Противоестественно

Банчан и Хёну сидели напротив Джисона в кафе и понимали, что проигрывают битву. Их слова, даже самые резкие и прямые, разбивались о глухую, непроницаемую стену, в которую превратился Джисон. Он не плакал, не злился. Он просто отсутствовал. Его глаза были пусты, как заброшенные дома, а пальцы неподвижно лежали на столе, словно чужые.

— Блядь, — тихо выругался Хёну, отодвигая свою недопитую кружку. — Так не пойдёт. Мы тут с ним вдвоём не справимся. Ему нужен... десант. Весь наш ебнутый батальон.

Банчан молча кивнул. Он видел это же самое у Хёнджина после смерти матери — ту же уход в себя, то же нежелание жить. Только тогда причиной было горе, а сейчас — чудовищное чувство вины и саморазрушение, усугублённое дурацкой влюблённостью.

— Звони, — сказал Банчан, его голос был твёрдым. — Звони всем. Кому только можно.

Хёну достал телефон. Его пальцы летали по экрану, рассылая одинаковые короткие, но тревожные сообщения в общий чат, который они когда-то создали для веселья, а теперь он становился спасательным кругом:
Хёну:Джисону пиздец. Кафе на углу. Нужны ВСЕ. СРОЧНО. Не ссыте, приходите.

Первым примчался Хёнджин. Он влетел в кафе, запыхавшийся, с развевающимися волосами. Его лицо было бледным от беспокойства. Увидев Джисона, он замер. Он узнал эту пустоту. Он прожил её на своей шкуре.

— Что с ним? — прошептал он, подходя к столу и касаясь плеча Банчана.

— Сам видишь, — мрачно ответил Хёну. — Ушёл в себя. Говорит, что всем будет лучше, если он исчезнет. С реки Хан его еле оттащили.

Следом ворвался Минхо. Его взгляд, острый и тревожный, сразу нашел Джисона, и в его глазах мелькнуло что-то сложное — тяжёлая вина, груз ответственности, жгучая растерянность. Он молча подошел и сел за соседний столик, отгородившись от всех, но не сводя с Джисона пристального взгляда.

Потом прибежали Чанбин и Феликс, держась за руки. Феликс, увидев друга, ахнул и прикрыл рот ладонью, его глаза наполнились слезами. Чанбин сжал кулаки, его лицо стало мрачным, он шагнул вперёд, как будто собирался кого-то бить, но остановился, поняв бессмысленность жеста.

Последними, почти крадучись, вошли Сынмин и Чонин. Они выглядели виноватыми и испуганными, как пойманные с поличным школьники. Чонин прижимал к груди свою камеру, словно ища в ней защиту.

Кафе замерло. Бариста перестал протирать блендер, Ощущение тяжелой атмосферы . Вся их странная, разрозненная компания собралась здесь, вокруг одного стола, за которым сидел самый яркий и язвительный из них, теперь превратившийся в безмолвную тень.

— Здесь не поговорить, — твёрдо сказал Банчан, окидывая взглядом всех. В его голосе зазвучали нотки капитана, ведущего свой отряд. — Идём ко мне. Там будет тихо и никто не помешает.

Никто не возразил. Они поднялись, окружили Джисона плотным, но не агрессивным кольцом, не давая ему шанса сбежать или отступить, и молча двинулись к дому Чанбина. Они шли по улице, как странная похоронная процессия, в центре которой был ещё живой, но уже мёртвый внутри человек. Прохожие оборачивались на эту мрачную группу подростков.

В просторной, но аскетичной квартире Чанбина все расселись где попало — на диване, на полу, прислонившись к стенам. Джисона усадили в центре комнаты в глубокое кресло, как главного обвиняемого на суде. Он не сопротивлялся, покорно приняв свою участь, его взгляд был устремлён в узор на ковре.

Первым заговорил Хёнджин. Он подошёл и сел на корточки перед креслом, чтобы быть с Джисоном на одном уровне.
—Джисон, — сказал он мягко, но чётко. — Мы все здесь. Мы все в курсе. Про туалет. Про слежку. Про твои дурацкие досье. Про всё. И знаешь что?

Он сделал паузу, давая словам дойти до того, кто был на другом конце пустоты.
—Всем похуй.

Джисон медленно, будто скрипящими шестерёнками, поднял на него глаза. В них мелькнула искра чего-то — непонимания, шока.

— Серьёзно, — поддержал Хёну, прислонившись к косяку двери. — Ты думаешь, мы тебя за это возненавидели? Да мы сами ебнутые на всю голову! Минхо — псих с поцелуями невпопад, я — колючий мудак, Банчан — зануда с комплексом спасателя, Чанбин — бык в посудной лавке, а Феликс — солнышко, которое чуть не угробило себя печеньками от горя. Ты просто дополнил картину своим сумасшествием. Довёл её до абсурда, как и положено гению.

— Мы все тут не идеальные, — тихо, но внятно добавил Феликс, подходя ближе. — И мы все делаем ужасные ошибки. Но мы учимся. Вместе.

Минхо молча встал, подошёл к креслу и, к всеобщему удивлению, не стал извиваться или оправдываться. Он посмотрел на Джисона прямо и сказал:
—Вина моя. Я довёл. Своим долбоёбством. Но ты не имеешь права так сдаваться. Я не позволю. Потому что... потому что ты часть этого цирка. Без клоуна — не представление.

Сынмин, всё это время лихорадочно гугливший что-то на телефоне, поднял голову.
—Я... я нашёл контакты. Хорошего психолога. Молодого, без загона в классику. Специализируется на... на кризисных состояниях. — Он посмотрел на Джисона, и в его голосе не было учёного бесстрастия, а была тревога. — Это не стыдно. Это как починить сломанную кость. Ты же не будешь ходить со сломанной ногой, гордясь своей болью и хромотой? Ты её гипсуешь. Это — твой гипс.

В комнате повисла тишина. Все высказались. Все предложили свою часть поддержки — кто грубо, по-солдатски, кто мягко, по-матерински, кто практично, по-инженерному. Они были разными, но в этот момент они были единым целым. Стеной, которая не давала одному из своих упасть окончательно в пропасть.

Джисон сидел и смотрел на них. На их лица — серьёзные, встревоженные, усталые, но полные решимости не отпускать его. Стена внутри него, та самая, что не пропускала ничего, дала крошечную, но заметную трещину. Его губы дрогнули. По его щеке скатилась первая, единственная слеза. Она была тихой и горькой. Но это было чувство. Первое за долгое время. Знак того, что он ещё жив.

---

«Спасение — это не громкое "всё будет хорошо". Это тихий шёпот десятка голосов, говорящих тебе в самое тёмное время: "Сейчас будет больно, но мы будем держать тебя, пока ты не встанешь на ноги. Потому что ты — наш"».