед, и в мыслях у меня проносился миллион вопросов. Голова кружилась, и не только оттого, что меня покрутили в воздухе.
– Пойду поищу туалет, – неожиданно бросил Хосок. – Встретимся у машины.
Он вытащил ключи из кармана и кинул их мне.
– Тебя подождать? – обратилась я к его удаляющейся спине.
Он не обернулся.
– Не надо. Иди.
Сразу к машине я не пошла, сначала заглянула в магазинчик для студентов. Купила лимонад и толстовку с надписью «БРАУН». И сразу ее надела, хотя было не холодно.
Мы с Хосоком сидели в машине и слушали радио. Приближались сумерки. Окна были опущены, и я слышала, как где-то щебечет птица. Скоро у Чонгука закончится последний экзамен.
– Классная толстовка, кстати, – заметил Хосок.
– Спасибо. Я давно такую хотела.
– Я помню, – кивнул он.
Я прикоснулась к подвеске, намотала цепочку на мизинец.
– Интересно… – начала я и не договорила, ожидая, что Хосок подхватит мою мысль, спросит, что меня заинтересовало. Но нет. Он ничего не спросил.
Он молчал.
Вздохнув, я выглянула в окно и все же спросила:
– Он когда-нибудь меня вспоминает? В смысле, он что-нибудь про меня говорил?
– Не надо! – оборвал меня Хосок.
– Чего не надо?
Я обескураженно повернулась к нему.
– Не надо меня об этом спрашивать. Не спрашивай меня о нем!
Хосок говорил резким полушепотом, каким никогда прежде со мной – и, насколько я помню, вообще ни с кем – не разговаривал. На скулах его ходуном ходили желваки.
Я отшатнулась и вжалась в сиденье. Он словно влепил мне затрещину.
– Да что с тобой?
Он открыл рот – может, хотел извиниться, а может, и нет – но передумал, наклонился ко мне и потянул к себе – будто магнитом. А затем поцеловал, крепко, царапая щетинистой кожей мои щеки. «Наверное, не успел утром побриться», – промелькнуло у меня в голове, и… Я целовала его в ответ, закрыв глаза и запустив пальцы в мягкие светлые волосы. Он целовал меня так, словно тонет, и я – его воздух. Страстно и отчаянно – ничего подобного со мной еще не случалось.
Вот что имеют в виду, когда говорят: «Земля остановилась». Словно мир за окнами машины, за границей этого мгновения, не существует. Есть только мы.
Когда он отстранился, я заметила, как расширились его зрачки и затуманился взгляд. Он моргнул и откашлялся.
– Лиса, – произнес он растерянным голосом. И больше ничего, только мое имя.
– Ты еще…
Надеешься? Думаешь обо мне? Хочешь меня?
– Да, – хрипло отозвался он. – Да, я еще.
И мы вновь целовались.
Он, очевидно, издал какой-то звук, потому что мы оба одновременно подняли головы.
И отпрянули друг от друга. Снаружи – у самой машины – застыл Чонгук и смотрел прямо на нас. Лицо у него побелело.
– Нет, не останавливайтесь, – выдавил он. – Я вам помешал.
Он резко развернулся и пошел прочь. Мы с Хосоком в молчаливом ужасе уставились друг на друга. Через мгновение я рывком распахнула дверцу и выскочила из машины. Ни разу не оглянувшись.
Я побежала за Чонгуком, зовя его по имени, но он не обернулся. Схватила его за руку, и только тогда он наконец посмотрел на меня, но в глазах у него плескалось столько ненависти, что я невольно поморщилась. Но разве я, в каком-то смысле, не к этому стремилась? Разбить ему сердце так же, как он разбил мое? Или, может, всколыхнуть в нем хоть какие-то чувства ко мне кроме жалости и безразличия. Заставить его почувствовать хоть что-нибудь, что угодно.
– Значит, теперь тебе нравится Хосок?
Он намеревался вложить в голос иронию, издевку – и ему это удалось, – но получилось еще и с обидой. Будто ему не все равно, что я отвечу.
Меня это обрадовало. И огорчило.
– Я не знаю. Если и нравится, тебе-то что?
Он пристально посмотрел на меня, затем наклонился и прикоснулся к подвеске у меня на шее. Той, которую я весь день прятала под одеждой.
– Если тебе нравится Хосок, зачем ты носишь мою подвеску?
Я облизала губы.
– Я на нее наткнулась, когда мы собирали твои вещи в общежитии. Она ничего не значит.
– Ты прекрасно знаешь, что она значит.
– Не знаю, – замотала я головой. Но я, разумеется, знаю. Я прекрасно помню, как он объяснял мне понятие бесконечности. Как нечто безмерное, один миг, непрерывно перетекающий в следующий. Эту подвеску для меня купил он. Ему ли не знать, что это означает.
– Отдай мне ее.
Чонгук вытянул ладонь, и я увидела, что она дрожит.
– Нет.
– Она не твоя. Я тебе ее никогда не дарил. Ты сама ее взяла.
И я наконец поняла. Наконец осознала. Важно не внимание. Важен сам поступок, важно быть рядом. Одного намерения недостаточно. Во всяком случае, для меня. Больше недостаточно. Мне мало знать, что где-то в глубине души он меня любит. Надо произнести эти слова, показать, что человек тебе небезразличен. А он этого не сделал. Сделал недостаточно.
Я видела: он ждал, что я начну спорить, возражать, упрашивать. Ничего подобного. С замочком на шее я возилась, наверное, целую вечность. Неудивительно, ведь мои руки тоже дрожали. Но я все же справилась с цепочкой и положила на его ладонь.
На краткий миг по его лицу пробежала тень удивления, а затем оно, как всегда, приобрело отстраненное выражение. Может, мне показалось. Что ему не все равно.
Чонгук сунул цепочку в карман.
– Тогда уходи.
Я не пошевелилась.
– Иди! – повторил он резко.
Я стояла деревом, приросшим к земле. Мои ступни примерзли к месту.
– Иди к Хосоку. Это он хочет быть с тобой, – продолжал Чонгук. – А я не хочу. И никогда не хотел.
Я, спотыкаясь, наконец бросилась прочь.