Противоестественно

Идея пришла спонтанно, как и всё лучшее в их жизни. Хёну, развалившись на диване, внезапно предложил: «А не поорать ли нам сегодня в караоке?». Предложение было встречено оглушительным одобрением. Это был идеальный финал — громкий, немножко безумный и очень ихний.

Забронировали самый большой зал в подпольном караоке-клубе, том самом, где не смотрят на возраст и где стены помнят больше драм, чем сериалы на центральном телевидении. Воздух внутри был густым, пропитанным запахом старого ковра, дешёвого парфюма и ожидания разрядки.

Они ввалились туда шумной толпой, заполнив собой всё пространство. Чанбин сразу же захватил пульт управления, как скипетр. Банчан заказал первую партию соджу и стаканы. Феликс принялся расставлять закуски — чипсы, орешки, сушёные кальмары — с важным видом распорядителя банкета.

Джисон вошёл последним. Он остановился на пороге, окидывая взглядом эту сумасшедшую картину: Минхо и Хёнджин спорили из-за микрофона, Хёну уже наливал первую рюмку, а Сынмин и Чонин устраивались на самом удобном диване с видом на «сцену». Месяц назад эта мысль — быть в центре шумной толпы — привела бы его в ужас. Сейчас он почувствовал лишь лёгкое волнение, смешанное с тёплым ожиданием. Он сделал шаг вперёд.

— Ну что, скоморох, присядь, не стой как чучело, — крикнул ему Хёну, пододвигая стул.

Пение началось с неистового вопля Чанбина, который выбрал какой-то хард-рок и орал в микрофон, краснея от натуги. Все смеялись, подпевали криками, бросали в него чипсами. Потом эстафету перехватил Феликс с душевной балладой, и все, не сговариваясь, стали подпевать, обнявшись за плечи, качаясь в такт. Даже Минхо подтягивал, хрипло и фальшиво, но с полной самоотдачей.

Соджу лилось рекой. Стаканы опустошались и наполнялись снова. Напряжение первых минут растворилось в алкоголе и музыке. Мир сузился до размеров этой комнаты, до экрана с бегущими строчками, до тёплых тел рядом.

Банчан и Хёну пели дуэтом какую-то старую песню о дружбе. Они стояли плечом к плечу, и в их взглядах была не страсть, а та самая, заработанная трудом уверенность. Они не нуждались в словах. Их дуэт был лучшим признанием.

Хёнджин наблюдал за всем этим, притулившись в углу с стаканом соджу. Он смотрел на Минхо, который вёл себя как угорелый — танцевал, кричал, смеялся. И в его глазах не было той дикой, неконтролируемой ярости, что была раньше. Был просто... парень, который веселится. Минхо почувствовал его взгляд, обернулся. Их глаза встретились через всю комнату. И в шуме, в громе музыки и криков, между ними пробежала тихая, чистая молния понимания. Минхо медленно, не отрывая взгляда, пробился к нему сквозь толпу.

— Что? — спросил он, его дыхание сбилось от танцев.

— Ничего, — улыбнулся Хёнджин. — Просто смотрю.

Минхо посмотрел на него, на его улыбку, на спокойствие в глазах. Он видел в них отражение своих изменений. Он видел того, ради кого он старался стать лучше. Без лишних слов, не заботясь о том, кто на них смотрит, Минхо наклонился и поцеловал его. Это был не поцелуй страсти или отчаяния. Это был поцелуй-печать. Точка, поставленная в долгой, мучительной главе их жизни. Знак того, что они прошли через всё это и остались вместе.

«Самый крепкий мир заключается не в официальных договорах, а в молчаливых перемириях, заключённых взглядами и поцелуями в шумной комнате, когда кажется, что весь мир состоит только из вас двоих».

Все вокруг заголосили, захлопали, кто-то свистнул. Но это уже не имело значения.

Апофеозом вечера стало выступление Джисона. Он долго отнекивался, но в конце концов Сынмин всучил ему микрофон, поставив медленную, меланхоличную песню о том, как важно быть собой. Джисон взял микрофон, сделал глубокий вдох и запел. Его голос, обычно хриплый от сарказма, оказался удивительно чистым и глубоким. Он пел не для публики, он пел для себя. Слова песни о принятии и прощении звучали как его личный манифест. Он пел, и по его лицу текли слёзы. Но это были не слёзы боли, а слёзы катарсиса, окончательного освобождения.

Все слушали, затаив дыхание. Когда последняя нота отзвучала, в комнате на секунду воцарилась тишина, а потом взорвалась оглушительными овациями. Джисон стоял, улыбаясь сквозь слёзы, и кланялся с преувеличенной театральностью, но в его жестах была искренняя благодарность.

Именно в этот момент Чонин, который всю ночь сидел немного в стороне, молча наблюдая через объектив камеры, поднялся. Он отложил камеру, подошёл к Джисону, который как раз вытирал лицо рукавом, и остановился перед ним. Его обычная невозмутимость куда-то испарилась, он был бледен и серьёзен.

— Джисон, — сказал он так тихо, что его почти не было слышно под гул голосов.

Джисон обернулся, удивлённый его тоном.
—Что, шипер, кадр не удался?

— Нет. Всё удалось. Слишком удалось, — Чонин сглотнул. Он посмотрел прямо на него, и в его глазах горел не привычный аналитический огонёк, а что-то другое. Настоящее. — Я всё это время смотрел на тебя через объектив. Искал удачные ракурсы, эмоции для нашей хроники. А в итогe... в итоге просто влюбился. Не в персонажа. В тебя. Вот так всё просто и глупо.

Он выпалил это одним духом и замолчал, ожидая приговора. Шум в комнате стих. Все снова замерли, наблюдая за новой, совершенно неожиданной драмой.

Джисон смотрел на него, и на его лице не было ни отвращения, ни насмешки. Было лишь тихое изумление. Он видел перед собой не летописца, не сплетника, а просто парня, который сказал ему что-то очень важное. Того, кто видел его в самом худшем и теперь стоял здесь, уязвимый и честный.

Он не сказал «да» или «нет». Он не бросился ему в объятия. Он просто улыбнулся — той самой новой, спокойной улыбкой — и сказал:
—Спасибо. Это... самое нормальное, что я слышал за последнее время. Дай подумать.

Чонин кивнул, его плечи расслабились. Этого было достаточно. Была открыта дверь. А что будет за ней — показывать уже не ему одному.

«Признание — это не ключ, отпирающий дверь. Это просто ручка, которую один человек подаёт другому, предлагая повернуть её вместе».

Банчан и Феликс, наблюдавшие за сценой, переглянулись и улыбнулись. Они были свидетелями того, как их мир, некогда расколотый на враждующие лагеря, теперь порождал новые, странные и прекрасные связи. Они были рады. Просто рады за друга.

Вечеринка продолжалась до самого утра. Они пели все песни подряд, танцевали до изнеможения, рассказывали дурацкие истории. Когда закончилось соджу, пили воду. Когда сели батарейки в микрофонах, просто сидели и разговаривали в полумраке, освещённые только неоном вывески за окном.

Они были разными — покалеченными, починенными, странными, ебнутыми, неидеальными. Но в этой комнате они были целым. Семьёй. И самое главное — их история не заканчивалась. Она просто переходила к новой главе. А что будет в ней — никто не знал. И в этом была вся прелесть.

Они вышли на рассвете, ослеплённые первым солнцем. Город был чистым и тихим. Они шли по пустынным улицам, неся в себе шум прошедшей ночи и тишину нового дня. Их тени, длинные и перепутанные, тянулись за ними, сливаясь в одно целое. Они не прощались. Они просто знали, что завтра увидятся снова. Потому что их песня ещё не допета. В ней просто наступила пауза.