2. Бонус. ДжинКук.
- Чон Чонгук, зачем ты сделал это? Сокджин явно недоволен и выглядит как никогда грозно, но Чонгук упрямо поднимает подбородок и смотрит в глаза старшего с нескрываемым вызовом. Священник скрещивает руки на груди и подаётся вперёд, пользуясь преимуществом в росте и нависая сверху мрачной тенью. Чонгуку не страшно. Совсем. Вряд ли он вообще чего-то боится. Кроме разве что потерять своего человека, обретённого не так уж и давно, но ставшего невероятно дорогим для сердца. Человека, работа которого - убивать кровососущих, но который отнёсся к нему с большим теплом и заботой, нежели родные родители. - Дурацкий шумный Юнги, - фыркает мальчишка. - Постоянно ругался, громил тут всё и не давал мне спать спокойно! Ушёл, и скатертью ему дорога. Ты всё равно бы не смог убить его, так какая разница? - Он мог бы быть мне очень полезен, - строго припечатывает Сокджин. - Чем? Знанием древних языков? Тоже мне, полезность. Многие люди тоже знают все эти языки. Другие священники, экзорцисты, обрядчики и даже простые книжные черви древних семей, имеющих сохранившиеся в веках архивы. Взял бы и договорился с кем-нибудь, раз тебе так приспичило, и... - Чонгук! Впервые Сокджин повышает на него голос. Впервые смотрит с таким недовольством. Будто Чонгук сделал что-то плохое. Будто он в чём-то провинился. Вампир не понимает. Что такого особенного в этом Юнги, чтобы удерживать его силой и даже поить своей кровью? Что такого особенного в этом бессмертном вампире, разгадка тайны которого оказалась простой и банальной? Что такого нашёл в нём Сокджин, что теперь смотрит на Чонгука так, будто мальчик - самое большое разочарование его жизни? - Ну раз он так тебе нужен, найди и верни обратно, - шипит Чонгук. И вылетает из дома, игнорируя окрики за спиной. Он быстрый. Очень быстрый. Настолько, что выбежавший за ним в желании схватить и удержать Сокджин почти сразу же теряет его из виду. Его голос какое-то время ещё звучит эхом, а после затихает. И лишь тогда Чонгук переходит с бега на обычный шаг, а после и вовсе останавливается на краю обрыва, которым оканчивается западная часть леса. Солнце только-только скрылось за горизонтом, и последние цветные всполохи окрашивают небо. Чонгук садится на валун и подтягивает колени к груди, обнимая их руками и утыкаясь лбом. - Дурацкий Сокджин, - шепчет мальчик. И поджимает губы, закусывая щёку до боли, когда ощущает жжение в глазах. Вампиры не могут плакать, и Чонгук как никогда жалеет об этом. Он слишком мал и слаб, чтобы топить горе в сексе с доступными женщинами или крови этих самых женщин. Впрочем, если бы даже был взрослым, то не решился бы отпускать себя таким образом. Потому что Сокджин. Потому что уже есть в жизни тот, кому хочется посвятить всего себя. Пусть Чонгук совсем ещё ребёнок, но не это ли объясняет всё? Дети жадные, эгоистичные и жестокие. Дети вампиров - особенно. Чонгук готов удерживать Сокджина силой. Он готов сделать больно, если придётся, лишь бы священник остался рядом с ним. Потому что именно Сокджин был тем, кто спас его, и Чонгук не готов вот так просто его отпустить. Не тогда, когда узнал, что такое забота, ласка и тепло. Чонгук помнит свою семью. Красавица-мать и статный отец. Древняя фамилия, огромный особняк и много, очень много денег, отчего вокруг всегда царили роскошь и вычурность. Кажется, не было ни дня спокойствия. Либо учёба и множество гувернанток вокруг, либо бесконечные балы и светские рауты, где нужно было изображать из себя идеального наследника. Всё, что помнит о своей семье Чонгук, это холод и страх. Конечно, чего ещё ожидать от вампиров? А, может, дело в том, как мальчик появился на свет. Он ведь не родной для отца. Вампирское семя не может дать жизнь, и мать Чонгука по договорённости с мужем охмурила первого встречного богатого мужчину с хорошей родословной. Охмурила и забеременела от него, вынашивая детей. Да, Чонгук был не один. Почему-то так повелось, что вампирши всегда рожали близнецов: здорового вампирёныша и мёртвого человеческого детёныша, который был кормушкой для развивающегося в утробе вампира. Тот факт, что Юнги выжил, и его сестра не выпила его жизнь досуха, на самом деле удивителен. «Конечно», - фыркает про себя Чонгук. - «Ещё бы Сокджин им не заинтересовался». От этого неприятно и больно. Чонгук знает, что слабый и ни на что не способен. И помнит, каким нашёл его Сокджин в подвале особняка, где его оставили родители в наказание за притащенного домой щенка. Да, маленькое грязное животное заляпало полы и погрызло дорогую мебель в комнате Чонгука, испачкало атласное покрывало, расшитое серебряными нитями, и обслюнявило шторы, но вряд ли это достаточный повод, чтобы запирать его в тесноте ледяных каменных стен без крови и возможности услышать хоть что-то на целую неделю. К тому времени, как случилась облава, и наёмные священники ворвались внутрь, устраивая бойню, Чонгук уже мало что соображал. От голода до тошноты и боли сводило живот, а от слабости так сильно кружилась голова. Сокджин был тем, кто нашёл его. Тем, кто уже занёс кинжал над сердцем, но в последнюю секунду замер, вглядываясь в мутные глаза, на дне которых сплетались боль, страх, смирение и безразличие. Чонгуку тогда было всего пять. И пусть он питался кровью с рождения, жажда проснулась только к шести. На тот момент он уже год жил в этом укрытом от всего мира доме Сокджина. Тайное убежище священник навещал не часто, появляясь раз или два в месяц, и только потом Чонгук узнал, что мужчина всё это время улаживал свои дела, чтобы посвятить всего себя маленькому вампиру. Для Чонгука никто никогда подобного не делал. Даже родители не отвлекались от своих жизней, чтобы хоть немного поучаствовать в его воспитании. Поэтому, когда он проснулся однажды посреди ночи от того, как ноют его клыки и сводит всё в животе, навалилась паника. Чонгук слышал, как бьётся сердце спящего Сокджина. Под зажмуренными веками он буквально мог представить, как бьётся жилка на его шее и как колотится пульс в запястье. В комнате священника он оказался, следуя зову крови: чистой, питательной, сладкой. - Чонгук? Сокджин был сонным и растрёпанным. Смотрел на него, застывшего возле постели старшего в одной ночной сорочке, и не мог понять, почему мальчик не спит. И лишь когда глаза Чонгука сверкнули алым, священник всё понял. Понял, но пальцем не пошевелил, чтобы что-то предпринять. Они просто смотрели друг на друга. И если у мужчины даже пульс не скакнул, то Чонгук чувствовал обилие рвущих на части желаний. Хотелось впиться в запястья Сокджина, раздирая их в кровь. Хотелось увидеть страх и боль на его лице. И в то же время сквозь аромат крови, текущей в чужих жилах, пробивался запах самого священника: книги, воск, чай, чернила и дерево. Привычный, родной запах, дарящий умиротворение и покой, чувство защиты. Из-за него уже не хотелось наброситься диким зверем. Хотелось забраться к Сокджину на колени и куснуть его в шею, и чтобы священник не дёргался и не вырывался, а обязательно обнял крепко и поглаживал по спине, нашёптывая все эти свои дурацкие нежности, которые обычно смущали и бесили не по годам взрослого Чонгука. - Жажда проснулась? - разорвал тогда затянувшееся молчание Сокджин, и Чонгук резко отвёл взгляд. - Нет. Холодно. И одиноко. Не спится. Пробурчал едва слышно, с нотками недовольства, а после нагло забрался в чужую постель, укладываясь к Сокджину спиной и подтягивая колени к груди, чтобы свернуться клубком. И непроизвольно задержал дыхание, когда Сокджин притянул его к себе поближе, укрывая одеялом. Его запах окутал со всех сторон, а рука с манящими венами обвивала поперёк груди. Жажда бурлила и жалилась внутри, бесновалась и заставляла внутренности скручиваться узлом, но Чонгук игнорировал её. Вслушиваясь в биение сердца человека, признанного своим, он уснул, будто ничего не случилось. После этого их отношения не то чтобы изменились, но с пробуждением жажды Сокджин будто бы решил, что Чонгук стал взрослым и самостоятельным. Он всерьёз принялся за его обучение, а после начал тренировать и обучать пользоваться оружием. Пусть на Чонгука никогда бы не напал другой вампир, но мало ли что могло ещё случиться. Чонгук впитывал губкой. Слушал, запоминал и применял на практике. Через какое-то время начал тайком сбегать из дома вслед за отправляющимся на задания Сокджином. Наблюдал за ним в реальных боях и надеялся, что однажды сумеет прикрыть спину, и тогда священник взглянет на него с гордостью, потреплет по кудрям и с теплом скажет «горжусь тобой, Чонгук-а». Вот только реальность оказалась жестокой, и когда случай проявить себя подвернулся, Чонгук чуть не погиб. Вампиров было слишком много, и один из них решил убрать мешающегося под ногами ребёнка. Мальчик не успел среагировать, и его спасло не иначе, как чудо. Чудо в лице Сокджина, который принял на себя удар, оставивший на боку мужчины жуткую рваную рану. Которая, впрочем, по возвращении домой была на скорую руку промыта, зашита и забинтована, и которая нисколько не мешала Сокджину пороть мальчишку. В прямом смысле. Ремнём. «Дурацкий Сокджин», - проносится в голове мальчика, и уши горят огнём, пока руки крепче обнимают колени. Стыдно даже спустя прошедшие месяцы. Попа пылала алым и жутко горела. Вампирёныш не мог сидеть сутки, а Сокджин лишь смотрел недовольно и даже не думал жалеть или извиняться за выбранный способ наказания. Который, к тому же, подействовал. Стыд, что испытал во время порки Чонгук, считающий себя взрослым и самостоятельным, каждый раз после сдерживал вампира от слежки и глупых выходок. Взгляды священника, в которых читалось «а я-то думал, ты умный мальчик», служили дополнительным сдерживающим фактором. «А потом влез этот дурацкий Юнги», - кривится Чонгук. Он не помнит, чтобы с ним Сокджин так носился. Чтобы осматривал так внимательно и чуть что сразу начинал поить своей кровью. Да, Юнги пришёл за смертью, а оказался бессмертным, но какая разница? Ничего особенного. Да, выжил в утробе с сестрой-вампиршей и пережил обращение, не убив её, когда проснулась жажда крови создателя. И что? А Чонгук умеет играть на рояле, скрипке и виолончели. Он знает четыре языка и очень красиво рисует. Настолько, что его придирчивая мать, вечно кривящая со всего нос, забрала несколько картин и повесила в гостиной, где каждый гость особняка мог их увидеть. Ещё Чонгук очень самостоятельный, если учитывать его возраст. Но всё это меркнет и бледнеет по сравнению с его чутьём на нежить, помогающую Сокджину во время выслеживания особо паранойных и оттого хорошо прячущихся кровососов, и умением видеть невидимые сети охранных и прочих рун, которые в современном мире накладываются по делу и без. Видеть и некоторые даже распутывать, тем самым уничтожая защиту. - Я намного полезнее этого дурацкого Юнги, - шепчет мальчик и с тоской смотрит на темнеющее небо. - Умнее, начитаннее. Более образован. Мои манеры не похожи на манеры пьяного сапожника, а уж о поведении и вовсе речи не идёт. И я послушный. Не лезу туда, куда нельзя, не задаю ненужных вопросов и вообще веду себя тихо. Но почему-то я всё равно обуза и недоросль, а этот дурацкий Юнги будто какая-то редчайшая драгоценность. Нужно было не отпускать его, а выпить досуха. Вот тогда я бы и посмотрел, как бы его оболочка выжила под лучами солнца, облитая святой водой и проткнутая десятком серебряных кинжалов. - Какой кровожадный ребёнок. Взвившись со своего места, Чонгук оборачивается, выпуская когти и острые клычки. Сокджин, опирающийся спиной о ствол дерева, качает головой и отталкивается от дерева, подходя ближе. Стушевавшись, мальчик прячет «шипы», но всё равно смотрит напряжённо из-под нахмуренных бровей, поджав губы. Он не слышал, как священник приблизился, и не знает, как много его обиженного бубнежа тот услышал. Из-за своих излияний становится стыдно, и Чонгук ощущает, как начинают гореть уши. В темноте это вряд ли видно, но всё равно неприятно. Поэтому он уже готовится давать отпор и огрызаться, а потому совершенно теряется, когда длинные чуть кривоватые из-за множественных переломов в прошлом пальцы зарываются в его кудри, мягко ероша их и поскрёбывая ногтями по коже головы, отчего хочется прильнуть поближе, напрашиваясь на ласку. - Ещё раз удерёшь на улицу до того, как солнце скроется целиком, выпорю, - припечатывает Сокджин, смотря тяжело, пристально, давяще. А после неожиданно подхватывает на руки и прижимает к своей груди, разворачиваясь и направляясь обратно к дому. Чонгуку это не нравится. Он не девчонка и не принцесса, чтобы его так носили. Хочется возразить или огрызнуться, но Сокджин смотрит так, что слова в горле застревают. - Опять все ноги в царапинах и коленки разбиты. Непутёвый ребёнок, - отчитывает мужчина. Чонгук смотрит на свои исцарапанные во время бега через кустарники ноги, помятую рубашку и торчащие из-под съехавшей ткани шорт коленки, которые содрал, когда зацепился о корягу и чуть не вписался лицом в дерево. Смотрит, а потом обвивает Сокджина руками за шею и кусает. Кусает без клыков и за находящееся прямо перед носом плечо. Кусает, кусает, кусает, вымещая своё недовольство до тех пор, пока не слышит очередное строгое «прекрати слюнявить мою рубашку, ты не щенок». Мстительно царапает шею и дёргает ногами, из-за чего Сокджин чуть его не роняет, и про себя гадко хихикает, ведь священник не так хорошо видит в темноте и дважды чуть не врезается в дерево. Дом встречает их светом, льющимся из окон, и оставленной распахнутой дверью. Внеся Чонгука внутрь, Сокджин опускает его на табурет и через мгновение возвращается с аптечкой. Молчаливо обрабатывает многочисленные ссадины с недовольным выражением лица и поджатыми губами, а после, когда дело сделано, садится на корточки и заглядывает Чонгуку в глаза. Его мальчик не так уж сильно изменился. Каким был миловидным барашком с огромными наивными глазами в пять лет, таким остался и в свои семь. Растрёпанные кудри, коньячного цвета глаза с багровым отблеском и фарфоровая кожа, невероятно мягкая и нежная, но совершенно холодная. Белая рубашка с кружевным воротником, серые шорты ниже колен на подтяжках, гольфы с приставшими к ним колючками и некогда начищенные до блеска ботинки. В пять Чонгук был тихим, закрытым и робким. Сейчас он наглый, шумный и та ещё липучка, от которой невозможно отвязаться. Но дело в том, что чувства, вызываемые им, не изменились. Что раньше Сокджин хотел позаботиться о нём и уберечь, с первого взгляда увязнув в этом нечеловеческом ребёнке, что сейчас тот вызывает желание укрыть от всех невзгод. Оттого так стыдно за свой срыв. Оттого так больно было слышать чужие жалобные упрёки, направленные в пустоту. - Я никогда тебя не оставлю, - негромко начинает Сокджин, смотря прямо в распахнувшиеся шире глаза Чонгука, закусившего щёку изнутри и сжавшего в пальцах ткань шорт на коленях. - Я спас тебя маленьким ребёнком и заботился всё это время. Я буду делать это и дальше. Причина, по которой меня заинтересовал Юнги, в его способности выживать. Ты не всегда будешь маленьким, Чонгук. И рано или поздно с твоим-то шилом в одном мягком месте ты опять ввяжешься в неприятности. Я могу не успеть спасти тебя, Чонгук. Ты сам можешь не успеть защититься. Это закончится твоей смертью, и я не хочу этого. Поэтому я собирался немного побеседовать с Юнги и обсудить некоторые аспекты вампирской жизни. Я хотел узнать, нет ли способа уберечь тебя так же, как невидимая сила бережёт его, и... Договорить Сокджин не успевает. С громким сопением Чонгук прыгает прямо на него, из-за чего оба валятся на пол. И мужчине бы возмутиться, но вампирёныш смотрит на него покрасневшими глазами, и у него дрожат губы. Он выглядит таким маленьким и трогательным, что сердце мужчины ёкает, и он крепко обнимает Чонгука, поглаживая его по спине и привычным жестом зарываясь в растрёпанные кудри мальчика. - Я никогда тебя не оставлю, - повторяет ещё раз Сокджин. - Ещё бы ты попробовал, - ворчит едва слышно Чонгук. Разумеется, он уже успел восстановить своё пошатнувшееся душевное спокойствие и вновь стал хмурым колючкой. Но то, как мальчик льнёт ближе в поисках тепла и ласки, заставляет Сокджина улыбаться. Он не жалеет, что спас Чонгука, и не жалеет, что укрывал и растил его всё это время. Священник собирается бороться за этого ребёнка до конца, и он будет делать это: оберегать, опекать и прикрывать. Чтобы Чонгук смог позаботиться о себе, когда вырастет и захочет уйти. «Что вряд ли случится, поэтому надо сделать всё, чтобы он не вырос нахлебником», - ехидно подмечает внутренний голос. Сокджин усмехается и слегка дёргает мальчика за ухо. - Ужинать и спать. Завтра отправляемся искать Мин Юнги. Чонгук громко мученически стонет и тут же вскакивает с Сокджина, смотря на него так, будто желает испепелить на месте. Сокджин только посмеивается, поднимаясь и удаляясь, чтобы убрать аптечку. Он знает, глаза смотрящего ему в спину вампирёныша сверкают сейчас ярче солнца. Большего мужчине и не надо. Лишь бы его Чонгук был счастлив.
|End|