Глава 14
Дин вернулся, когда я сидела и грызла ногти от нервов. Ремешок сумки был намотан на его кулак, будто поводья. Он прижимал мокрый платок к нижней губе. Показал мне зубы — мол, все целы, — и фыркнул, пытаясь отшутиться. Губа распухла — это было видно невооруженным взглядом. Так же явно, как и боль, которую он пытался скрыть.
Он не хотел казаться слабаком. Я бы и не подумала так. Дин был настоящим мужчиной, он это много раз показывал мне. Горсть слезинок не умалила бы его в моих глазах. Все мы люди, и каждый заслуживает право на минутную слабость.
— Все нормально? — Мне хотелось коснуться до его губы, проверить еще раз самой. Меня не переставало грызть чувство вины. Судя по виду, зашивать рану не придется, но легче от этого не стало.
— Нормально, — он кивнул и открыл рот, чтобы что-то еще добавить, но не успел — я выхватила у него из рук свою сумочку, как вор карманник, и направилась туда, откуда он только что вернулся. Пришла моя очередь сделать глоток для храбрости.
Щелчок шпингалета.
Я опустила сумку на столешницу у раковины, пальцы уже скользили по молнии. В самом дальнем углу, плотно прижатая содержимым, чтобы избежать протекания, стояла серо-голубая банка пива, все еще хранящая свою прохладу.
Дин — сама аккуратность. Как всегда.
Я достала уже открытую банку и сделала первый глоток. Терпкий вкус хмеля и спирта обжег язык, но я продолжала — глотала, ощущая, как тепло мгновенно растекается по жилам.
Отдышавшись, посмотрела в зеркало, проверяя макияж, и застыла, едва не вскрикнув: на долю секунды вместо своего отражения я увидела лицо матери: ее милую, согревающую душу улыбку, веки, подведенные нежно-розовыми тенями, густые темно-каштановые волосы, ниспадающие на плечи... и ее взгляд. Он был таким напуганным. Таким печальным.
Я пыталась дышать ровнее, судорожно сжимая ткань платья в руках.
Подняла банку пива над головой и залпом осушила ее. Нажала носком туфли на педаль мусорного контейнера и швырнула внутрь смятую жестянку. Хотела выйти, но остановилась. Снова полезла в сумку. Открыла вторую банку и начала жадно ее пить. Горло обжигало, капли стекали из уголков губ. Я расставила ноги, чтобы капало на пол. И сама себя ненавидела за это. Я превращалась в кусок дерьмо с каждый новым днем все больше. В подростковом возрасте я поклялась себе, что никогда не прикоснусь и пальцем ко злу, что испортило мое детство — к алкоголю. Твердила себе, что пить — тоже самое, что признать свою непригодность для жизни, свою слабость. Но что-то пошло не так. Я не сдержала обещание перед собой.
Осторожно вытерла губы, стараясь не стереть помаду, и вышла, оставив банку на раковине. По пути выдернула из железного диспенсера пару бумажных полотенец.
Дин стоял там же, где я его оставила, и разговаривал с кем-то, когда я вышла из уборной. Мужчина. Примерно его возраста, с зализанными назад волосами а-ля шестидесятые. Ростом с меня. Громко смеялся, хлопая Дина по животу, а затем и вовсе возложил обе руки ему на плечи, словно мать, что никак не может нарадоваться возвращению сына из долгого плавания.
Подошла поближе, и мужчина со светлыми волосами и голубыми глазами заметил меня.
— Здравствуйте, — сказала я, ощущая, что пиво начало делать свое дело: плечи расслабились, дрожь в ногах утихла.
— Эм... — Дин обернулся, кивнув в мою сторону. — Это Райли. Райли Бертолуччи. — Провел рукой в направлении мужчины, откашлявшись в кулак. — А это Ханс, мой старый друг.
Блондин с важным видом вставил: «Самый старый и лучший друг во всем мире!»
В зале на минуту затихла музыка, чтобы с новой силой выплеснуться из огромных колонок на стенах. Запела Шер. Я обожала ее бархатный, низкий голос. Особенно эту песню, что играла — «Strong Enough».
— Бертолуччи, — протянул мужчина и посмотрел на меня с преувеличенным восхищением. — Приятно познакомиться. Вы, значит, итальянка?
Протянул мне руку, игриво приподняв брови.
Я ее пожала.
— Наполовину, — ответила я, заглядывая в его ярко-голубые глаза. То, что я в них увидела, мне совсем не понравилось: они были словно выточены изо льда — холодные, бездушные. — Только по отцу.
— Дин мне многое рассказал о вас, — сказал Ханс, оскалившись в улыбке. Засунув руки в карманы светлых джинсов, которые держались на его массивных бедрах благодаря темно-бордовому ремню.
— Нет, не рассказывал, — сразу парировала я, возможно, излишне резко. — Не успел бы. Меня не было всего пару минут. А вас, как я помню, не было рядом, когда я уходила.
Я ненавидела все эти дежурные фразы по типу: «Хорошо выглядишь», «Как делишки?», «Что нового?» — всю эту словесную шелуху, которую люди автоматически раскидывают перед друг другом, когда на самом деле им плевать.
Их бездействие и лицемерие — к примеру, соседей с той улицы, где я выросла, — убили мою мать. Они тоже всегда вежливо осведомлялись о ее самочувствии, о делах. Мама всегда отвечала «все нормально», но каждый из них точно знал, что она живет с тираном. И никто не сделал ничего. Ни даже тетя по отцу, ни бабушка — его мать.
Всем. Всегда. Было плевать.
— Да-а, — протянул как пропел Ханс, кивнув и оглядев меня оценивающим, слегка надменным взглядом. — Не успел бы. Но одно успел сказать точно! Что приехал сюда с восхитительной, невероятной красоты барышней в черном платье!
Оглядел мое платье.
Я закатила глаза под веки, накрашенные сегодня в стиле «смоки айс» — и вынужденно улыбнулась. Улыбка — еще одна автоматическая функция, которую люди используют, чтобы избежать конфликта или просто отделаться от того, кто утомляет.
Улыбка — проститутка нашего общества.
— Не часто встретишь Дина в людных местах, — друг Дина перевел взгляд с меня на него. — Ты постаралась?
— Можно и так сказать, — взглянула на Дина, пытаясь прочесть по его лицу, не сказала ли чего лишнего за эти пару минут беседы.
Его губа больше не кровоточила, но кожа вокруг рта побагровела.
— А это? — Ханс ткнул пальцем около лица Дина, усмехнувшись. Отпил из бутылки, что держал в руках. Простой воды. — Тоже ты? Я, по крайней мере, слышал именно так.
— Нелепая случайность.
— А может, и не совсем нелепая? — игриво изогнул бровь он.
— Я уже сказала, что это случайность, — настояла на своем я, стараясь сохранить улыбку. Хотя внутри все рвалось дать ему в рыло, чтобы слетела эта его ехидная ухмылка.
Ханс наседал со своими шутками, которые мне не хотелось слышать. Человеческое тело — странный механизм: с одними ты расслабляешься, и даже самые плоские шутки кажутся смешными, а бывает, все твое естество восстает против того, чтобы определенный человек просто поинтересовался у тебя временем. Становится физически неприятно, и с этим ничего не поделать. Тело командует: «Уходи. Просто уйди».
С Дином такого никогда не было.
— Ладно, сдаюсь, — произнес блондин, поднимая руки в жесте капитуляции, но при этом насаживая меня, словно кусок сырого мяса на шампур, своим ледяным, неприятным взглядом. — Не хочется получить по лицу, как мой дружок!
Ханс шмыгнул носом, провел под ним пальцем и на несколько секунд уставился в пол. Дин, воспользовавшись короткой паузой, пока друг не поднял глаз, едва заметно кивнул в сторону шаров, давая ясный знак идти за ним.
Я с радостью это сделала.
Шаг. Еще шаг.
Блондин остался позади.
— Эй, возьмите меня с собой поиграть. Втроем интереснее. Мы с Дином еще успеем поболтать наедине! Я же вернулся! И уже надолго! — крикнул он нам вслед. Я не знала, откуда и зачем он вернулся, но это и не было важно. Мне было все равно.
Я обернулась.
В его пальцах блеснули ключи. Я успела различить логотип — «Ниссан». От этого знака меня пронзило ледяное отвращение, подобное тому, что вызывает вид мертвой мыши в мышеловке. Та же марка, что и у той оранжевой машины, в которую я недавно села и чуть не стала ужином для местных свиней.
— Почему бы и нет? Давай, — на выдохе сказал Дин у меня за спиной. Я повернулась к нему, не испытывая никакого восторга от перспективы провести еще время с этим его другом, чьи манеры так и кричали: «Эй! Я тот еще пройдоха и бабник, скажу я вам!»
— Верно. Втроем будет куда интереснее, — пришлось соврать я, лишь бы не задеть чувства Дина. Вдруг этот Ханс ему очень дорог. — Присоединяйся. Мы все равно скоро уходим.
Ханс, видимо, был его старым приятелем. «Вернулся уже надолго!» — всплыло в памяти, и я сделала вывод, что он долго жил где-то вдали и теперь осел в родных краях — в Карсон-Сити.
Что ж, пусть так. Единственное, о чем я возносила мольбы небесам, — это чтобы его дом не находился по соседству с Дином. Это было бы невыносимо.
Я машинально пригладила платье, слегка одернув подол.
Взглянула на Ханса — а он смотрел на меня, потягивая воду из пластиковой бутылки и наблюдая хищно исподлобья. В его взгляде читалось что-то вроде жалости. Казалось, он что-то обдумывал, разглядывая меня, как экспонат в музее.
Я прервала зрительный контакт и подошла к Дину, чтобы он выбрал для меня новый шар. И тут же предупредила, чтобы даже не думал брать фиолетовый. Я ненавидела этот цвет отныне.
— Ах ты, сукин сын! — с искренним восхищением воскликнул Ханс, закатывая рукава белой рубашки. — Три страйка подряд!
Он, как и я, был в восторге от игры Дина. У того был глаз, как у ястреба.
Дин поклонился, потерев бровь костяшкой большого пальца.
— Она уже второй раз обходит тебя по очкам! Вот на что обрати внимание лучше! — Дин указал на меня пальцем, и в его улыбке читалась гордость. — Я то что? Тебя обыграла Райли, которая пару часов назад случайно расквасила мне губу и в жизни никогда не брала в руки шар для боулинга. — Махнул рукой в сторону разноцветных шаров.
Лоб Дина, как и все лицо, был усыпан крупными кристалликами пота. Несколько капель скатились под воротник черной, отсыревшей от пота рубашки.
Когда он проходил мимо, чтобы взять очередной шар, я уловила запах свежего пота — едва уловимую нотку морской соли. И тепло его кожи. От парфюма почти не осталось и следа, разве что легкий шлейф персикового ликера.
— Ладно, пора закругляться, — Дин похлопал по шару, как по спелому арбузу, и поставил его на место. Передумал бросать. Расстегнул еще одну пуговицу — уже третью — и я увидела, что кожа между ключиц тоже сверкала от влаги.
Я пошла искать свою сумочку, пока они болтали.
— Согласен, друг, ты прав, — Ханс вытер ладони о бедра и подобрал со скамейки серую курточку. — Заедем ко мне? Мэделин будет рада тебя видеть. Вы давно не общались. Да что там! — Он развел руками. — Мы с тобой в последний раз когда виделись? А? Года три назад, ни меньше!
— Мы болтали иногда по телефону, — смущенно пробормотал Дин, смахивая пот с шеи.
— Это не в счет! — театрально воскликнул он. — Ты оскорбляешь мои чувства, друг!
— Дела были, — уклонился Дин и бросил на меня быстрый взгляд, проверяя, слушаю ли.
Ханс фыркнул.
— Вот эти что ли дела? — он кивнул в мою сторону, тут же подмигнув мне, как бы говоря: «шучу». — Брось, ты перестал звонить мне сразу после... — Ханс искал слова. То, что он хотел сказать, явно было чем-то личным. Он почесал светлую щетину и выдавил наконец: — После того, как у тебя началась эта фигова депрессия. Или что там с тобой случилось год назад. Когда ты с головой ушел в свои дурацкие вышивки! И засел дома. С этой своей собачкой.
Дин поймал мой заинтересованный взгляд В его глазах вспыхнули стыд и раздражение.
Почему Дин не говорил мне, что тоже сталкивался с этим? Стеснялся? Боялся показаться слабым? Мне хотелось встряхнуть его и сказать: «Ты имеешь право на свою боль! Ты имеешь право чувствовать! Психические недуги — это нормально!»
— Ханс, это не лучшая тема, — сухо отрезал Дин, отводя взгляд. Он все еще дышал ртом, грудь высоко вздымалась после серии блестящих бросков.
— Депрессия? Правда? — Я перекинула сумочку через плечо и поравнялась с Дином, когда мы втроем направились сдавать обувь.
— Я бы так это не назвал, — Дин сжал губы, стаскивая один ботинок, потом другой. — Просто тяжелые эпизоды. Сейчас все в порядке, все позади. Не беспокойся.
Дин открыл стеклянную дверь и пропустил нас с Хансом вперед, придерживая ее.
— Вот это джентльмен! — произнес Ханс, когда мы вышли на улицу. Дверь захлопнулась, и музыка, не прекращающаяся несколько часов, осталась за спиной, словно пленник в заточении.
Ночь встретила нас тишиной и легким дуновением ветра. На улице почти ни души. Лишь изредка проплывал шум проезжающей машины. Не слышно было ни цикад, как у Дина дома, ни уханья совы. Я уже соскучилась по всему этому. Хотелось домой.
— Ну так что? — Ханс вставил сигарету между зубов и щелкнул зажигалкой, прикрывая ладонью оранжевое пламя. — Какое решение? Не против на часик заглянуть ко мне со своей... итальяночкой?
— Не знаю... не уверен, — без эмоций ответил Дин, засунув руки в карманы джинсов и уставившись на темную ленту асфальта и бензоколонку на той стороне дороги.
— Я не против, — поспешила вклиниться я. — Если вы давно не виделись, я не против, ничего страшного. Немного посидим. — Я предполагала, что Дин отказывается из-за меня. Нельзя было этого допустить, хоть я и не горела желанием провести время в компании его приятеля.
— Немного? — рассмеялся Ханс, выпуская дым струйкой вверх. — Да ты просто не пробовала стряпню моей женушки! Захотела бы остаться до утра или вовсе остаться жить у нас навсегда!
Я усмехнулась и улыбнулась — впервые искренне над его шуткой — и Ханс залился довольным смехом, аж щеки покраснели. Ему явно нравилось производить впечатление на людей и быть в центре внимания. Он просто сиял, когда его шутки находили отклик в чьих-то сердцах.
Ханс протянул сигарету Дину. Тот отказался. Тогда предложил взять одну мне. Я не отказалась. С наслаждением взяла и прикурила от зажигалки, прикрытой его ладонью. Курить хотелось просто дико.
— Спасибо, — сказала я на выдохе, мысленно похвалив его за то, что он не из тех хамов с закоренелым консервативным мышлением, кто может предложить сигареты только мужчине.
— Да брось! Извиняешься еще. В этих штуках толку мало, — Ханс кивнул на сигарету в моих губах и нахмурился, щурясь от дыма. Его зубы были такими ослепительно белыми, что, казалось, и фонарь не пригодится, если бы он заблудился в темном лесу. Достаточно ему широко улыбнуться.
— Запеканка с говядиной, брокколи, помидорами, грибами, сыром и сбаклажанами, — соблазнительно прошептал, как если бы рассказывал сказку, Ханс, заставляя нас — но скорее Дина — согласиться поехать к нему в гости. — И все это густо покрыто соусом «бешамель». — Провел в воздухе невидимую дугу, смакуя каждое слово.
Дин качал головой, не в силах сдержать улыбку. Уперся руками в бока, глядя под ноги.
— Дин, смирись, — сказала я, отправляя окурок в урну. — Он победил. Он так аппетитно это описал, что выбора у нас просто нет. У меня уже слюнки потекли.
— О-о, вот он, итальянский аппетит! — восторженно воскликнул Ханс, хлопнув меня несильно по предплечью.
— Что? — Я рассмеялась, игнорируя его руку. — Что еще за итальянский аппетит? Разве такое бывает? Мне казалось, аппетит человека от чего-то другого зависит!
Смеяться было приятно..
— Ну конечно! А как иначе? Ты никогда не слышала? — Ханс продолжал клоунаду. Я заметила, что, когда я смеялась, лицо Дина озарилось теплой, любовной улыбкой.
Через пару минут мы уже сидели в его машине. Ханс, сидя за рулем, рассказывал, что много лет уехал с семьей в Нью-Йорк и прожил там восемь лет. Так было надо. А теперь вернулся в Карсон-Сити — в отчий дом, доставшийся ему по наследству. У него двое детей: мальчик и девочка. Свежий воздух, сказал он, детям полезнее, а с ним в Нью-Йорке туго. Пусть, мол, вкусят все прелести жизни на земле. Ханс твердо стоял на том, что Невада куда лучше Нью-Йорка.
Но так говорит каждый о месте, где вырос, верно?
— Итак, чем занимается наша итальянская девица в минуты досуга? — Ханс поймал мой взгляд в зеркале заднего вида, щурясь от мелькающих за окном фонарей. — Работа? Хобби?
«Пытаюсь выжить и не сойти с ума. Вот мое главное хобби последних лет. Устраивает?» — проговорила я мысленно.
— Она актриса. Но решила задержаться здесь, — ответил за меня Дин и достал из кармана пластинку жвачек. Зажевал сам и потом протянул одну Хансу. Тот взял. Затем мне на заднее сиденье.
Я тоже не стала отказываться.
— Спасибо, — я сложила пластинку пополам и забросила в рот. Стоило мне сомкнуть челюсти, как мощный виноградный вкус буквально взорвался на языке.
Дом Ханса оказался довольно большим, симпатичным белым зданием с аккуратным крыльцом. Идеальное, чистенькое семейное гнездышко. Ни за что не скажешь, что он пустовал годы. Ханс с семьей заселились в него неделю назад и все это время разгребали коробки.
Это был дом его матери, как он мне рассказывал (Дин знал и так), который теперь по наследству достался ему. Отец его умер еще в детстве в перестрелке. Я не стала уточнять деталей. Подумала, что это довольно нетактично, да и не мое дело вовсе.
В окнах первого этажа горел свет, когда мы свернули на выложенную брусчаткой подъездную дорожку. Внутри кто-то носился сломя голову. Точно ребенок. Ставлю на сына.
— Проходите, гости дорогие! Чувствуйте себя как дома, — провозгласил Ханс, переступая порог. Мы — по пятам за ним.
Дин бросил на Ханса быстрый, но пристальный взгляд. Ханс это заметил и ответил ему миленькой, словно бы извиняющейся улыбкой, но ничего не сказал. Иногда Ханс вел себя как ребенок. Можно ли было считать его недостатком? Не знаю. Вряд ли.
Почему Дин так посмотрел на него? Ревность? Или Дин все еще злился из-за той истории с депрессией? «Да брось ты, Дин, — подумала я. — Проведи время с другом!»
— Милый? — донесся голос из кухни. А затем смех детей в разнобой. — Ханс? Это ты?
К нам вышла женщина стройная лет тридцати с хвостиком. В белом платье до колен в горошек, с рукавами-фонариками. Выглядело очень мило. Я бы такое надела, очень красиво. Шатенка, волосы аккуратно убраны в пучок. В белых балетках и капроновых светло-бежевых носках. Настоящая леди.
— Ты не сказал, что будут гости, — сначала ее взгляд упал на меня, но, увидев Дина, она замерла и вся просияла. — О, боже, Дин! Это и вправду ты? Неужели? — Она подошла и крепко обняла его. Мне же просто кивнула с доброй улыбкой. Она была похожа на героиню из «Отчаянных домохозяек».
— Я Мэделин, — представилась она.
— Райли. Райли Бертолуччи, — ответила я, чувствуя себя чужой в этом кругу старых друзей. Дин как-то упоминал, что Мэделин была их общей подругой с самого детства.
Может, стоило отпустить Дина одного, а самой уехать, подумала я. Но момент уже был упущен.
— Обожаю Италию, — сказала она сердечно, растягивая губы, накрашенные красной помадой, в доброй улыбке..
— Я не из Италии, — с усмешкой сказала я. — Мой отец оттуда. Я родилась в штатах, — взглянула на Дина в поисках поддержки. — И вообще никогда не была там.
— Не патриотка! — пошутил Ханс.
Я покачала головой.
— У меня гражданство США.
Ханс добился своего — я отреагировала с колкостью, и он рассмеялся. Похоже, он нашел во мне того, с кем можно потягаться в остроумии, не боясь получить в ответ ледяную вежливость. Хотя именно так я отвечала ему в самом начале нашего знакомства.
Мэделин пригласила нас всех на кухню. По пути спросила Дина, что с его губой. Тот что-то пробурчал в ответ — я не расслышала, что, — и она отстала, одобрительно похлопав его по плечу.
За большим светлым столом сидели двое детей лет шести-семи. Светловолосый мальчик ковырял пальцами кусок пиццы, а девочка что-то рисовала. Дочь была вылитый отец, мальчик — копия матери. Но у обоих были сияющие, пшеничные волосы. Тоже в отца.
— Робин, сколько можно? Ты уже съел два куска. Хватит с тебя, — с укором проговорила Мэделин, уперев кулаки в талию. Брови взлетели к потолку. Каждое ее движение было выверено и театрально, будто она играла роль в мыльной опере.
— Ну ма-а-ам! — заныл мальчик. А увидев отца, мигом вскочил на стул и потянулся к нему, упираясь коленом о деревянную спинку. — Папа!
Ханс успел подхватить сына, прежде чем тот грохнулся на пол.
—Ого! — Ханс рассмеялся, поцеловал сына в лоб. — Ты что, так сильно соскучился по мне? Осторожнее, не свались!
Ханс сделал вид, что ругает его, а тот только хихикал. Я уже было решила, что Ханс — тот еще негодяй, но, кажется, ошиблась. Дети сияли рядом с ним, а такая искренняя радость редко рождается в семьях, где царят страх и крики. Мэделин тоже выглядела счастливой. По крайней мере, в ту самую минуту.
— Мама не дает мне поесть! — пожаловался Робин.
Мэделин ахнула, закатила слишком картинно глаза и бросила на меня красноречивый взгляд: «Ну ты видишь, с какими наглецами мне приходится иметь дело?»
— Прямо так? — Ханс изобразил шок и ткнул сына пальцем в нос. — Морит голодом? Не кормит тебя? Правда, мама? — он перевел взгляд на жену, продолжая подыгрывать ему. Мальчик тем временем теребил серебряный крестик на шее отца.
— Ну... — мальчик замялся. — Не дает мне еще пиццу!
— Потому что ты уже съел довольно много. Не так ли?
— Так, — пробормотал малец, закусив губу.
— Значит, тебе хватит. А теперь иди поиграй в гостиной.
Ханс поставил сына на пол, и тот помчался прочь со словами: «Ладно, папа, ладно!»
Переведя дух, он подошел к жене и быстро чмокнул ее в нарумяненную щеку. Затем вежливо предложил нам занимать места за стол.
Дин пододвинул для меня стул. Я села, стараясь скрыть, что уже была немного пьяна. Не хотелось производить впечатление алкоголички. С другой стороны, мы же отдыхали. Можно себе позволить.
— А что у вас с лицом? Вы что, в драках участвовали? — пошутила Мэделин, хотя взгляд ее был довольно серьезным. Она достала еще две тарелки, что-то нашептывая дочке на ухо. Та кивнула и убежала вслед за братом. — У вас на щеке шрам. Довольно серьезный. Как это случилось? И простите, если лезу не свое дело.
Дин обменялся взглядами с другом, но так же я успела поймать быстрый, почти незаметный взгляд Ханса, скользнувший по мне.
— Да, можно и так сказать, — я дотронулась до щеки. Вечно забываю про это. Пластырь еще не снимала — под ним то еще зрелище. — Неудачно упала в сарае. На лопату напоролась. — Соврала я без тени смущения.
— О. Звучит... болезненно, — сказала она, со скрипом открывая дверцу духовки и доставая огромную противень с дымящейся запеканкой.
Я кивнула, но замерла, чувствуя, как ледяной взгляд Ханса снова скользит по мне, словно вылизывая. Я притворилась, что ничего не заметила.
— Может, вам помочь? — я поднялась со стула и подошла к Мэделин, желая перестать быть объектов пристального внимания.
— О, буду очень благодарна, Райли, — она разложила по тарелкам пышущую жаром запеканку и передала мне, чтобы я отнесла на стол. — Ты ведь не против, что я перешла на «ты»? Если что, я могу...
Я заметила на холодильнике счастливые семейные снимки, прикрепленные магнитом. На них они отдыхали на пляже, позировали на фоне заснеженных гор и просто выглядели веселыми. Ханс был неплохим отцом, только вот меня немного смущала эта пластмассовая улыбка его жены. Что на этих фотографиях, что в жизни. Уж больно она мне напоминала мою мать в свое время. Я надеялась, что ошибалась.
— Нет, — я взяла тарелки. — Конечно нет. Давай на «ты».
Мы улыбнулись друг другу. Мэделин действительно мне понравилась. Спокойная, воспитанная. А голос такой мягкий, что его можно слушать бесконечно.
Я снова подошла к столу. И снова все дороги привели меня к Хансу.
Сперва я поставила тарелку перед ним, затем перед Дином. Они оба ответили мне вежливыми кивками признательности. Но тут, словно по злой иронии судьбы, мои волосы проскользили по спине, по плечам и оказались в одной из тарелок.
В тарелке у Ханса.
Ох, черт.
Я ахнула, извинилась перед ним и отбросила волосы назад. Стала судорожно стала искать на запястье резинку. Стянула их в хвост и, сгорая от стыда, затараторила:
— Туда ничего не попало?
Господи, какой позор.
— Да ладно, бывает, — Ханс повертел тарелку, придирчиво осматривая ее под светом. Ничего не найдя, он откинулся на спинку стула и стал ждать, пока все усядутся. — Пустяки, пустяки, — промурлыкал он, глядя в окно на газон, залитый светом фонаря.