1
В пыль. В прах. В пепел. Стереть все. Он ненавидит все, что делает, ненавидит себя за то, что пытается делать, даже несмотря на то, что выходит откровенное дерьмо, он не останавливается. И за это тоже себя ненавидит. Потому что у него не хватает воли. Не хватает смелости признать, что он бесталанный кусок говна. Потому что хватит думать о других, хватит пытаться быть такими, как они. Смотри на полотна Брейгеля хоть миллион лет, изучай каждую деталь хоть всю жизнь, и делай попытки приблизиться хоть каждую секунду своей жизни, тебе все равно не сравняться. Потому что ты ничто. Потому что единственное, что ты делаешь более или менее хорошо — это ложишься в кровать и не поганишь своим мнимым творчеством полотно этого мира. Посмотри на свои руки, разве они в состоянии сделать хоть что-то верно? Поэтому просто ложись и не мешай Вселенной жить.
И он ложится. Вопреки ожиданиям, не рвет рисунки, потому что пусть висят и постоянно напоминают ему о том, какое он ничтожество и бездарь. Они смотрят на него уродливыми лицами, нелепо выгибают конечности и как будто смеются. Или плачут?
Он отворачивается к стенке. Засыпает.
Просыпается, кажется, через несколько тысячелетий. Как астронавт во всех этих фильмах, выходит из гибернетического сна. Но даже через несколько тысячелетий он все тот же кусок дерьма. Это в очередной раз доказывают рисунки. Он ловит себя на мысли, что с трудом употребляет это слово. Рисунки. Нет, не мазня даже. Он не знает что, но придумает. Как будто, называя это рисунками, принижает творчество остальных людей, которые, в отличие от него, талантливы. Если природа не засеяла в тебя хотя бы зернышко этой искры, зачем вообще существовать?
Его комната как какой-то долбаный паноптикум. Вещи тут изуродованы одними лишь его прикосновениями.
Он снова спит.
Когда просыпается в очередной раз, видит рядом Джису. Ее он изуродовал уже давно. Джису заботливая. И он ее любит. Джису всегда спит на краю кровати, боясь нарушить его сон. Джису будет мерзнуть ночью, но никогда не стянет с него лишний кусочек одеяла. Джису откажется от еды, если увидит, что ее мало. Лишь бы он поел. Лишь бы ему было тепло и удобно.
— Поешь хотя бы сегодня, — просит она.
На тумбочке у кровати тарелка с едой. Стакан с соком. Даже салфетку не забыла.
— Наверное, уже остыло. Хочешь, подогрею?
«Хочешь? Сделать? Принести? Уложить? Постирать? Отдать свое сердце? Если нужно, возьми мое».
Во всем этом Джису. В этих вечных, бесконечных предложениях и жертвах.
А ему вся эта забота не то, чтобы противна. Она не помогает — вот в чем дело. Никто не может помочь, когда он, как сейчас, медленно разлагается на этой кровати. Никто. Ни врачи, ни родители, ни Джису. Он знает, что нужно перетерпеть, что это пройдет. Лишь эта мысль сдерживает его от самого страшного. Хорошо, что он пока не как те, другие, из разума которых эта мысль стирается. Хорошо ли?
Как она вообще может его любить? Как может прикасаться к нему и быть рядом, когда он такой, как сейчас, пропахший потом, с засаленными волосами и зубы не чистил уже дня три. Джису тоже больна. Он так думает.
От еды отказывается.
— Пожалуйста, — просит она. Смотрит с жалостью и ужасом. Потому что он тает на глазах. Потому что прежний Чонгук- это два метра роста, это ловкость и сила, это жизнь, бурлящая в каждом жесте и движении, это улыбка похлеще голливудской. Чонгук сейчас — это, попросту говоря, жалкое зрелище. В нем нет и тени того прежнего.
— Ты не ел уже...сколько? — Спрашивает она дрожащим голосом. Ему кажется, что она бы меньше парилась, если бы сумела залезть ему в мозг и понять, что голода он не испытывает совсем. Зачем вообще тратить топливо и вырабатывать энергию, которая уйдет в ничто. Его организм это понимает и перекрывает чувство голода.
— Я понимаю, что после того, что случилось, ты сломлен, но ведь это не конец. Это не то, из-за чего тебе стоит хоронить себя заживо.
Она знает его уже сколько? С самого раннего детства почти. Но до сих пор не понимает, что слова поддержки в его случае это не то, что может исправить ситуацию. Все это никогда не работало. А она упорно продолжает.
— Эти люди - грязь. Они не достойны даже того, чтобы ты просто думал о них, любовь моя.
Он не может не думать. Нельзя же так просто отключить дурные мысли. Что за глупость вообще — «не думай», «не парься», «забей»? Где мозги всех людей, которые это советуют?
— Я не голоден.
Она вскакивает с кровати.
— Ну, знаешь, с меня хватит! Я до последнего не хотела этого делать, но, по всей видимости, придется, раз ты так упрямишься. Я знаю тебя, и знаю, что ты можешь наступить себе на глотку. Можешь поесть и можешь выйти из этого склепа. Если ты сейчас же не приступишь к еде...
Он отключается на какое-то время, когда Джису говорит о том, что сделает, если Чонгук не начнет есть. Переносится мыслями в место, которым она его пугает.
Ему десять, и родители не понимают, почему их сын не такой как все. И их это пугает до усрачки. Их милое дитя, их талантливый Чонгук, который играет на нескольких инструментах, свободно говорит на французском, немецком и английском, рисует и пишет стихи. Этот Чонгук вдруг...
— Ты слышишь меня?
Нет, он ее не ненавидит, когда она пугает его этим местом. Он ее понимает. Она приперта к стенке и не видит другого выхода. Другой на ее месте уже давно вытащил бы этот козырь. Она же ждала до последнего, щадила его чувства. Она могла бы сбросить с себя эту ношу, послать все к черту и обратиться к его родителям, но Джису слишком любит его.
— Хорошо, — говорит Чонгук и берет тарелку с тумбочки.
— Вот и прекрасно, — в ее голосе чувствуется вина.
Он знает, что в эту самую минуту она ненавидит себя за то, что пришлось вызвать в его памяти страшные воспоминания. Но ей кажется, что лучше ненависть к себе, чем видеть его таким.
Впрочем, Джису храбрится. Натягивает улыбку на лицо.
— Ты провалялся все лето, знаешь? — Она бодро скачет по комнате, подбирая грязное белье, складывая мусор в пакет, который нашла тут же. А потом с охапкой грязного белья на одном плече, кряхтя, пытается раздвинуть шторы. Получается не сразу, и она кашляет от пыли, которая летит на нее, по мере попыток их раскрыть.
— Уже холодает, хотя сегодня солнце во всю. Смотри, как чудесно! — она поворачивается к нему с улыбкой, когда проклятые шторы, наконец, поддались.
— Откроем-ка окно.
— Нет, не надо, — говорит Чонгук, и это ее, как будто отрезвляет.
— Прости, я слишком...
— Да, ты слишком.
Однако, она знает, что раз уж Чонгук начал есть, то дальше все пойдет на поправку, поэтому ее чрезмерная активность это обычное дело.
За окном и вправду чудесно светит солнце. Ни одного облачка. В Сеуле последние дни августа.
Собрав уже, кажется, все, что было возможно, Джису все равно не уходит. Делает вид, что поправляет всякую мелочевку на комоде, поправляет картины. Она и не уйдет до тех пор, пока Чонгук не доест абсолютно все с тарелки. И он это тоже знает, поэтому старается съесть все быстрее.
— Ты просто умница! — она целует его в лоб, и Чонгук чувствует, как при этом дрожат ее губы. Она любит его, наверное, больше жизни, но сейчас сильнее всего на свете хочет уйти из этой комнаты.
— Я люблю тебя.
— И я тебя.
Она забирает тарелку, оставляя ему сок, и уходит.
Он смотрит в окно, на иву, которая замерла за этим окном, словно в каком-то издевательском реверансе. Молодец, Чонгук. Какой хороший мальчик. Он поел. Он соизволил принять заботу. Он еще не потерян для этого мира. Его Величество Чонгук, Приниматель чужих забот. Маленький Чонгук, за которым нужен глаз да глаз.
Он чувствует тошноту и может вывернуть свой желудок на изнанку, почти ощущает потребность в этом, но ничего не делает, а просто снова ложится спать.
Джису за дверью вздыхает с облегчением и закрывает себе рот ладонью, чтобы не закричать.
— Ты сегодня отлично выглядишь, любовь моя, — она целует его в щеку и усаживается к нему на колени.
— По-моему, я выгляжу, как дерьмо, — ухмыляется он, приобнимая ее за талию и тоже целуя.
— Нет, как дерьмо ты выглядел неделю назад. Хотя, еще есть над чем работать.
Он делает вид, что спихивает ее с коленей. Они борются какое-то время, и вот, когда Джису уже чуть ли не падает, он ловит ее.
— Хотелось бы мне пойти с тобой, — она убирает волосы с его лба, гладит по щеке.
— Ох, Всеправедный Боже, это всего лишь школа, meine liebe.
— Да, но это ведь НОВАЯ школа.
— Все школы одинаковые, — как-то зло выпаливает он, и Джису уже жалеет, что вообще подняла эту тему. Однако продолжает.
— Я думаю, что в этой школе тебя все полюбят. Вот увидишь.
Он лишь ухмыляется в ответ.
На самом деле, он все еще выглядит жалкой копией себя. В первый раз ему об этом сообщает зеркало, когда он надевает обувь у дверей, собираясь выходить. Он ест, но не столько, чтобы быстро набирать вес. Быстро и не надо. Он купается, но делает это с большой неохотой, иногда выходит из душа, не смыв мыло или шампунь. И почему-то чаще надевает одежду, которую вытаскивает из корзины для грязного белья. Он все еще чувствует себя жалким червем и думает, что должен выглядеть соответственно. Он ходит, согнувшись, чтобы не привлекать внимания ростом и всегда накидывает капюшон.
Первый день в Hurtvig Nissen School у него начинается с опоздания. Он вваливается в класс, когда урок французского идет уже пятнадцать минут. Преподаватель отпускает в его адрес какую-то колкость, все смеются, ему плевать. Он пришел сюда выживать. Он не хотел привлекать внимания, но так уж получается по жизни, что это самое внимание почти всегда идет с ним, буквально, рука об руку.
Чонгук новенький и на него естественно косятся.
— А вам как кажется, молодой человек?
Он совсем не слушал, о чем до этого шла речь и, не сразу выныривая из своих мыслей, сначала тупо смотрит на преподавателя.
— Всем очень интересно послушать ваше мнение, ну же.
Преподаватель из плеяды уникумов, которые терпеть не могут ни свою работу, ни учеников, но аки агнцы божьи стойко несут свой крест. Так думает Чонгук. Он не намерен ничего отвечать.
— Что ж, раз этот господин не собирается сегодня с нами говорить, тогда прошу вас Петтер...
Дальше снова пустота. Больше никаких эксцессов и больше он никуда не опаздывает. Но и интереса все происходящее у него никакого не вызывает.
Маленький Чонгук, зря ты выполз из своей грязной норки.
Но потом на истории к нему подсаживается какой-то парень и сходу так протягивает руку.
— Тэхен.
Где-то такое с ним уже было. Почти как сейчас. Почти точь-в-точь. Он оставляет без внимания протянутую ладонь, но парня это, кажется, вовсе не смущает.
— Новенький?
Чонгук кивает, поправляя капюшон, натягивая его плотнее.
— А имя есть у тебя, новенький? — Спрашивает, смеясь, и раскладывая на парте свои многочисленные учебники и конспекты.
Чонгуку хочется сказать, чтобы отвалил, но для этого в нем недостаточно хамства, поэтому он отвечает.
— Чонгук.
— Что ж, Чонгук, добро пожаловать. А на Пуаро ты не обижайся.
— Пуаро?
— Ну да, не заметил эти его усики, маленькие такие, как у Пуаро. Мы его так зовем.
— Да я и не обижался.
— Могу одолжить конспекты, которые сделают из тебя звезду на его уроках, — весело предлагает он.
— Мне ничего не надо, — немного грубо говорит Чонгук.
— Как хочешь.
Ему не надо быть звездой нигде. Все, чего он сейчас хочет так это очутиться в своей комнате, в своей постели. И чтобы никто не донимал его глупыми ненужными знакомствами.
На перемене он кормит птиц своим обедом, который Джису для него так заботливо упаковала, хотя он и просил этого не делать.
— Я могу купить все там, зачем эта морока.
Однако, на самом деле, они оба знали, почему она хочет, чтобы он взял этот обед. Джису боится, что он ничего не купит, ничего не поест. И почему-то наивно полагает, что еду, которую она собственноручно ему собрала, Чонгук обязательно съест.
Он специально выбрал максимально отдаленное местечко, чтобы хоть немного побыть в одиночестве. Птицы важно расхаживают перед ним, а потом теряют всю важность, когда он бросает им очередной кусочек хлеба, остервенело кидаясь на еду. Чонгук думает о том, что хотел бы сейчас испытывать голод такой же силы. Но он не испытывает практически ничего, кроме глухого раздражения и ненависти к себе.
Впереди Тэхен и еще кучка мальчишек помладше. Тэхен машет ему рукой, с такой радостью, будто они знакомы уже двести лет, сто из которых являются закадычными друзьями. Противно. Противны такие люди, которые несут свой долбаный позитив туда, куда их не просят. Чонгук уже готовится покинуть свое место, но вдруг замечает, что Тэхен совсем не торопится к нему. То есть, он вроде как, сначала шел в этом направлении, но остановился, когда заметил пацана, со всех ног несущегося к нему на встречу.
Пацан тощий и раскрасневшийся, кудрявый, и болтает что-то без умолку. Походу тоже из этих, думает Чонгук, из позитивных, и смотрит уже снова на птиц, которые выклевывают друг другу глаза за кусок хлеба. К общему пиршеству присоединилась ворона, которая нагло вышагивает в толпе испуганных голубей. Они еще пытаются подступиться к вожделенной еде, но ворона каждый раз яростно на них бросается, так что им ничего не остается, как ретироваться.
Ворона становится хозяйкой стола, и Чонгук бросает ей оставшиеся кусочки. Заслужила.
Пацан копошится в рюкзаке, что-то быстро-быстро говорит и хлопает себя по лбу, когда вытаскивает из рюкзака какие-то тетради. Чон замечает его смущение. Все это время он, вроде бы, и смотрит на Тэхена, но в то же время часто отводит глаза, как будто чего-то стесняется. И внезапно в один из таких моментов «стеснения», когда он не знает, куда бы еще деть глаза, когда все углы уже «обшарены», он бросает взгляд на Чонгука. А Гук не понимает, почему не может отвести от него глаза, просто отвернуться, в конце концов, ведь прямо перед ним ворона интереснейше расправляется с яблоком.
У пацана глаза — две Луны и тонкие детские губки. Щеки в красных пятнах и родинка, которая как будто орет — посмотри на эти губы, и ресницы до небес.
Пацан отворачивается первым. А Чонгук еще долго не может понять, почему не смог отвернуться сам.
Тэхен уже идет к нему быстрыми шагами. Ворона пугается и улетает, оставляя яблоко недоеденным.
— Скучаешь?
— Ничуть.
Ему хочется спросить про пацана. Но он не спрашивает, потому что...потому что? Потому что ему все это не нужно на самом деле. Пацан, как пацан. Обычный. И к чему этот пустой треп. Он потирает об друг друга замёрзшие ладони. Ворона снова вернулась на место. Какая смелая.
Тэхен с улыбкой на лице что-то печатает в телефоне, когда заканчивает, убирает обратно в карман и смотрит на Чонгука.
— Видел паренька, с которым я говорил?
— Не, — врет Чонгук.
— Да ладно тебе, я же видел, что ты смотрел на нас, — он так по-свойски при этом пихает Чонгука в плечо, что тому остается только удивляться. Что вообще не так с этим парнем.
Чонгук ничего не говорит, но знает, что Тэхен сам сейчас начнет расписывать. Так и происходит.
— Горячий, как чертова сковородка.
— В смысле? — не врубается Чонгук.
— В смысле я планирую его трахнуть.
— И какого хуя ты меня в это посвящаешь?
Тэхен в его голосе злости не замечает. Думает, что он так по-приятельски.
— Не знаю, может, потому что, мне кажется, мы с тобой станем закадычными друзьями?
Но Чонгук не успевает ничего на это ответить, потому что Тэхену вдруг приходит сообщение, и он вытаскивает телефон. Чонгук видит имя отправителя.
«Чимин».