Противоестественно

В квартире Хёнджина и Хёну пахло дешёвым вином и свободой. Хёну заночевал у Банчана, оставив брату на прощание многозначительную ухмылку. «Только чтоб ничего не разнесли», — бросил он на прощание. Оставшись одни, Хёнджин и Минхо молча смотрели на бутылку, купленную по пути, как на главного виновника предстоящего беспредела.

— Ну что, будешь? — Минхо открутил крышку и отхлебнул прямо из горлышка, сморщившись. — Дерьмо, но крепкое.

— Дай, — Хёнджин взял бутылку. Тёплая жидкость обожгла горло, но внутри разлилось приятное тепло, смывая остатки дневных зажимов. Они пили молча, сидя на полу спиной к дивану, передавая бутылку туда-сюда, как грелку. Сначала говорили о ерунде — о школе, о дурацких учителях, о том, как Чанбин чуть не сожрал меню в кафе сегодня. Потом разговор иссяк, и тишина стала густой, тягучей, наэлектризованной.

Минхо посмотрел на Хёнджина. В тусклом свете настольной лампы его черты казались мягче, а в глазах плавало тёплое винное забвение.
—Ты знаешь, что ты чертовски красивый, когда не напрягаешься? — его голос прозвучал хрипло, без привычной колючести.

Хёнджин фыркнул, но по щекам разлилась краска.
—Ты пьян.
—Не настолько, — Минхо придвинулся ближе. Их плечи соприкоснулись. От него пахло вином, потом и чем-то острым, сугубо его. — Не настолько, чтобы не понимать, чего хочу.

Он медленно, давая время отстраниться, протянул руку и коснулся пальцами виска Хёнджина, потом провел по линии щеки к углу губ. Движение было на удивление нежным. Хёнджин замер, сердце заколотилось где-то в горле. Страх смешивался с диким, запретным любопытством.

— Минхо... — попытался он запротестовать, но это прозвучало как шёпот.

— Молчи, — так же тихо приказал Минхо и наклонился, чтобы поймать его губы своими.

Этот поцелуй был не таким, как раньше. Не яростным, не испуганным. Он был медленным, влажным, исследующим. В нём чувствовалась вся накопленная за месяцы злость, тоска и то неумелое желание, которое Минхо так тщательно скрывал. Хёнджин ответил ему, его пальцы вцепились в ткань футболки Минхо. Бутылка опрокинулась, тёмное вино растеклось по полу, но всем было плевать.

Они оказались на полу. Минхо был сверху, тяжёлый, настоящий. Его руки скользили под футболкой Хёнджина, касаясь кожи, которая горела под пальцами. Всё происходило в каком-то пьяном, сюрреалистичном тумане. Шёпот, прерывистое дыхание, звук расстёгивающейся молнии, глухой стук головы о ножку дивана, на который никто не обратил внимания.

Было больно. Хёнджин вскрикнул, впиваясь ногтями Минхо в спину. Тот замер, его тело напряглось.
—Блять, прости, — он выдохнул ему в шею. — Я не хотел...

— Ничего, — сквозь зубы прошипел Хёнджин. — Продолжай.

И Минхо продолжил. Уже осторожнее, с какой-то животной, но трогательной старательностью. Боль постепенно притупилась, уступая место странному, новому чувству — близости, растворения, полного доверия к этому человеку, который причинял ему столько боли и сейчас был так уязвим. Хёнджин обнял его за шею, прижался лбом к его мокрому виском и закрыл глаза.

Когда всё закончилось, они лежали на полу в полной темноте, тяжело дыша. Вино на полу пахло кисло. Минхо первым нарушил тишину.
—Всё в порядке?
—Да, — голос Хёнджина звучал сипло. — А ты?
—Да. — Минхо перевернулся на спину. — Блядь.

Они лежали так несколько минут, придя в себя. Потом Минхо встал, нашёл в темноте свои штаны и принёс из ванной мокрое полотенце. Он молча вытер Хёнджина, а потом и себя. Жест был грубым, но заботливым.
—Пойдём на кровать, тут холодно, — сказал он, помогая ему подняться.

Они рухнули на застеленную Хёну кровать. Минхо сразу же притянул Хёнджина к себе, обняв так крепко, будто боялся, что тот исчезнет. Его дыхание выравнивалось, переходя в глубокий, пьяный сон.

Хёнджин лежал с открытыми глазами, слушая его сердцебиение. От него пахло сексом, вином и Минхо. Внутри не было ни паники, ни сожаления. Была только оглушительная, абсолютная ясность. Что-то сломалось и что-то началось. По-настоящему. Он прикрыл глаза и тоже уснул.

---

Тем временем Джисон и Феликс вышли из кинотеатра, ослеплённые вечерними огнями.
—Ну и хуйня, — заключил Джисон, закуривая. — Концовка предсказуема, как моё желание послать всех к чёрту в понедельник утром.
—А мне понравилось! — возразил Феликс. — Там же была надежда!
—Надежда — это для слабаков, — отмахнулся Джисон, но беззлобно. — Ладно, пошли к тебе? Чанбин свой рамен там впаривает.

Дома их встретил аппетитный запах. Чанбин, с важным видом повелителя кухни, помешивал в кастрюле нечто дымящееся.
—Почти готово, — бросил он, краснея под восхищённым взглядом Феликса. — Сядьте, не мешайте творцу.

Они ели рамен за просмотром какой-то идиотской комедии. Феликс смеялся до слёз, Джисон язвил, а Чанбин сидел с глупой, счастливой улыбкой, глядя на них. Это был их личный, немного сумасшедший, но идеальный вечер. Совсем не такой, как у двух других, но от этого не менее важный. Город за окном жил своей жизнью, а в маленьких квартирах творились большие истории.