последная часть
---
Внутри сознания. Последние секунды.
Проклятие нависло над ними, готовое проглотить.
Юджи истощён. Годжо едва держится.
Сукуна стоит между ними и смертью, сжимая кулаки. Он больше не чудовище. Он человек, который любит.
— Хочешь меня? — кричит он в лицо проклятию. — Забери!
И он делает немыслимое — вырезает из себя часть души, ту, что тянет его обратно во тьму. То, что раньше делало его величайшим проклятием.
— Возьми. Я больше не это.
Он швыряет её в пасть чудовищу. Проклятие поглощает… и взрывается изнутри.
Оно не может переварить чистую волю, любовь, боль, выбор — всё то, что стало частью Сукуны.
---
Вспышка. Пустота.
Юджи резко просыпается. Жив. Без крови. Без боли. Годжо — рядом. Он очнулся. Тоже цел.
Но… что-то исчезло.
Юджи смотрит на свою руку. Нет знака. Нет тени.
— Он… ушёл? — спрашивает он, едва слышно.
И тогда — на горизонте, в разрушенном пространстве, возникает силуэт.
Сукуна. Настоящий. Отдельный. Свободный.
Он стоит, пошатываясь. В первый раз — в своём теле. Настоящем. Очищенном.
Годжо подбегает первым. Обнимает его, прижимает.
— Ты… ты это сделал.
— Не я. Мы, — отвечает Сукуна и впервые улыбается — по-настоящему. Усталой, искренней улыбкой.
Юджи подходит ближе. Он смотрит на Сукуну. Не с ненавистью. С уважением.
— Ты теперь сам по себе. Каково это?
Сукуна смотрит на ладони. Они дрожат.
— Страшно. Но правильно.
— Добро пожаловать, — просто говорит Юджи.
---
Прошло три дня.
Они были живы.
Тело Сукуны отлеживалось в отдельной комнате штаба. Не под стражей. Не в цепях. Свободный.
Он лежал на боку, глаза полуприкрыты, слушая…
тишину.
Не боль. Не крики.
А дыхание. Чужое, но знакомое.
Годжо сидел рядом. В одной руке — кружка чая, в другой — пальцы Сукуны. Он просто держал их.
Молча.
— Ты выглядишь… — начал Сукуна.
— Красиво? — ухмыльнулся Годжо.
— Глупо, — хрипло усмехнулся тот в ответ. — Но… спокойно.
— А ты выглядишь как человек, впервые получивший тело и пытающийся понять, зачем у него пятки, — спокойно отозвался Годжо. — Всё болит?
— Нет. Я просто... не знал, что можно вот так. Просто лежать. Не драться. Не бежать.
Они замолчали. Но тишина уже не была пустой.
Стук в дверь.
Юджи высунулся.
— Эй… — он потёр затылок. — Я просто… принёс еду. Я сделал омурайсу. По рецепту Нобары. Он… кривой, но съедобный.
Сукуна кивнул.
— Спасибо.
Юджи хотел уйти, но вдруг подошёл ближе.
— Ты теперь… сам. И я, наверное, должен сказать, что ненавижу тебя. За всё.
— Но ты не скажешь, — тихо сказал Сукуна.
— Нет, не скажу. Потому что если бы не ты… я бы умер. Годжо бы умер.
И ты… стал лучше. Это не часто случается. Я это ценю.
Юджи ушёл.
Сукуна смотрел на закрытую дверь долго.
— Он всё ещё дитя. Но с сердцем, — тихо произнёс он.
— Он твой свет, — сказал Годжо. — А я…
— Ты моя тень. В которой уютно.
Годжо усмехнулся.
— Что ж, тень — это тоже тепло. Если рядом ты.
Он медленно наклонился. Сукуна не отстранился.
Наоборот — закрыл глаза, когда Годжо коснулся его губ. Мягко. Нежно.
— Мы живы, — прошептал он. — И у нас есть утро.
---
Позже, вечером.
Трое сидели на крыше. Юджи ел с коробки. Сукуна — молча смотрел на закат. Годжо лежал, положив голову на его бедро.
— Странно, — сказал Юджи. — Я всегда думал, что история закончится вашей смертью. Или моей.
— А она только начинается, — прошептал Сукуна. — Но теперь… я не боюсь её.
---
Конец