Глава 13
Тусклый свет неоновой вывески бара мерцал за его спиной, отбрасывая причудливые синеватые блики на мокрый асфальт, покрытый рябью недавнего дождя. Ливень только что закончился, и в воздухе, проникающем через приоткрытую дверь, витал запах свежести, смешанный с терпкими нотками городской жизни. Он стоял на пороге, застывший, как тень, в джинсах, выцветших от времени, и черной рубашке, обтягивающей рельеф его груди. На руке — знакомый браслет из кожи с металлической пластиной.
Щетина на его резких скулах отбрасывала мелкие тени, делая профиль еще более угловатым. Его глаза — те самые, что снились мне каждую ночь, темные, как ночь перед штормом, — смотрели на меня без улыбки. Без игры. Без тех масок, за которыми он так искусно прятался от мира последние десятилетия.
— Джонни... — Мое горло сжалось спазмом, и имя сорвалось с губ едва слышным шепотом, почти беззвучным даже в абсолютной тишине опустевшего бара.
Он шагнул внутрь, и тяжелая дверь за его спиной закрылась с тихим, но отчетливым щелчком, отрезав нас от внешнего мира, от шума улицы, от всего, что было снаружи. В «Якоре» царила особенная тишина. Я осталась после закрытия, чтобы пересчитать вечернюю выручку и, если быть честной с собой, чтобы не возвращаться в пустую квартиру, где каждый угол, каждая вещь, каждая трещина на потолке напоминали о нем.
Теперь же барная стойка между нами казалась не просто конструкцией, а непроходимой границей, разделяющей не только пространство, но и время — прошлое и настоящее.
— Ты так и не написала мне, — произнес он. Голос звучал ровно, без тени упрека или обиды, но в низких интонациях отчетливо слышалась тяжелая, выматывающая усталость.
— Я знаю.
— Я плохо спал спал.
— Я тоже, — Выдохнула я, и между нами повисла тишина.
Он подошел ближе, и я почувствовала его запах — парфюм, табак, что-то еще, что всегда было просто им. Мои пальцы судорожно сжали край стойки, впиваясь в отполированное дерево, чтобы скрыть дрожь.
— Почему ты здесь? — Спросила я, и мой голос прозвучал хрипло, словно я не пользовалась им несколько дней.
— Потому что ты не пришла, — Он провел рукой по лицу, и я заметила, как дрожат его пальцы. — Ты даже не дала мне шанса. Ни одного гребаного шанса.
Я закрыла глаза, пытаясь удержать внутри себя все те рациональные доводы, которые выстраивала как крепостные стены последний месяц. Он свободен. Он счастлив. Он без тебя.
— Я видела фото, — прошептала я, не в силах смотреть на него. — Ты и Ванесса. В Париже. — Он тяжело вздохнул, провел ладонью по лицу, массируя переносицу.
— Мы обсуждали детей. Только.
— Но...
— Нет никаких «но», Эмили. — Он шагнул так близко, что я почувствовала тепло его тела. — Я не хочу ее. Я не хочу прошлого. Я хочу тебя. Ты же умная женщина. Неужели ты этого не понимаешь?
Его слова обожгли.
— Ты не понимаешь, — Я отступила назад, но уперлась спиной в полку с бутылками. Стекло звякнуло, создав единственный звук в этой тяжелой тишине. — Я не могу быть той, из-за кого тебя снова будут обсуждать. Я видела, через что ты прошел. И я не намерена вновь обрушить на тебя все это дерьмо.
— А я не хочу без тебя. — Он сказал это так просто, будто это был самый очевидный факт в мире. Мужчина сделал еще шаг, сокращая расстояние между нами до нескольких дюймов. — Ты боишься, что я пожалею? — продолжал он. — Что решу, будто ты не стоишь риска? — Я кивнула, не в силах говорить. — Тогда слушай меня внимательно, — Он взял мое лицо в ладони, и я почувствовала тепло его пальцев, шершавых от бесчисленных часов игры на гитаре. — Я уже пожалел. Один единственный раз в жизни. Когда позволил тебе уйти. Когда дал тебе этот гребаный месяц, чтобы ты думала, что так будет лучше. Это было самое большое сожаление в моей жизни. И я не собираюсь повторять эту ошибку.
— А если я... — Мой голос сорвался, пришлось сделать судорожный вдох. — Если у меня снова случится приступ? Если пресса начнет копать мое прошлое? Если найдут Доминика, и он наговорит им всякого? Если я сломаюсь и не смогу...
— Если, если, если! — Он резко выдохнул, и его пальцы чуть сильнее сжали мое лицо, заставляя смотреть прямо в его глаза. — Эмили, послушай меня. Я не предлагаю тебе выйти за меня замуж прямо сейчас. Я не обещаю, что все будет идеально. Я не говорю, что не будет трудных дней. Но я прошу тебя — дай нам шанс. Хотя бы попробуем.
— А если я облажаюсь? — Прошептала я, чувствуя, как слезы подступают к глазам. — Если не справлюсь?
— Тогда мы разберемся с этим, — Его большой палец нежно провел по моей скуле, вытирая влагу, которую я даже не заметила. — Вместе.
Я не знала, кто двинулся первым. Возможно, это была я. Возможно, он. Но в следующее мгновение его губы накрыли мои, его руки вплелись в мои волосы, а я вцепилась в его рубашку с такой силой, будто от этого зависела моя жизнь. Поцелуй был не как в Париже — не нежный, не робкий, это было завоевание. Голодное, неистовое, как степной пожар, пожирающий все на своем пути. Он ворвался в мое дыхание, в мой разум, в каждую клетку моего тела, оставляя на коже дорожки от своих губ, словно отмечая территорию, где отныне имел право находиться только он.
Его язык скользнул по моей нижней губе, требуя впустить его, и я подчинилась без колебаний. Он вошел глубже, забирая мое дыхание, мои мысли, весь мой страх, все сомнения, все «если», которые терзали меня этот месяц. Я таяла в его руках, теряя связь с реальностью, слыша только стук собственного сердца и его прерывистое дыхание.
Я оторвалась первой, задыхаясь, чувствуя, как кружится голова.
— Здесь? — Прошептала я, обводя взглядом пустой бар, барную стойку, бутылки на полках. — Серьезно?
За моими словами последовала его ухмылка — дикая, бесстыдная, хулиганская, от которой внутри все сжималось в тугой узел.
— Ты же любишь нарушать правила, Эмили.
Я толкнула его в грудь, но он даже не пошелохнулся, только рассмеялся низким, грудным смехом, который вибрацией отдался в моем теле. А затем одним движением подхватил меня на руки и усадил на барную стойку, прямо между бутылок с виски и текилой. Стекло жалобно звякнуло, но мне было абсолютно плевать.
Я вцепилась в его рубашку, чувствуя под пальцами жар разгоряченной кожи, напряжение мышц, каждый удар его сердца. Мужские пальцы скользнули под мою футболку, касаясь обнаженной кожи живота, и я вздрогнула от этого прикосновения, от которого по позвоночнику пробежала дрожь.
Пальцы музыканта, привыкшие к гитарным струнам, теперь исследовали мое тело, как новый, незнакомый аккорд, находили чувствительные места, о существовании которых я даже не подозревала.
— Холодные руки, — Выдохнула я, когда его ладони коснулись моей талии.
— Зато горячие намерения, — Прошептал он мне в губы, снова целуя, и этот поцелуй был еще глубже, еще отчаяннее.
Он стянул с меня футболку одним плавным движением, и прохладный воздух бара тут же покрыл мою кожу мурашками. Но его губы тут же нашли мое плечо, шею, ключицу — везде, где он касался, оставались дорожки жара, плавящего все на своем пути.
Я потянулась к его джинсам, расстегивая пуговицу, и почувствовала под пальцами линию его возбуждения. Он замер на секунду, шумно выдохнув.
— Нетерпеливая, — проворчал он, но его голос дрогнул, когда я провела рукой по всей длине.
— Ты тоже, — Ответила я, сжимая пальцы.
Он застонал — глухо, протяжно, запрокинув голову, и этот звук заставил меня сжаться внутри от желания. А затем он резко развернул меня, прижав спиной к своему разгоряченному телу и одновременно к холодной поверхности стойки.
— Джон... — выдохнула я, чувствуя, как его дыхание обжигает мое ухо.
— Тш-ш-ш, — Мужской голос прозвучал хрипло и почти неузнаваемо. — Доверяешь? — Я кивнула, не в силах произнести ни слова.
Он медленно стянул с меня джинсы вместе с бельем, и я осталась полностью обнаженной перед ним. Его пальцы скользнули между моих ног, и я закусила губу, чтобы не закричать от этого прикосновения.
— Мокрая, — Прошептал он, и в его голосе звучало что-то дикое и первобытное.
Я не успела ответить — его пальцы вошли в меня, и внутри все сжалось от полноты ощущений. Глубина. Давление. Этот чертовски точный ритм, который он задавал, зная мое тело лучше, чем я сама. Я вцепилась в край стойки, чувствуя, как дерево впивается в ладони, но боль только обостряла наслаждение.
— Джонни... — Каждое движение его пальцев заставляло мое тело выгибаться навстречу ему, а внизу живота закручивалась тугая спираль удовольствия.
— Я знаю, — Он добавил еще один палец, и я вскрикнула, хватаясь одной рукой за край стойки, а второй сжимая ворот его расстегнутой рубашки.
— Вот так, — Его голос был хриплым. — Расслабься.
Но я не могла расслабиться. Каждое его движение, каждое касание — все было слишком интенсивно, слишком остро. Я уже балансировала на грани, когда он вдруг остановился, убрал пальцы, и я застонала от пустоты, которая образовалась внутри.
— Нет... — Выдохнула я умоляюще.
Он развернул меня лицом к себе, и в его глазах полыхало такое пламя желания, что у меня перехватило дыхание. Зрачки расширились, почти полностью закрывая радужку, дыхание сбилось, на лбу выступила испарина.
— Хочешь? — Спросил он, но прозвучало это скорее как убеждение.
— Да.
Он вошел в меня одним резким, глубоким движением, и мы оба застонали в унисон — он от того, как туго я его обхватила, я от того, как он заполнил меня до предела, до самого основания. На одну бесконечную секунду время остановилось: его лоб, прижатый к моему, его тяжелое дыхание, наши переплетенные пальцы, и я просто чувствовала — его, нас, этот момент, эту идеальную, выверенную вселенной синхронность.
А потом он начал двигаться. Медленно сначала, мучительно медленно, давая мне привыкнуть к его размерам, к полноте ощущений. Но очень скоро ритм ускорился, стал глубже, отчаяннее. Его руки сжимали мои бедра, его губы блуждали по моей шее, а я вцепилась в его плечи, боясь, что если отпущу, то просто рассыплюсь на атомы.
— Ты так прекрасна, — Прошептал он мне в губы. — Так чертовски идеальна. И ты, черт возьми, даже не представляешь, что ты со мной делаешь.
Я не была идеальной. Я знала это. Но в его объятиях, под его телом, в этом безумном моменте я чувствовала себя именно такой. Он ускорился еще сильнее, и я почувствовала, как напряжение внутри нарастает до критической точки, до пика, за которым только пустота и свет.
— Я... Джонни... я сейчас...
— Я знаю, — Его голос звучал хрипло, сдавленно.
И меня накрыло. Внезапно, как волна цунами, как удар молнии, как взрыв сверхновой. Напряжение рвануло изнутри, разрывая на части, выгибая спину дугой и вырывая из горла его имя — громко, отчаянно, не стесняясь. Волна за волной накатывали, и каждая следующая была сильнее предыдущей.
Он не остановился, продолжая двигаться во мне, пока собственное удовольствие не накрыло и его — с тихим, почти жалобным стоном, с дрожью в руках, с последним глубоким толчком, который отозвался во мне остаточным эхом наслаждения. Мы замерли так на несколько минут, тяжело дыша, приходя в себя. Его лоб все еще был прижат к моему, и я чувствовала, как капли пота попадают на мою кожу.
— Ну что, — Наконец сказал он, отстраняясь. — Теперь ты официально совратила меня в своем же баре. Прямо на рабочем месте. Гордишься?
Я рассмеялась — сначала тихо, потом громче, запрокидывая голову. Но вдруг смех перешел во всхлипы, и я почувствовала, как по щекам текут слезы — горячие, соленые, неконтролируемые.
— Эй... — Он тут же встревожился, осторожно коснулся моего мокрого лица. — Эмили? Что случилось? Я сделал что-то не так?
— Нет, — Я замотала головой, пытаясь улыбнуться сквозь слезы. — Нет, все так. Все идеально. Я просто... — Я закрыла глаза, чувствуя, как он вытирает мои слезы большими пальцами. — Я так боялась, что ты пожалеешь. Что поймешь, игра не стоит свеч.
— Слушай меня, — его голос стал жестким и требовательным. — Посмотри на меня. Открой глаза и посмотри на меня. — Я подчинилась. В его взгляде не было ни тени сомнения — только стальная решимость и нежность, от которой сердце сжималось. — Единственное, о чем я жалею в этой жизни, — Произнес он медленно, четко, будто вбивая каждое слово в мое сознание, — это то, что мы потеряли этот месяц.
Я обняла его, прижавшись к груди. Его сердце билось ровно и громко. И в этот момент, среди пустого бара, с моей рубашкой на полу и его губами в моих волосах, это были единственные слова, которые имели значение.
POV Джонни
Двигатель моего автомобиля урчал тихо, почти приглушенно, словно боялся разбудить Эмили, которая, свернувшись калачиком на пассажирском сиденье, наконец-то сдалась усталости после всего, что мы пережили этим вечером. Ее дыхание было ровным и глубоким, губы слегка приоткрыты, а длинные ресницы, еще влажные от недавних слез — то ли смеха, то ли страсти, то ли облегчения, — отбрасывали изящные тени на высокие скулы в мерцающем свете уличных фонарей, проникающем через лобовое стекло.
Я не мог отвести от нее взгляд.
Всего час назад она была жидким огнем в моих руках — смеялась, кусала мне губу, когда я специально медлил, входя в нее, царапала спину ногтями, когда волны удовольствия накрывали ее с головой, выкрикивала мое имя так, будто это было единственное слово, которое она знала. А теперь — вот она, такая хрупкая, такая настоящая, доверчиво прижавшаяся щекой к прохладному стеклу автомобиля.
Как ты можешь быть и такой, и такой одновременно? Как в одном теле может уживаться столько страсти и столько нежности, столько силы и столько уязвимости?
Я прикусил незажженную сигарету — просто чтобы занять рот чем-то, кроме глупых, сентиментальных слов, которые так и норовили сорваться с языка. В салоне пахло дождем, ее духами и нами — этим сладковатым, густым запахом кожи, смешанной с потом и тем, что осталось от нашего безумия в баре. Я сжал руль, все еще чувствуя ее тепло на своих пальцах, ее вкус на губах, ее стоны в ушах.
Сейчас, глядя на спящую Эмили, я испытывал нечто совершенно новое для себя. Не взрыв страсти, не эйфорию первой влюбленности, не то головокружение, которое обычно сопровождает начало отношений. Это было что-то гораздо более глубокое. Будто в самой глубине груди, там, где, говорят, живет душа, развязался тугой узел, который я даже не замечал все эти годы. Она стояла передо мной в баре — вся дрожащая, с глазами, полными страха и одновременно такого отчаянного желания верить мне. И я не мог больше ждать ни секунды.
Когда я притянул ее к себе, и ее тело прижалось к моему — такое теплое, такое податливое, — я понял, что пропал окончательно и бесповоротно. Ее губы были мягкими, но в поцелуе чувствовалась та же дикая, первобытная ярость, что клокотала во мне все эти тридцать три дня разлуки.
Я вспомнил, как она дрожала подо мной, как ее ноги обвились вокруг моих бедер, как впервые этим вечером она прошептала мое имя не голосом, а вздохом — так, будто боялась, что кто-то услышит. «Ты боишься, что тебя осудят даже за удовольствие?» — эта мысль обожгла меня тогда, вызвав приступ такой ярости, что захотелось разбить что-нибудь. Захотелось найти того ублюдка, который сделал с ней это, который внушил ей, что она должна стыдиться своих желаний, и показать ему, как на самом деле должна стонать от удовольствия любимая женщина.
Месяц. Тридцать три дня. Тридцать три ночи, когда я просыпался с ее именем на губах и пустой кроватью рядом. И все из-за какой-то херни — из-за страха, что она не справится, что я ее сломаю. А она... она только что сломала меня. Разорвала на куски там, на этой чертовой стойке, когда кричала мое имя, цепляясь за меня, как за последнюю нитку в падающем мире. И этот новый я, собранный ее руками, был лучше, чем оригинал.
Машина мягко покачивалась на поворотах, и Эмили во сне пошевелилась, ее пальцы сжали мою куртку, которую я накинул на нее вместо одеяла. «Ты даже во сне цепляешься за меня», — пронеслось в моей голове, и я не сдержал улыбки, теплой и какой-то по-дурацки счастливой.
— Ммм... Джонни? — ее голос, хриплый от сна, выдернул меня из мыслей.
— Я здесь. — Тихо ответил я, касаясь ее щеки.
— Мы уже приехали?
— Почти. — Она потянулась, и куртка сползла с ее плеч, обнажив следы моих поцелуев на шее.
— Ты что, всю дорогу пялился на меня? — она прищурилась, но в уголках ее губ дрожала улыбка.
— Ага, — Признался я без тени смущения. — Не мог оторваться. — Она рассмеялась, тихо, хрипло, но этот звук заполнил салон, как музыка.
Я припарковался у дома, но не выключал двигатель — просто смотрел, как она копается в сумочке, как ее брови сдвигаются, когда она не находит телефон, как она живет.
— Что? — Она поймала мой взгляд.
— Ничего. Просто... Ты дорога мне. Ты это знаешь? — Она замерла. А потом, неожиданно, расплакалась. Очень тихо, почти беззвучно.
— Эмили?
— Прости. Я... — Она вытерла лицо рукавом. — Я не знаю, что со мной...Столько эмоций за один вечер.
— Все хорошо, — Я притянул ее к себе, обнимая. — Ты просто устала. Пойдем, — Я открыл дверь и протянул ей руку.
— Куда?
— Домой. — Она взяла мою ладонь, и ее пальцы вплелись в мои.
— Ты думаешь, — Прошептала Эмили, — о том, что мы только что натворили? — слегка хриплый голос, от которого по спине пробежали мурашки.
— Если ты имеешь в виду секс на барной стойке, то да, я об этом думаю. И планирую думать еще долго.
— Я серьезно, Джонни, — Она остановилась, глядя на меня снизу вверх. Я вздохнул, притянул ее к себе за талию.
— Мы сделали то, что должны были сделать месяц назад, — Сказал я, глядя прямо в ее глаза. — И я не жалею ни о чем. Ты слышишь? Ни о чем. — И я на самом деле считал так.
***
Тишина. Только тиканье старых часов на кухне и ее ровное дыхание рядом. Я лежал на спине, уставившись в потолок, чувствуя, как ее голова тяжело покоится на моей груди. Она уснула почти сразу — после душа, после чая, после того, как я трижды проверил, закрыта ли входная дверь на все замки. Она сказала бы, что я параноик, если бы не спала. Но я не параноик. Я просто знаю, как быстро мир может вломиться в твою жизнь с кувалдой в руках. Я осторожно провел пальцами по ее плечу — теплому, гладкому, настоящему. Она вздохнула во сне, прижалась ближе. И это было чудом. «И какого дьявола я ждал тридцать три дня?» — промелькнуло в сознании прежде, чем я уснул.
На следующее утро я стоял у плиты, пытаясь понять, как черт возьми работает эта сковорода, когда услышал шаги.
— Ты готовишь? — ее голос звучал так, будто она увидела что-то из ряда вон выходящее. Я обернулся. Она стояла в дверях, в моей футболке, слишком большой, сползающей с одного плеча, с растрепанными волосами и следами подушки на щеке. Она прекрасна...
— Я пытаюсь, — сказал я, указывая на яичницу, которая больше напоминала уголь. Она фыркнула, подошла ближе, заглянула в сковороду.
— Это... амбициозно.
— Спасибо.
— Ты вообще умеешь готовить?
— Я умею разогревать. — Она рассмеялась, выхватила лопатку у меня из рук.
— Двинься, Депп.
— О, теперь ты главная?
—Абсолютно. — Я отступил, прислонился к стойке, наблюдая, как она ловко переворачивает яйца.
— Ты делаешь это слишком серьезно.
— Потому что это ритуал.
— Яичница?
— Идеальная яичница. — Я ухмыльнулся.
— А если я скажу, что люблю, когда желток жидкий? — Она повернулась, подняла бровь.
— Тогда ты варвар. — Я засмеялся, подошел сзади, обнял ее за талию.
— Но ты же пьешь ром с колой. — Она закатила глаза, но не отстранилась.
— Ладно, варвар. Накрывай на стол. — Я поцеловал ее в шею.
— Есть, капитан.
POV Эмили
Я стояла перед зеркалом в своей квартире, нервно поправляя прядь волос. В руках — небольшая коробка, аккуратно перевязанная темно-синей лентой. Внутри лежал медиатор из белого золота с гравировкой якоря и цитатой из моего бара: «No perfect stories served here», которая занимала сразу две стороны. Глупый, может быть, подарок, но я решила, что он отлично вписывается в концепцию...эм...нас. «Он же не будет им пользоваться», — усмехнулась я сама себе. Но дело было не в этом. Дело было в символе. В том, что якорь — это что-то прочное, надежное. Как он. Телефон в кармане джинсов завибрировал.
Любитель виски:
«Ты где? Я уже в баре.»
Я закусила губу, быстро ответив:
«Скоро буду»
Последний взгляд в зеркало. Свободные джинсы, короткая футболка, волосы слегка растрепаны — нарочно. Я не хотела выглядеть так, будто слишком старалась. Хотя, конечно, старалась.
Бар встретил меня привычным гулом голосов и звоном бокалов. Джонни сидел за дальним столиком у окна, его профиль четко вырисовывался в мягком свете ламп. Он что-то писал в блокноте, время от времени откидывая длинные волосы назад. Я подошла, поставила коробку перед ним на стол.
— Это что? — он поднял бровь, отложив ручку.
— Открывай и узнаешь.
Он развязал ленту, поднял крышку. Медиатор блеснул в свете лампы.
— Якорь, — он ухмыльнулся. — Тонко.
— Ну, это же наш талисман, — я вытащила его подарок с концерта в знак того, что теперь мы оба связаны этим символом. Я села напротив, стараясь говорить как можно небрежнее. Он рассмеялся, но в его глазах мелькнуло что-то теплое.
— Спасибо, — он продолжал рассматривать подарок, вчитываясь в гравировку. В баре играла какая-то джазовая композиция, томная и медленная.
— Эмили, — он наконец нарушил тишину. — Я бы хотел...
— Я знаю, — я перебила его. — И я готова. — Депп приподнял бровь и улыбнулся. — Я готова сыграть вслепую!
Джонни замер на секунду, его пальцы сомкнулись вокруг медиатора. Затем он медленно поднял взгляд, и в его глазах вспыхнул тот самый огонь — острый, насмешливый, знакомый до боли.
— Сыграть вслепую? — он растянул слова, нарочито медленно. — О, это смело. — Я скрестила руки на груди, чувствуя, как тепло разливается по щекам. — Эми, я тоже хочу...сыграть вслепую.
Иногда жизнь — это не громкие признания и не идеальные моменты.
Иногда это просто утро с кофе, которое он варит слишком крепким.
Иногда это его смех, когда я пытаюсь подпевать его песням и фальшивлю.
Иногда это его рука, которая находит мою в темноте, когда мне снится кошмар.
Мы не идеальны.
Но мы вместе.
Теперь вместе.
POV Джонни
Иногда жизнь — это не триумфы на сцене и не вспышки камер.
Иногда это ее смех, когда я рассказываю дурацкие шутки, которые никто, кроме нее, не находит смешными.
Иногда это ее пальцы, вцепляющиеся в мою рубашку во сне, будто даже бессознательно она боится, что я исчезну.
Иногда это утро, когда я просыпаюсь первым и просто смотрю, как она спит.
— Ну что, бармен!
— Значит, вместе? — Эмили улыбнулась.
— Вместе. И к черту правила! — я поднял бокал в воздух.
— К черту! — подхватила она.
Мы выпили, и в этот момент я понял — где-то между бутылкой рома на пляже и невероятной бессовестной любовью прямо на барной стойке мы нашли то, что искали. Не идеальную историю. Не сказку. Просто нас. И что бы ни случилось дальше, оно того стоит.
———————————————————
Ну вот и подошла к завершению эта небольшая история. Я надеюсь, вы не разочарованы временем потраченным на чтение этой работы. Буду рада любой критике, любым отзывам, замечаниям, вообщем, чему бы то ни было!
Благодарю Вас!