Искупление

После всех тех ощущений, которые вызвала в Эмме их магия, её отнюдь не удивило, когда той же ночью её сны опять были наполнены Реджиной.

Они были на поле у фермерского дома, Реджина стояла напротив неё, вытянув руки вперёд ладонями вверх и шептала:
– Ну же, Эмма. Это же инстинкт.
Эмма перестала колебаться и накрыла ладони Реджины своими. И в ту же секунду ощутила, как их магия соединяется, накатывает на неё волнами мощного, пульсирующего удовольствия.
– Почувствуй, какая она сильная, – произнесла Реджина, лицо её раскраснелось, а глаза ярко блестели.

Эмма чувствовала, как мощь их объединённой магии мягко отрывает их от земли, и казалось, будто она парит на облаке ваты, и лишь крепкие, но нежные руки Реджины удерживают её в вертикальном положении.
Её ладони были тёплыми, и это тепло расползалось по рукам вверх, до самой шеи, вынуждая её хватать ртом воздух, а соски твердеть. А напротив неё Реджина закрыла глаза от удовольствия.
– Видишь, на что мы способны вместе, Эмма, – прошептала она, когда Свон начала чувствовать, как между ног собирается влага. Она ощущала каждым нервным окончанием, как Реджина будто окутывает её собой. – Чувствуешь, что я могу делать с тобой?

Эмма проснулась, звяканье на кухне прямо за дверью вырвало её из объятий сна. Спина была напряжена, а между ног сыро. К несчастью, пока Генри и родители прямо за дверью, она не располагала роскошью довести дело до конца, хотя от сна она завелась невероятно.
Она стоически пережила завтрак и умудрилась устроить себе в душе хоть какое-то подобие разрядки, после чего направилась в город. Было воскресенье, так что, технически, у неё был выходной, но большинство проблем всплывало именно в выходные, когда некоторым жителям города, по-видимому, было нечего делать, кроме как вспоминать, кого именно они ненавидели три десятка лет назад и решить что-то с этим сделать.
По пути к кафе «У Бабули», где, кажется, полгорода столпилось после церкви, она заметила Тинкербелл, которая развешивала по городу плакаты, призывающие уменьшать количество вредных выбросов в окружающую среду и перерабатывать мусор. Эмма помедлила, потом перешла дорогу, слегка махнув рукой, чтобы сообщить о своём присутствии.
– А, Спасительница, – усмехнулась Тинкербелл, – вижу, ты, наконец, перестала от меня прятаться.
– Я не пряталась, – возмущённо солгала Эмма. – Я думала.
– Надеюсь, это было не слишком больно, – парировала фея, чуть более агрессивно орудуя мебельным степлером, от чего Эмме становилось немного не по себе.
– Слушай, можно с тобой поговорить?
Тинкербелл смерила её взглядом, потом сжалилась и повернулась к ней всем телом.
– О фейской пыльце, полагаю?
– Что-то, наверное, пошло не так, – быстро ответила Эмма. – Ну, в смысле, я, наверное, слишком близко стояла. Или ты напортачила с заклинанием.
– Заклинание сработало прекрасно, – проворчала Тинкербелл. – Если бы я что-то не так сделала, ничего вообще не получилось бы. Пыльце неважно, насколько близко ты стоишь. Ты вообще хоть что-то знаешь о магии?
Эмма покачала головой.
– Ошибка точно была. Я не Истинная Любовь Реджины. Ну, в смысле, прекращай, где я и где Робин Гуд?! Да и вообще, я девочка!
– И что это меняет? – полюбопытствовала Тинкербелл. – У меня сложилось впечатление, что и в этом мире тоже женщины могут быть с женщинами, а мужчины с мужчинами.
– В этом мире тоже? – выдавила из себя Свон. – То есть, в Зачарованном Лесу есть принцессы-лесбиянки?
Фея сконфуженно посмотрела на неё.
– Ну, первенцев старались выдавать за представителей противоположного пола, чтобы был наследник, ну а в остальном – да. Насколько я знаю, у Реджины были как любовницы, так и любовники.
Эмма вдруг почувствовала, как лицо запылало, будто вся кровь прилила к щекам. Голос теперь звучал сдавленно:
– Реджина встречалась с женщинами?
Но Тинкербелл, кажется, этот аспект разговора наскучил.
– Ты ей уже сказала про пыльцу?
– Нет! – воскликнула Эмма в ужасе и быстро заозиралась, чтобы, не дай бог, никто вокруг не услышал. – И ты говори потише. Я же тебе сказала, это точно какая-то ошибка. Ну, мы ведь чаще всего даже друг другу не нравимся. Только недавно начали друг друга терпеть. И да, она дала мне и Генри эту шикарную жизнь в Нью-Йорке, но всё равно между нами нет ничего общего...
Она замолчала, когда Тинкербелл начала посмеиваться.
– Ничего общего, значит? А как насчёт магии, которую вы вчера творили на поле?
Она наклонилась, чтобы подобрать плакаты, обошла Эмму и направилась к доске объявлений через дорогу от кафе.
– А ты откуда знаешь? – требовательно поинтересовалась Эмма, следуя за ней по пятам.
Тинкербелл ухмыльнулась.
– Если ты не разговариваешь с Реджиной, не значит, что и я тоже.
– Я с ней разговариваю, я просто не рассказываю ей о вещах, которые, очевидно же, просто какое-то недоразумение.
– Клянусь древней Королевой Фей! – взорвалась Тинкербелл в негодовании. – Такое ощущение, что найти вашу с Реджиной Истинную Любовь – худшее, что может случиться! Она тридцать лет игнорировала свою, а ты решаешь, что это всё большая ошибка. Ты знаешь, сколько нытья нам приходится выслушивать от людей, которые сокрушаются, что так трудно найти того самого человека, и что нет способа узнать наверняка?! А ты, видите ли, собираешься это игнорировать просто потому, что трусиха!
Эмма инстинктивно попятилась. Тинкербелл, может, и крошечная, но когда злилась, выглядела довольно пугающе.
– Не подумай, что я не ценю твою помощь, – попыталась Свон её успокоить, – просто мне кажется, что тут что-то чутка напутали.
– Найдёшь меня, когда решишь наконец открыть глаза на правду, – вздохнула фея, припечатывая два плаката, будто всю жизнь размахивала степлером, а не палочкой. После чего она удалилась, оставляя сконфуженную Эмму гадать, что, блин, ей теперь делать с этой информацией.

                            ***

В следующий раз Эмма увидела Реджину через неделю, когда они с Генри ужинали у «Бабули». Сын сидел спиной к двери, но Эмма заметила, что Реджина приближается, а потом, к её растущему ужасу, увидела, что Робин, Мэриан и Роланд шли к кафе с другой стороны.
В полутьме сумерек не было видно лица Реджины, но Свон заметила, как напряглись её плечи, будто приготовилась к атаке. Эмма вдруг поняла, что это впервые Реджина встретила своего бывшего с его новой партнёршей, и отгоняла мысли о том, что все, с кем Реджина была до Робина, теперь покойники.
– Генри, – быстро проговорила она, – иди туда и спасай свою маму, бегом.
Генри выглянул в окно, и Эмма поняла, как же сын всё-таки вырос, когда он, не сказав ни слова, соскользнул с сиденья и выскочил из кафе туда, где как раз разворачивалась неловкая сцена.
Эмме было видно, какими скованными стали движения Робина, как он принялся потирать шею, а Мэриан положила руки Роланду на плечи. Не тронь его, он мой.
На лице Реджины было столько облегчения, когда подошёл Генри и разбавил напряжение, что у Эммы заныло сердце.
– Может, поешь с нами, мам? – спросил Генри и потянул Реджину в кафе, а Эмма улыбнулась, давая понять, что ей рады.
Реджина, может, и отказалась бы, если бы не семья Гуда, которая расположилась неподалёку. Было видно по бледному лицу и сдвинутым бровям, что Реджина пока ещё не готова видеть счастливую семейку в действии. Поэтому опустилась на сиденье рядом с Генри и позволила ему увлечь себя в разговор о том, какой лофт Эмма выбрала.
Свон пыталась слушать, но её всё время отвлекали такие странные вещи, как: когда это волосы Реджины успели так отрасти, и видела ли она на ней раньше это платье, потому что оно было таким красивым, подчёркивало её глаза, и как ей только не холодно с такими короткими рукавами, но, нет, ей не было холодно, потому что руки её были такими гладкими, и почему это она раньше не заметила эту маленькую родинку повыше локтя, и в самом деле, Реджине надо почаще улыбаться, потому что тогда она выглядела такой красивой и гораздо менее пугающей, и у неё правда прекрасные зубы (неужели в Зачарованном Лесу были ортодонты?), и...

–Эмма? – Генри пощёлкал пальцами перед её лицом, за что Реджина его тут же упрекнула.
– Простите, – она попыталась улыбнуться, – я просто задумалась кое о чём. Что ты говорил?

                           ***

Сон, что приснился ей той ночью, встревожил её как никогда.

Эмма лежала на кровати с закрытыми глазами, а обвивала её тёплая, мягкая рука. Было так уютно, что не хотелось открывать глаза, но нежные губы дразнили мочку её уха, и она невольно захихикала, тем самым выдавая, что не спит.
Реджина повернула её к себе и улыбнулась ей, открыто, искренне, будто она была самым важным, что может быть в мире.
– Ты такая красивая, – серьёзно проговорила Реджина. – Я люблю тебя. Я так тебя люблю.
И Эмма была так счастлива, потому что она так ждала этих слов, и внезапно они уже не лежали, они снова были на поле, в окружении всех тех магических предметов, а Реджина всё улыбалась.
– Я люблю тебя, – повторила она. – Я доверяю тебе.
И Эмма улыбнулась, а потом они обе потянулись друг к другу, и прежде, чем их руки соединились и нахлынула магия, Эмма ответила:
– Я тоже тебя люблю.

                             ***

На следующий день Эмма не могла сосредоточиться ни на чём. Кажется, Тинкербелл всё же удалось заморочить ей голову своими дурацкими теориями и нелепыми лекциями. Эмме ничего такого раньше не снилось. А ещё она злилась, потому что уже миллион раз извинилась, а всё равно эта вина, которая не давала ей покоя, провоцировала эти тупые сны. Ей на ум приходил только один способ, как прекратить весь этот бред – это взять быка за рога.
После своей смены она направилась прямиком к «Бабуле». Она собиралась обойти здание, чтобы попасть с заднего хода в гостиницу, когда чуть не врезалась в Реджину, которая выходила из кафе со стаканом кофе в руках.
– Эмма, – она улыбнулась, – ты пришла с кем-то встретиться?
– Можно и так сказать, – ответила Свон и покосилась на дверь, ведущую в гостиницу. Реджина слегка вздрогнула – она явно поняла, за чем именно Эмма пришла.
– Что ж, не стану тебя задерживать, – быстро ответила она и прошла мимо.
У Эммы возникло странное желание её догнать, но у неё был план, и она решила в кои-то веки сделать то, что хочет, и то, что для неё полезно и правильно, а не быть Спасительницей.

                              ***

Крюк сразу по её лицу понял, что не стоит задавать вопросов, и на этот раз Эмма сосредоточилась изо всех сил и не позволяла себе ни на что отвлекаться.
Он оказался гораздо более нежным любовником, чем она себе представляла, приятно было чувствовать на себе его тяжесть, это не позволяло ей забыть, кто рядом с ней. Каждый раз, как её мысли принимались блуждать навстречу большим тёмным глазам, она принималась целовать его так крепко, что не хватало воздуха, и этого было почти достаточно, чтобы забыть.
Ему понравилось, что она царапала ногтями его спину, когда он просунул руку, чтобы помассировать её клитор, не переставая двигаться в ней, а в его взгляде было столько эмоций, что она быстро зажмурилась.
По идее, это должно было отвлечь её от мыслей на несколько часов, но даже когда она почувствовала, что кончает, за волнами удовольствия её окатило чувством вины. Она ощутила себя грязной, будто использовала Киллиана, и будто сломала что-то, поэтому не стала рядом с ним долго задерживаться. Пробормотала что-то о родителях, которые ждут дома, и попыталась смотреть ему в глаза, когда говорила, что отлично провела время.
Когда она пришла домой, в лофте было тихо, и даже поначалу показалось, что сможет незаметно пробраться к себе, но тут Мэри-Маргарет спустилась по лестнице с корзиной грязного белья в руках.
– Эмма! Дэвид как раз пошёл с Нилом погулять. Если хочешь, думаю, ещё сможешь их догнать.
Эмма покачала головой, в горле стоял ком. Она задумалась, успеет ли попасть к себе в комнату, пока не расплакалась.
– Эмма? Что такое?
В ту секунду, когда ладонь матери легла ей на руку, плотину прорвало, и через мгновение Эмма уже рыдала на её плече.
С молчаливым пониманием, которое Эмма только недавно научилась ценить, Мэри-Маргарет быстро повела её в спальню и уложила на кровать. Опустив её голову себе на колени, она начала нежно поглаживать волосы.
Эмма не могла припомнить, когда в последний раз она так плакала, но это было как катарсис; даже при всём желании она не могла бы остановить глубокие, но приносящие облегчение всхлипы, которые вырывались из груди.
– Тс-с-с, всё хорошо, солнышко, – шептала Мэри-Маргарет, прочёсывая пальцами её волосы и терпеливо вытирая потёки туши салфетками с тумбочки.
По прошествии десяти минут, когда всхлипы превратились в лёгкую икотку, а голова уже начала болеть, Эмма села и повернулась лицом к матери.
– Ты, наверное, не поверишь, если я скажу, что это ПМС?
Мэри-Маргарет покачала головой, наклонилась и положила ладонь ей на щеку.
– Ты не обязана ничего объяснять, – мягко сказала она, – но надеюсь, ты знаешь, что можешь рассказать мне что угодно. И это будет между нами, и если захочешь, я даже твоему отцу не стану рассказывать.
От этих слов ещё несколько слезинок скатилось по лицу, а в груди защемило от воспоминаний о подростке, которая отчаянно нуждалась в такой матери.
– Я переспала с Крюком, – поделилась Эмма, – и я уверена, что не люблю его. И я соврала про пыльцу и Реджину.
Вид у Мэри-Маргарет стал немного сконфуженный, и Эмма видела, что та старательно пытается хладнокровно относиться к тому, что её дочь занимается сексом. Решив начать с наименее неприятной темы, она спросила:
– Почему ты соврала?
– Потому что, когда мы это сделали, – прошептала Эмма, – фейская пыльца сказала, что это я Истинная Любовь Реджины.
А потом, потому что слёзные каналы Эммы вели себя в тот день как глупые девчонки, она снова залилась слезами.

                              ***

Тем вечером её мать впервые после падения проклятия напоминала скорее Мэри-Маргарет. Она разобралась с Дэвидом, когда они с Нилом вернулись, и не давила на Эмму, пока та вдоволь не наплакалась, а потом, когда за окном уже совсем стемнело, села рядом с ней в тусклом свете лампы.
– Не может она быть моей истинной любовью, – прошептала Эмма в тишину. – Ну не может.
Рука матери замерла в её волосах.
– Не такое уж это и безумие, – нерешительно произнесла она, будто Эмма была диким зверьком, которого можно спугнуть. – У вас с ней много общего.
Эмма повернулась к ней лицом и воззрилась недоверчиво.
– Например?
– Вы обе такие сильные. И обе любите Генри больше всего на свете. Обе через многое прошли, а всё равно не прекращаете бороться, – она снова замолчала в нерешительности. – А ещё магия. Когда Блю была здесь на прошлой неделе, говорила, что связь между двумя людьми, которые обладают магией, может быть очень сильной. И то, что вы с Реджиной делали своей магией... – она осеклась.
– Она пыталась нас всех убить, – прошептала Эмма.
– Солнышко, – с улыбкой на губах произнесла её мать, – думаю, тебе вообще было бы затруднительно найти хоть один королевский брак в истории Зачарованного Леса, в котором кто-то из одной семьи не пытался бы убить кого-то из другой.

Эмма села.
– Как ты можешь так спокойно к этому относиться? Я знаю, вы с ней уже помирились, но она ведь всё равно Злая Королева!
– Нет, больше нет, – мягко ответила Мэри-Маргарет, – и ты знаешь это лучше всех остальных. Она – Реджина, женщина, которая была готова пожертвовать своим счастьем ради Генри и тебя, женщина, которая помогла нам с Дэвидом защитить нашего нерождённого ребёнка, хотя и не обязана была это делать, женщина, которой удалось побороть в себе тьму, чтобы остановить Зелину. И найти свою Истинную Любовь – самая потрясающая вещь в мире. С ней ты чувствуешь себя такой сильной, будто способна на что угодно, когда этот человек рядом. Я желаю тебе этого больше всего на свете, и если это ты обретёшь с Реджиной, то так тому и быть. Хотя нам и понадобится время, чтобы с этим свыкнуться.
Эмма смотрела на неё, не в состоянии сложить в слова то, что происходило в её голове. А что, если я напортачу? Что, если она меня отвергнет? Что, если она меня никогда не простит? А если Генри не одобрит?
– Мне страшно, – произнесла она, и удивилась, что ей в самом деле было страшно именно сейчас, после того, как они победили злую ведьму, и Питер Пэн не угрожал всему городу, и Кора не жаждала возмездия.
– Это ничего, зайка, – улыбнулась мать. – Это значит, тебе есть, что терять.

                            ***

Во многих смыслах посвятить Мэри-Маргарет в свой секрет было для Эммы огромным облегчением. Во-первых, она перестала совать её Крюку, будто он был собакой, а Эмма – очень вкусной косточкой. Она оказывала поддержку, когда Эмма с ним порвала, а это было уже хорошо, потому что вся ситуация была откровенно кошмарной.
Видеть, как взрослый мужчина плачет, – уже само по себе неловко, но Эмме он правда был небезразличен, в каком-то странном смысле он стал ей самым близким другом с тех пор, как вернул её из Нью-Йорка. Эмма знала, что если бы не откровение фейской пыльцы, она могла бы быть с ним счастлива. Может, даже влюбилась бы в него.
Но ещё Эмма знала, что было бы нечестно продолжать водить его за нос, особенно потому, что вскоре могла думать только о Реджине.
Эмма начала склоняться к мысли, что Истинная Любовь была чем-то вроде тех пророчеств в Гарри Поттере, которые сами собой исполнялись, но только потому, что кто-то их слышал и сообщал другим, и люди, о которых в этом пророчестве шла речь, начинали вести себя соответствующим образом из-за того самого пророчества.
Если бы она не воспользовалась пыльцой, она бы никогда не начала воспринимать Реджину в этом смысле. Ну, во всяком случае, была в этом уверена. Если только вся эта история не была тоже частью судьбы Эммы. Что, если она и должна была вернуться в прошлое, испортить отношения Реджины, а потом благодаря этому и узнать, что она и есть её Истинная Любовь?
От всех этих мыслей у неё начинала болеть голова, и она пыталась не слишком много об этом думать.
Она не упоминала Реджину, когда порвала с Крюком, но всё равно пыталась быть с ним максимально честной. Мягкой и одновременно твёрдой, как Реджина говорила. Мэри-Маргарет после этого порадовала её мороженым с печеньем, но Эмма всё равно чувствовала себя жутко виноватой и следующие пару недель старалась не появляться у «Бабули».
Это привело к неприятному побочному эффекту – она теперь редко видела Реджину, поэтому принялась ненавязчиво расспрашивать Генри про неё, когда тот приходил. И каждый раз после вопроса о Реджине Эмма старательно отводила глаза от матери, которая вечно оказывалась поблизости и смотрела на неё этим своим проницательным взглядом, а когда Генри выходил из комнаты, обычно загоняла её в угол, настаивая, чтобы она поговорила наконец с Реджиной.
– Ей нужно личное пространство, и я собираюсь ей его предоставить, – всегда отвечала Эмма, и хотя Мэри-Маргарет явно была другого мнения, больше не давила.
Когда Эмма наконец переехала из лофта, всё прошло гораздо менее эмоционально, чем она боялась, потому что у Нила начали резаться зубы, и он без конца орал, что отвлекло её родителей, а сама Эмма испытывала главным образом облегчение, что теперь у неё есть собственная тихая квартира.
С тех пор, как их вещи прибыли из Нью-Йорка, вторая спальня Генри выглядела почти такой же обжитой, как и его комната на Миффлин Стрит; и хотя квартира и близко не была такой шикарной, как их Нью-Йоркская, они наконец пожелали Чармингам доброй ночи и теперь вовсю наслаждались отдельной жизнью, а Эмма чувствовала, будто снова перенеслась в тот благословенно счастливый год.
Ещё не все вещи были распакованы, но они решили, что это подождёт, и опробовали новую микроволновку, приготовив большую упаковку попкорна с маслом.
В ту же секунду, как звякнула микроволновка, раздался стук в дверь.
– Я открою! – вызвался Генри, и Эмма улыбнулась, доставая из шкафчика над головой единственную глубокую миску, которую успела распаковать, и высыпая туда попкорн.
– Мам? – донеслось из коридора.
Эмма чуть не уронила миску, рассыпав на столешницу половину упаковки.
– Блин блин блин! – она успела их смахнуть обратно в миску прежде, чем Генри и Реджина появились на кухне.
Реджина держала что-то, завёрнутое в фольгу, но Эмма изо всех сил старалась не пялиться на её чёрные сапоги на высоком каблуке, из-за которых они были теперь почти одного роста, и сексуальнее которых она, пожалуй, ничего не видела.
– Я смотрю, вы уже обустроились. Просто пришла занести вам это, – она вручила Эмме тарелку, а когда та заглянула под фольгу, ахнула.
– О Боже, Реджина, это что, лимонный пирог с меренгой?
– У меня были некоторые ингредиенты, которые надо было куда-то пристроить, – небрежно ответила Миллс, но Эмма видела, что ей была приятна такая реакция.
– Хочешь? – Эмма пошарила в шкафчиках, пытаясь понять, куда Мэри-Маргарет могла засунуть тарелки.
– Сейчас? – Реджина, кажется, была в ужасе. – Вместе с этим? – она указала на тарелку попкорна.
– Попкорн подходит к чему угодно, мам, – объяснил Генри, и Реджина сокрушённо покачала головой.
И всё же они убедили её съесть маленький кусочек, когда Эмма и Реджина сидели на новеньком диване, а Генри устроился на полу, потому что остальные стулья ещё не приехали, и вечер закончился игрой «кто сможет рассказать самую унизительную историю про Генри».
После того, как он ушёл в свою комнату в пол-одиннадцатого, Эмма вдруг поняла, что осталась наедине с Реджиной впервые за несколько недель.
– Ну что, – начала она, желая нарушить тишину, которая грозила стать неловкой, – как ты?
Реджина взяла пару штучек попкорна из миски, отчего Эмма расплылась в улыбочке.
– Я уже лучше, – ответила она после паузы. – Генри вернулся ко мне, и одно это делает меня вполне счастливой.
Эмма улыбнулась ей и задумалась, можно ли как-то вежливо спросить «ну что, ты ещё паришься по поводу жены твоего бывшего?».
– Приходи на ужин на следующей неделе, и мы поработаем над твоей магией, – внезапно произнесла Реджина, будто и не планировала это приглашение, пока оно не слетело с языка.
– Здорово, – быстро ответила Эмма, пока Реджина не взяла свои слова обратно. – Думаешь, я уже готова для телепортации?

Реджина засмеялась, и у Эммы в животе что-то приятно ухнуло вниз.
– Думаю, нам до этого ещё над многим предстоит поработать, ты же не хочешь, чтобы тебя распополамило?
У Эммы отвисла челюсть.
– Значит, такое правда бывает? Господи! – потом увидела, что Реджина пыталась подавить зловредную ухмылку. – Поверить не могу, что я на такое повелась, – возмутилась она и швырнула горсть попкорна в Реджину.
– Думаю, начнём с вещей попроще, – продолжила Миллс, не переставая ухмыляться. – Телепортация, по сути, вещь не такая уж сложная, но для этого нужно верить в свою магию, а я не уверена, что ты достаточно себе доверяешь.
– Ты тут босс, – ответила Эмма, и постаралась не думать о многих грязных вещах, которые подразумевала эта фраза, и от которых она не отказалась бы.

                              ***

Оказалось, что вещи попроще – это помогать Реджине готовить, пытаясь заставить нож волшебным образом нарезать овощи. Оказалось, что без мотивации в виде угрожающей жизни опасности Эмме гораздо сложнее вызывать магию. Она так усердно пялилась на чёртов лук, что удивилась, когда он не взорвался.
– Расслабься, – мягко сказала Реджина. Теперь, когда её сестра не творила беспредел в Сторибруке, она относилась к процессу обучения проще. – Закрой глаза.
Это показалось Эмме не лучшей идеей, когда надо было контролировать огроменный нож, но Реджина воззрилась на неё строгим взглядом, и Свон повиновалась.
– А теперь, – голос Реджины начал приближаться, – я хочу, чтобы ты дотянулась до ножа своей магией и почувствовала его. Представь, как он лежит в твоей руке, какие ощущения это вызывает. Контролируй его. Хорошо. Можешь открыть глаза.
Эмма так и сделала, и увидела, как нож плавно нарезает лук. Она чуть подпрыгнула на носочках и гордо улыбнулась Реджине.
– Получилось!
– Да, у тебя получилось. А теперь попытайся ускорить процесс, а не то поесть нам повезёт только к следующей неделе.
Эмма с обожанием закатила глаза, но сосредоточилась сильнее. Реджина, кажется, не собиралась ничего делать сама, только руководить, но не давала Эмме спуску. Ей даже не разрешили дотянуться до перца («Воспользуйся магией, чтобы его призвать!»), и вскоре кухню наполнил запах соуса Болоньезе.
– А что, ты не могла просто наколдовать нам еду? – спросила Эмма, левитируя дуршлаг в мойку.
– И как ты тогда научишься, если я буду всё делать за тебя?
Несмотря на насмешки, Реджина на самом деле была очень терпеливой с Эммой. Та ожидала возмущённые «Мисс Свон!», но по какой-то причине Реджина была с ней очень мягкой. Совсем не как тогда, на мосту, и Эмма была благодарна; запас её нервных клеток был не бесконечным, а угрозы жизни в последнее время случалось и без того много.
– Ты всей магии научилась у Румпельштильцхена? – осторожно полюбопытствовала Эмма. Она не знала, больная это тема или нет, учитывая всё, что они узнали о Зелине.
Реджина взмахнула рукой – и шкафчик с тарелками открылся. Она многозначительно взглянула на Эмму, которая ухмыльнулась и от души понадеялась, что не разобьёт Реджинину посуду, когда отправила тарелки в полёт по комнате.
– Основам научилась у него, – ответила Реджина. – Но я очень долго была одинокой, а у Румпеля были и другие дела, – она нахмурилась, и Эмма знала, что та подумала о Зелине. – Но он оставил мне кое-какие книги, кое-что нашлось и у матери, а ещё я научилась многому, когда Король со Снежкой были в отъезде.
– Это так круто, – сказала Эмма, потом споткнулась о собственную ногу, и тарелки обрушились на стол чуть с большей силой, чем было необходимо.
Реджина поморщилась, но на лице Эммы, по-видимому, читалось столько раскаяния, что лекции не последовало.
– Я, собственно, думала, может, тебя заинтересуют мои книги, у нас ведь теперь больше времени на это. Я попереводила для тебя некоторые эльфийские тексты.
Эмма замерла и посмотрела на неё с благоговением:
– Серьёзно?
Щёки Реджины залила краска, и она больше не смотрела ей в глаза.
– Если ты не освоишь теорию, то рано или поздно начнёшь творить беспредел, – резко ответила она и начала поправлять стопку тарелок, которые неудачно приземлились благодаря Эмме. – Честное слово, можно подумать, ты никогда не накрывала на стол. Генри мог с этим справиться ещё в три года.
Эмма была тронута. Одно дело, что Реджина согласилась научить её магии, а другое – идти на такие жертвы, чтобы ей помочь. Свон, естественно, понятия не имела, насколько тяжело переводить с эльфийского, но вряд ли это было так уж просто.
Реджина, кажется, не горела желанием продолжать разговор на эту тему; она окликнула Генри и начала разливать сок по стаканам.
За ужином Генри подробно отчитался, как он впервые в жизни менял подгузник, и как это было противно. Потом Реджина велела Эмме с помощью магии загрузить посудомоечную машину, и у Эммы начало складываться впечатление, что вся эта история с якобы обучением её магии была лишь поводом для Реджины вынудить Свон ей прислуживать.
– Тебе, наверное, не хватает твоей прислуги, – пробурчала она Реджине, которая стояла, сложив руки на груди со страшно довольным видом, когда тарелки одна за другой медленно исчезали в машине.
– Вообще-то, ничуть. Хотя поначалу действительно было непривычно. Ты бы видела мои первые попытки что-то здесь приготовить.
Эмма посмотрела на неё удивлённо:
– Не скучаешь по людям, которые бы всё за тебя делали? – в конце концов, Эмма не встречала другую такую любительницу покомандовать.
– В уединении много свободы, – тихо произнесла Реджина. – Когда я росла – а тем более, когда была Королевой, – не было и момента, чтобы за мной не ходили по пятам – будь то прислуга или охранники. Нельзя было принять ванну без присутствия прислуги, которая мне её наливала. Нельзя было и шагу ступить без сопровождения охраны, – она поколебалась, и голос стал твёрже. – Когда я только вышла замуж, если мои критические дни не наступали день в день, весь замок принимался гудеть о моей беременности. Такое пристальное внимание других утомительно.
Эмма никогда не задумывалась об этом с такой точки зрения. Конечно, в теории круто, когда есть кому стирать твою одежду, но хотела бы она, чтобы кто-то посторонний шарил в её вещах? Особенно теперь, когда у неё почти каждую ночь случаются сны о Реджине, после которых её трусы находятся в довольно плачевном состоянии.
– И всё же, – Эмма попыталась разрядить обстановку, – могу поспорить, будучи Королевой, тебе не приходилось мыть полы.
Лицо Реджины стало задумчивым и отстранённым.
– Были годы, когда я бы с радостью драила каждый пол в замке до конца своих дней, если бы это вернуло бы мне мою свободу.
И тут Эмма вспомнила тот жуткий разговор с Мэри-Маргарет о браке Реджины, и ей стало не по себе.
– Что на десерт, мам? – вмешался Генри, вырывая Реджину из воспоминаний.
Та достала ещё один лимонный пирог с меренгой, и постепенно холодное тошнотворное чувство покинуло нутро Эммы.