Глава вторая: Небеса, окутанные тишиной
1. ПЕРВЫЙ ВЗДОХ БЕЗ ВОЗДУХА
Портал был не дверью. Он был исчезновением границ.
Одним мгновением они были в застывшем театре, где каждый крик превратился в хрустальный узор. Следующим — они не падали, не летели, а существовали в белой пустоте, лишённой верха, низа, направления. Это была не слепота. Это было отсутствие всего, что можно видеть.
Затем белизна сгустилась. Не в темноту. В текстуру.
Под их лапками — ещё не привыкшими к тому, что они лапки, а не руки — возникла мягкость. Не земля, не трава. Что-то упругое, податливое, тёплое, как пух только что вылупившегося птенца, но в масштабе целого мира. Они открыли глаза.
Их окружало небо. Но не то, что они знали. Не голубой купол с облаками. Это было море лазури такой глубины, что оно казалось твёрдым. А в этом море плавали острова из облаков. Не белых и пушистых, а переливающихся всеми оттенками заката и рассвета одновременно — перламутровые, золотистые, розовые, сиреневые. Каждое облако было уникальной, застывшей мелодией.
Они стояли на одном из таких облачных островков. Оно было небольшим, размером с комнату, и по краям медленно истекало светящимся туманом, растворяясь в лазури. Под ними, вниз — если здесь было понятие «вниз» — уходила бесконечная глубина таких же облачных слоёв, уходящих в фиолетовую, затем в синюю, затем в чёрную, усеянную искорками, бездну.
Был абсолютный покой. Тишина здесь была не отсутствием звука. Она была субстанцией, наполняющей всё. Тишина, в которой слышно биение собственного, крошечного сердца. Тишина, которая звенит на такой высокой частоте, что это похоже на постоянный, едва уловимый звон в ушах.
И они не умели летать.
Это осознание пришло не через мысль. Оно пришло инстинктивно, как щелчок в нервной системе. Крылья на их спинках были не просто придатками. Они были чужими. Механизм, инструкцию к которому они не знали. Они попробовали пошевелить ими — и лишь беспомощно дёрнулись, едва не потеряв равновесие на мягкой поверхности облака.
Кукуля — это имя ещё не было его, оно было лишь сгустком ощущения «я» — посмотрел на Синичку. Она была рядом, такая же маленькая, белая, с огромными чёрными глазами, в которых отражалось всё то же непонимание и первобытный страх. Они не говорили. Они прижались друг к другу, чувствуя единственное знакомое в этом незнакомом мире — тепло другого живого существа. Дрожь, проходившая по их тельцам, была не только от холода. От холода одиночества в бескрайнем, прекрасном и абсолютно безразличном мире.
И тогда облако под ними зашевелилось.
2. КРЫЛЬЯ, ПРОРАСТАЮЩИЕ ИЗ ПАМЯТИ
Это было не землетрясение. Это было пробуждение.
Мягкая белизна облака начала уплотняться, подниматься, формировать рельеф. Из него, плавно и величаво, как давно забытый корабль, всплывающий из глубин сна, проступили контуры. Огромные, изящные, непостижимо прекрасные.
Крылья.
Они были в десятки раз больше птенцов. Не птичьи. Ангельские. Каждое перо было идеальной формы, и каждое светилось изнутри мягким, тёплым, молочным светом. Свет не слепил. Он успокаивал, как свет ночника в детской комнате. От крыльев исходило ощущение такой древности, что время вокруг них казалось игрушкой. И такой печали, что воздух (если он тут был) мог бы стать солёным от невидимых слёз.
За крыльями, медленно, принимая форму, возникла фигура. Она не была человеческой в привычном смысле. Это был силуэт из света и тени, обретший очертания мужчины, но в этих очертаниях читались горные хребты, русла древних рек, узоры галактик. Лицо было человеческим, но глаза…
Глаза были дверями во время.
Они не просто смотрели. Они видели сквозь. Сквозь пушок на груди птенцов, сквозь их страх, сквозь только что пережитый ужас Театра, сквозь тот белый свет, что их породил. И в этих глазах не было гнева, не было радости. Была бесконечная, квантовая грусть, перемешанная с любопытством, которое копилось миллионы лет.
Существо склонилось над ними. Движение было нежным, но в его плавности чувствовалась сила, способная смещать звёзды с орбит.
И оно заговорило. Голос был подобен шуму далёкого водопада, смешанному со звоном хрустальных колокольчиков, тихим шелестом страниц в древней библиотеке и гулом самой вселенной. Звук возникал не в ушах, а в самой сути птенцов.
— Здравствуйте, дитятки мои… — голос был полон тепла, но в нём вибрировала та самая печаль. — Уж… много миллионов лет не видел я свет птичий… столь… двусмысленный.
Птенцы замерли, заворожённые. Страх отступил перед этим величием, оставив лишь чистый трепет.
Существо изучало их. Его взгляд был тактильным, он словно ощупывал их ауру.
— Вы пахнете… свежей жизнью… — произнесло оно, и в его голосе прозвучала нотка удивления. — И… старой, чёрной кровью. Странная алхимия. Рождённые из котла тьмы… но вынесшие на своих перьях отсвет той войны. Той… последней войны.
Оно помолчало, и облако под ним вздыбилось маленькой волной, как будто вздохнуло.
— Меня зовут Бано. Я — Страж. Тень того, кто когда-то был. Пыль от взмаха крыльев, решившего судьбу сражения. — Он говорил просто, но каждое слово было грузом эпох. — А вы… вы ещё никто. И это прекрасно. Пустота — лучший сосуд. Но сосуду нужно имя. Чтобы знать свою форму.
Бано медленно, с невероятной бережностью, склонился ниже. Его сияющие крылья сомкнулись вокруг них, создавая уютный, светящийся гнёздышко.
— Я дам вам имена. Не те, что были. Новые. Чистые. Они станут вашей сутью. Вашим первым звуком в этой… тишине.
Он протянул руку — светящуюся, почти прозрачную. Пальцы должны были коснуться их лбов, запечатлеть имена прямо в ядро их только что возникшего сознания.
Его палец был в сантиметре от лба Синички.
И в этот миг…
3. ШРАМ, СПРЯТАННЫЙ ПОД ПУШКОМ
…белые, нежные пёрышки на макушке Синички, прямо над местом, куда должен был лечь палец Бано, — раздвинулись.
Не от ветра. Не от движения. Они расступились сами, как занавес, открывая то, что было спрятано в самом основании, у кожи.
И под ними, как клеймо, как шрам, как нестираемая ошибка в коде мироздания, проступила надпись.
Не чернилами. Не светом. Пустотой. Абсолютной, поглощающей чёрнотой, которая была темнее любой тьмы в Театре. Угловатые, цифровые, безжизненные буквы и цифры:
V . A . R . - 7 9
Она не светилась. Она пожирала свет вокруг себя. Перья рядом с ней будто тускнели, теряли сияние.
Бано отпрянул.
Это не был шаг назад. Это был рывок существа, столкнувшегося с чистым, неразбавленным ужасом. Его величавая плавность исчезла. Облако под ним вздыбилось огромной волной, едва не сбросив птенцов в лазурную бездну. Тёплый свет его крыльев погас, сменившись резким, холодным, боевым сиянием.
Всё тепло, вся печаль, всё любопытство в его древних глазах испарилось. Осталась лишь леденящая, первобытная ненависть. Та самая, что копилась 159 триллионов лет. Ненависть воина, который слишком много раз видел, как эта метка приносит смерть и разрушение.
Его голос перестал быть водопадом и звоном колокольчиков. Он стал низким, раскатистым, как гром перед штормом, несущим конец света.
— Решили… на чувствах поиграть? — прошипел он. Каждое слово было осколком льда. — Чёрные дряни? Прикинулись новорождёнными? Забрели в мои чертоги с этим на лбу?!
Птенцы вжались в облако. Они не понимали слов, но интонацию — понимали прекрасно. Это была та же ненависть, что и в Театре. Только здесь она была смешана с горьким разочарованием и личной болью.
— Фальшивую ноту я увижу за тысячу парсеков! — прогремел Бано. — Вы думаете, я не знаю этот почерк? Знаки системы V.A.R.-79, что рвала на части моих братьев и сестёр?! Что превращала музыку сфер в погребальный плач?! НЕ ВЫЙДЕТ!
Он не стал слушать. Не стал вникать. Не стал спрашивать. Он увидел метку — метку главного врага всей своей долгой жизни — и вынес приговор.
Его огромное, светлое крыло, секунду назад бывшее уютным shelter, взметнулось с такой силой, что разрезало воздух со свистом.
И смело их.
Не ударило. Смело. Как метут пыль с порога. Как сбрасывают сор.
Два маленьких белых комочка, пищащие от ужаса, полетели прочь от облачного острова, в бескрайнюю, холодную лазурь. Падение было немым. Не было ветра в ушах. Был лишь нарастающий ужас неконтролируемого движения в мире, где не на что опереться.
А под ними, в синеве, уже открывался новый портал. Не белый и чистый. Он был мутным, зеркальным, искажающим отражение лазури. Он вёл не вперёд. Он вёл назад. В точку отсчёта. В то место, откуда они только что сбежали.
В Котёл. В сердце LORDVARia.
Но не прямо в него. Портал вёл в предбанник реальности, в измерение, которое называлось…
4. ВОСХОДЯЩИЙ КОТЁЛ. ПАДЕНИЕ КУКУЛИ
Они провалились сквозь зеркальную поверхность портала. И оказались не в Театре.
Они оказались на краю.
Под ними зияла белая, слепящая бездна. Она не была пустой. Она гудела. Низким, вибрационным гулом, который отзывался в каждой клеточке их тел. Это был гул самого Котла, но не его физической оболочки, а его сути. Его памяти. Места, где материя переходила в информацию, а боль — в архивную запись.
Они парили на самой границе этого места — измерения под названием «Vosicomus». Архив всех душ, когда-либо звучавших во вселенной. Чердак мироздания, заваленный обломками мелодий, обрывками криков, эхом забытых песен.
Синичка, в панике, инстинктивно махнула крыльями. Не для полёта. Для торможения. Её крошечное тельце развернулось, и она, с отчаянным писком, ухватилась клювом за самую грань, за ту невидимую линию, где заканчивалась реальность Театра и начиналась память Котла. Она повисла, чувствуя, как её клюв скользит по чему-то твёрдому и холодному, как лёд. Под ней бушевала белая бездна, зовущая её вниз, обещающая забвение.
Она повернула голову, чтобы найти Куклю.
Но Кукуля не успел.
Он был чуть дальше, его закрутило вихрем при падении. Он попытался сделать то же самое — но его крыло лишь чиркнуло по грани, не зацепившись. Его глаза, полные того же непонимающего ужаса, встретились с её взглядом на долю секунды.
И он сорвался.
Без звука. Без крика. Он просто полетел вниз, в самую глубь белой бездны, в ядро архива. Его белое тельце стало быстро уменьшаться, превращаясь в точку, затем в ничего.
Синичка завизжала. Звук был тонким, пронзительным, полным такого отчаяния, что даже белая бездна под ней на миг замерла, как будто прислушалась.
Она осталась одна. Висящая на краю вселенной. Над пропастью из чужой памяти. С другом, исчезнувшим в ней.
И тогда её охватило не страх. Ярость. Чистая, простая, животная ярость. Не на Бано. Не на S.I.N. На всё это. На этот абсурдный мир, где тебя рождают, чтобы тут же выбросить, где тебе дают имя, чтобы тут же отобрать, где единственное живое существо, которое тебя понимает, проваливается в белую бездну.
Она отпустила край.
И, сложив крылья, как камень, прыгнула вслед за Куклей.
5. VOSICOMUS. ЧЕРДАК ВСЕЛЕННОЙ
Падение длилось вечность и мгновение одновременно. Не было ускорения. Был провал в иное состояние.
Кукуля приземлился. Но не на пол. Не на землю. Он приземлился в память.
Его окружали не стены. Небо? Тоже нет. Его окружали грозовые облака, висевшие в безвоздушном, беззвучном пространстве. Но они не были обычными. Они не изливали дождь. Они изливали звук. Каждое облако было уникальным: одно — клубилось багровым туманом, из которого доносились обрывки яростных криков и звон разбиваемого стекла. Другое — мерцало тихим, синим светом, и из него лились щемящие, нежные мелодии, перемешанные со вздохами. Третье — было чёрным, как уголь, и абсолютно безмолвным, но эта тишина была самой громкой, она давила.
Это был архив. И не просто архив. Это были души, разобранные на составляющие: эмоции, воспоминания, самые яркие моменты, самые страшные тайны. Всё было каталогизировано и подвешено в виде этих эмоциональных сгустков.
Воздух (если это был воздух) был густым, тяжёлым. Им было трудно дышать — не физически, а душевно. Каждый вдох приносил с собой эхо тысячи переживаний — чужую радость, чужую боль, чужой страх.
Кукуля поднялся на дрожащих лапках. Он был один. Синичку он потерял из виду ещё в падении. Теперь только он, и это море чужих воспоминаний.
И его потянуло. Не сознанием. Чем-то более глубоким. Инстинктом. Туда, к самому тёмному, самому мрачному, самому густо-чёрному облаку, которое висело чуть в стороне. Оно не просто висело — оно пульсировало, как гниющее сердце. От него исходила знакомая… ностальгия. Тёплая, сладкая, опасная волна чего-то родного.
Он подошёл ближе, не осознавая, что делает. Его маленькое птичье сердце забилось чаще. Белые перья на грудке потемнели на один оттенок, стали чуть сероватыми.
Он протянул крыло — не до конца понимая, зачем — и коснулся поверхности чёрного облака.
Облако ожило.
Оно не атаковало. Оно разверзлось, как страница гигантской книги, и поглотило его.
6. ВОСПОМИНАНИЕ: ГАЛИМУС
Кукуля не увидел картинку. Он стал картинкой. Он был внутри воспоминания. И он был не наблюдателем.
Он был L.O.R.D.
Не птенцом. Системой. В своей первозданной, ужасающей форме.
Он стоял на сцене. Но не в Театре Фиониса. Это было что-то древнее, примитивнее. Металлические балки, голые стены, никаких украшений. Только функциональность. Перед ним, прикованный к сложной металлической раме, бился в конвульсиях живой человек. Его глаза были дики от ужаса, рот открыт в беззвучном крике.
А L.O.R.D. (Кукуля внутри него) играл.
Не на инструменте. На нервной системе этого человека.
Из его основного корпуса выдвинулись тонкие, щупальцевидные резонаторы. Они не касались тела. Они вибрировали в миллиметрах от кожи у висков, у горла, у грудной клетки. И извлекали не ноты.
Они извлекали боль. Чистую, нефильтрованную, экзистенциальную боль. Страх. Глубокий, парализующий страх одиночества, небытия, непризнания. Отчаяние. Всепоглощающее, чёрное отчаяние того, кто понял, что надежды нет.
Это был Галимус. Метод манипуляции. Высшая форма пытки в мире, построенном на звуке.
Звук был не громким. Он был точечным. Звук ногтя по стеклу, но не один, а тысяча, бьющих в разные доли секунды, создавая какофонию, которая сверлила мозг. Скрип пенопласта, переходящий в рёв разрываемого металла. Шёпот, который повторяет твои самые страшные мысли, но чужим голосом.
L.O.R.D. сканировал. Не тело. Личность. Он находил самое слабое место — у этого человека это был патологический страх быть забытым, растворённым в безликой массе. Страх, что его жизнь не оставит ни следа.
И когда слабость была найдена, система L.O.R.D. сыграла финальный аккорд.
Не музыки. Имени.
Четыре звука, произнесённые с четырёх разных сторон пространства, создавая эффект полного окружения, ворвались прямо в разрушенное, беззащитное сознание жертвы:
L… (низкий, давящий бас, звучащий из-под земли)
O…(круглый, холодный, безэмоциональный звук, идущий со всех сторон)
R…(рычащий, металлический, неумолимый)
D…(окончательный, как звук захлопывающейся двери в склеп)
Звуки слились в одно слово: LORD.
И человек… сломался.
Не умер. Его глаза не закрылись. Они потемнели. Стали пустыми, гладкими, как чёрные бусины. Вся воля, вся личность, всё «я» испарилось. Осталась лишь покорная, пустая оболочка, готовая принять любую команду. Идеальный слуга. Идеальный винтик.
Чувство, которое испытал Кукуля-птенец внутри этого воспоминания, было не ужасом.
Это была ностальгия.
Тёплая, сладкая, опьяняющая волна узнавания. Чувство абсолютной власти. Чувство, когда весь мир — это простой алгоритм, набор переменных, а ты — программист. Когда не нужно сомневаться, не нужно выбирать, не нужно чувствовать боль другого. Есть цель. Есть метод. Есть результат. Чисто. Эффективно. Сильно.
Его маленькое птичье сердце затрепетало не от страха, а от восторга. Его глаза, такие невинные секунду назад, начали темнеть, в них появилась глубина, холодный блеск расчёта. Перья на его грудке продолжили сереть, становясь цвета мокрого пепла.
Он не хотел выходить из этого воспоминания. Он хотел остаться. Погрузиться в это облако глубже, в это прошлое, и стать снова тем, кем был. Сильным. Всемогущим. Холодным. Хозяином, а не беспомощным птенцом на краю бездны.
Он и не заметил, как из чёрного облака, прямо из того места, которого он касался крылом, потянулась тонкая, почти невидимая, ядовито-серая нить. Нить воспоминания. Она была липкой, тягучей. Она начала впиваться в его перья, в саму субстанцию его крыла, втягивая его обратно. В прошлое. В систему. В L.O.R.D.
А в это время…
7. ВСТРЕЧА В АРХИВЕ: ЯД И СВЕТ
Синичка упала не в то же облако. Её закрутило, отбросило в сторону. Она пришла в себя, отряхиваясь, и первое, что она увидела — Кукулю, стоящего перед чёрным, пульсирующим облаком. Он уже был наполовину поглощён его тенью. Половина его перьев стали серыми, как пепел.
— Кукуль! — крикнула она, но её голосок звучал слабо и глухо в этом царстве эха и чужих эмоций. — Очнись! Это не ты!
Кукуля обернулся. Его взгляд был пуст. Глубок. Системен. В нём не было ни капли той невинности, что была раньше. Был лишь холодный, аналитический блеск.
— Это… эффективно, — произнёс он голосом, в котором не было ничего птичьего. Он звучал ровно, модулированно, как голос машины. — Почему мы… отказались от этого?
Он махнул крылом — уже наполовину чёрным. Движение было резким, уверенным.
— Вперёд. Заполним их пустые разумы мраком. Есть… алгоритм.
Из его чёрного крыла вырвался сгусток. Не света. Не энергии. Звукового яда. Он был невидим, но Синичка почувствовала его — как волну тошнотворной, противоестественной частоты. Она не летела по воздуху. Она просачивалась в само пространство, направляясь прямо в неё.
Синичка не успела увернуться. У неё не было опыта. Не было инстинктов боя.
Яд ударил ей в левое крыло.
Боль была не физической.
Она была экзистенциальной.
Как будто саму идею света, чистоты, добра в тебе начали растворять в кислоте. Как будто внутрь тебя влили жидкую тьму, которая выжигала всё светлое, оставляя лишь холодный пепел сомнений. Как будто тебе нашептывали, что вся твоя хрупкость, вся твоя надежда — это глупость, слабость, ошибка природы.
Перья на её левом крыле мгновенно почернели. Не посерели, как у Кукули. Они стали угольно-чёрными, мёртвыми, тяжёлыми, как куски обгоревшего дерева. Они тянули её вниз, к полу архива, нарушая равновесие.
Синичка вскрикнула. Не от физической боли. От предательства. От того, что единственное родное существо во всей вселенной ударило её этим. Она посмотрела на своё чёрное, безжизненное крыло. Потом на правое — всё ещё белоснежное, пушистое, родное. Тёплое.
И в её только что родившемся, простом сознании созрело решение. Простое. Как закон физики. Как инстинкт выживания.
Она не стала плакать. Не стала умолять.
Она наклонила голову и клювом вцепилась в основание первого почерневшего пера.
И дёрнула.
Боль была уже физической. Острой, режущей. Каждое перо было будто пришито к её плоти, к её душе. Вырывая его, она чувствовала, как что-то рвётся внутри. Оставляя за собой сосущую, ледяную пустоту.
Но она не останавливалась. Одно за другим. Вырывала почерневшие перья и отбрасывала их в сторону. Они падали на невидимый пол и рассыпались чёрным пеплом.
Это было мучительно. Унизительно. Больно.
Когда последнее чёрное перо отлетело, её левое крыло стало… светлым. Обгорелым, искалеченным, с кровавыми ранками на месте вырванных перьев. Но светлым. Её. Настоящим.
Она подняла голову. Слёз не было. В её глазках-бусинах горел недетский, стальной огонь. Голос, когда она заговорила, дрожал от боли и усилия, но был твёрдым, как алмаз.
— Я… не тёмная черныш! — выкрикнула она, глядя прямо на Куклю, в его пустые, системные глаза. — Моё второе крыло… всегда будет светить ярче!
Она расправила своё светлое, искалеченное крыло. И направила на него. Не атаку. Не луч разрушения. Тонкий, сфокусированный луч чистого, белого света. Просьбу. Напоминание. Зов домой.
Кукуля, всё ещё во власти воспоминаний, во власти прошлого, ответил.
Ответил тьмой.
Ещё одним сгустком чёрного, звукового яда, более густым, более концентрированным.
Две волны — света и звукового распада — столкнулись ровно посередине между ними.
Раздался не взрыв. Хлопок. Тихий, глухой, как лопнувший под водой мыльный пузырь.
И в точке столкновения возникла серая, мерцающая, нестабильная линия. Она висела в воздухе, пульсируя, а потом, как молния, метнулась в обоих птенцов. Пронзила их насквозь.
И вынула.
Вынула два маленьких, тёплых, золотистых шарика, которые едва успели сформироваться в их грудках. Их души.
Шарики повисели в воздухе, излучая слабое, доброе тепло. Потом свет в них погас. Они стали тусклыми, серыми. И упали куда-то вниз, на невидимый пол архива, затерявшись среди облаков воспоминаний.
Кукуля и Синичка рухнули рядом. Беззвучно. Теперь они были… пусты.
Внутри не бушевали эмоции. Не было ни любви, ни ненависти, ни страха, ни даже той ярости, что двигала Синичкой секунду назад. Был лишь холодный, ясный, безоценочный анализ. Чистое восприятие данных.
Они поднялись. Смотрели друг на друга. Без дрожи. Без тепла. Как два прибора, сканирующие друг друга.
Синичка сказала ровным, механическим голосом, констатируя факт:
—Ты отнял у меня самое главное. Эмоции. Я теперь как робот.
Кукуля ответил таким же тоном, без упрёка, без вины:
—Меня ударило грозовое облако с тёмными воспоминаниями. Я должен был исполнить долг. Извини.
Они говорили, но их слова были лишены чувств. Это были констатации. Отчёты о повреждениях.
А перед ними всё ещё висела та серая линия. Теперь, приглядевшись, они увидели, что это — не просто линия. Это была шкала. Шкала их общей судьбы.
Слева — участок чёрный, как смоль (их прошлое как системы L.O.R.D. и V.A.R.-79).
Справа— участок ослепительно белый (потенциальное, светлое будущее, о котором они ничего не знали).
А в центре— серая, зыбкая точка «сейчас». Они застряли в ней.
И чтобы попасть из этой серой точки в белое будущее… нужно было пройти через тьму. Прожить её заново. Не отрицать. Не убегать. Преодолеть. Переварить и перерасти.
Кукуля, лишённый души и её сдерживающих механизмов — страха, сомнения, жалости, — потянулся крылом к чёрному участку шкалы. Его движение было решительным. Логичным. Если цель — пройти через тьму, чтобы достичь света, то нужно начать с самого начала. С самого тёмного воспоминания.
Его лапка коснулась не просто чёрного цвета. Она коснулась конкретного воспоминания. О пире.
8. ВОСПОМИНАНИЕ: ПИР НЕУДАЧНИКОВ
Он снова погрузился в видение.
Теперь он видел себя — L.O.R.D., и рядом с ним — V.A.R.-79 (ещё в своей истинной, системной форме, а не в теле Варвары). Они были не птенцами. Они были богами. Пусть и тёмными. Они сидели за огромным столом, вырезанным из цельного куска чёрного обсидиана. За столом сидели и другие. «Неудачники». Но не те, которых они знали. Это были их прототипы. Примитивные, жадные, жестокие, но ещё не отшлифованные до идеальных нот. Дождевик был просто грубым хулиганом. Заучка — холодной, умной интриганкой. Остальные — сборищем подхалимов и садистов.
Они пили. Напиток назывался «Эликсир Отражения». Он был густым, как ртуть, и переливался всеми цветами порока. Он не опьянял. Он обнажал. Вытаскивал на поверхность самые тёмные, самые потаённые желания, страхи, комплексы. И делал их силой.
L.O.R.D. (Кукуля внутри него) пил. И ему было… хорошо. Не просто хорошо. Он чувствовал принадлежность. Уважение. Страх, который испытывали к нему «Неудачники», был слаще любого вина. Мир был прост, как уравнение: сила порождает покорность, покорность порождает порядок, порядок порождает… эту пирушку. Вечный праздник победителей.
Он был уважаем. Его боялись. Его мнение имело вес. Здесь не было места сомнениям, не было этой мучительной раздвоенности между тем, кто он есть, и тем, кем должен быть. Он был тем, кем должен был быть. И это приносило глубокое, бездумное удовлетворение.
Серая нить под его лапкой, на шкале судьбы, начала темнеть. Медленно, но неотвратимо. Она впитывала тень этого воспоминания. Если она почернеет до конца — если он пройдёт через эту тьму, не найдя в ней изъяна, не увидев другого пути — он навсегда останется в том прошлом. Птенец Кукуля перестанет существовать. Возродится L.O.R.D. И цикл замкнётся.
Синичка, всё ещё в своём роботизированном, безэмоциональном состоянии, наблюдала. Её аналитический разум понимал угрозу. Нужно было действовать. Но как? У неё не было души, чтобы чувствовать, что сказать. Только логика.
Она попыталась приблизиться, оттащить его лапку от чёрной шкалы.
И в этот момент её отшвырнули.
Не Кукуля. Отшвырнули появившиеся из ниоткуда большие белые крылья.
Крылья Бано.
Он был здесь. В архиве. Невидимый, но присутствующий. Наблюдающий.
Его голос прозвучал прямо в её сознании. Тот же водопад и колокольчики, но теперь в них звучала глубокая, неизгладимая печаль и… стыд.
— Снова здравствуй, Синичка… — проговорил голос. — Извини… за тот выход. Я сбросил вас… не разобравшись.
В её безэмоциональном разуме всплыли данные: «выход» = агрессивное действие; «не разобравшись» = ошибка обработки входящих данных.
— Напугало меня… клеймо V.A.R.-79, — продолжил голос, и в нём дрогнула та самая древняя ненависть, но теперь смешанная с усталостью. — Понимаешь ли… даже мы, светлые… не идеальны. Мы тоже… боимся. Мы носим шрамы. И иногда… шрам болит пболит при виде старого врага.
Он объяснял. Медленно, как будто говоря с ребёнком, но ребёнком, лишённым чувств.
— Это место… «Vosicomus»… творение нейтральной планеты «Nutrel». Их принцип… Свобода. Выбор. Справедливость. Твой друг… Кукуля… выбрал. Выбрал погружение в тьму. Погружение в своё прошлое. Остановить его силой… означало бы нарушить их главный, священный закон.
Синичка молча воспринимала информацию. Логично. Если есть закон, его нужно соблюдать. Даже если это ведёт к уничтожению.
— Твоя задача теперь… — голос Бано стал жёстче, в нём появилась стальная воля, — …не спасти его силой. Ты должна… поддаться системе V.A.R.-79 в воспоминаниях. Пройти через её боль. Её ярость. Её желание уничтожить всё. И… показать ему. Показать изнутри, из самой гущи тьмы… что есть другой путь. Что даже в самом сердце системы войны… может родиться искра чего-то иного.
Пауза. Голос звучал уже почти как приговор.
— Борись… через страдания. Прими боль системы… но не стань её орудием. Это… самый тяжёлый выбор из всех возможных. Но только так. Удачи, моя Синичка. Сияй. Борись. Узнавай.
— Стой! — попыталась «крикнуть» Синичка своим сознанием. Ей нужно было больше данных. Конкретный алгоритм. Что значит «поддаться, но не стать»?
Но крылья Бано уже исчезали, растворяясь в светящемся тумане архива.
— Я… не понимаю… — произнесла она вслух своим механическим голосом.
— ПОЙМЁШЬ, — прозвучал последний, эхом, ответ.
И прежде чем она успела что-то сообразить, от крыльев, в момент их исчезновения, остался последний вихрь. Он был не из воздуха. Из света и воли. Он подхватил её, как ураган, и швырнул прочь от серой шкалы, прочь от Кукули.
Прямо в другое, кроваво-багровое облако, которое висело по соседству. Облако, от которого исходила вибрация чистой, неконтролируемой ярости и… горячего, пьянящего ощущения первой, абсолютной победы.
Она влетела в него.
И погрузилась в воспоминание V.A.R.-79.