Часть 18
Утро следующего дня принесло новые испытания, словно напоминая Адель, что за каждую минуту абсолютного счастья в этом мире приходится платить.
Шайбакова вышла из корпуса, надеясь поймать Вику до завтрака, чтобы просто столкнуться взглядами и подзарядиться той нежностью, которой они обменялись вчера вечером. Но вместо знакомой высокой фигуры она увидела на крыльце Матвея. Он стоял, прислонившись к деревянной опоре, и лениво ковырял носком кроссовка гравий. Его лицо озарила та самая ухмылка, которую Адель ненавидела больше всего — ухмылка человека, который уверен, что держит в руках все козыри.
— Ну что, Шайбакова, — протянул он, не меняя позы. — Всё прячемся? Всё строим из себя примерную девочку?
— О чём ты, Матвей? — холодно спросила Адель, стараясь пройти мимо, но он преградил ей путь.
— О вчерашнем, — он понизил голос, и в нём проскользнули неприятные вязкие нотки. — О вожатской. Ты думала, если закрыться на замок, то мир перестанет существовать? Ваша «железная леди» вчера совсем размякла. Ты бы видела, как вы смотрелись со стороны... такая идиллия. Жаль только, правила лагеря подобные «мутки» не одобряют.
У Адель внутри всё похолодело. Тот самый страх, который Вика учила её подавлять, ледяной змеей скользнул под ребра.
— Кто-то видел? — выдохнула она, чувствуя, как начинают дрожать кончики пальцев.
— Видел. Но не я, — Матвей картинно развел руками. — Твоя подружка Катя вчера заходила к вам, хотела маску вернуть, которую ты брала. Дверь, видимо, захлопнулась не до конца. Она постояла пару минут, посмотрела на ваши обнимашки... и, знаешь, она не в восторге. Катя у нас девушка принципиальная. Или просто завистливая, кто их разберет.
Адель не стала слушать дальше. Она развернулась и почти бегом бросилась обратно в корпус, на второй этаж. В голове пульсировала одна мысль: «Только не Катя». Катя всегда была тихой, рассудительной, и Адель доверяла ей свои мелкие секреты.
В комнате было душно. Катя сидела на своей кровати, перебирая вещи в рюкзаке. Когда Шайбакова вошла, она даже не подняла головы, но её напряженная спина выдавала всё.
— Кать, — тихо позвала Адель, закрывая за собой дверь. — Матвей сказал... это правда?
Катя медленно повернулась. В её глазах не было злобы — скорее, глубокое разочарование и какая-то личная, затаенная обида. Она молча развернула к Адель экран телефона. На фотографии, сделанной через узкую щель приоткрытой двери, были они. В полумраке вожатской, освещенные только светом ночника, Адель и Вика сидели на полу, и Вика крепко прижимала её к себе, уткнувшись носом в волосы. Снимку не хватало резкости, но чувства, которые он передавал, были очевидны.
— Зачем, Кать? — голос Адель сорвался. — Зачем ты это сделала?
— А зачем ты мне врала? — вдруг заговорила Катя, и в её голосе задрожали слезы. — Мы здесь три недели вместе. Я видела, что ты ходишь сама не своя, я пыталась с тобой поговорить, поддержать. А ты... ты выбрала её. Вожатую! Адель, ты хоть понимаешь, что это? Это же неправильно. Она старше, она пользуется своим положением. Я просто зашла вернуть маску, а увидела... это. Мне стало противно, понимаешь? Противно от того, что ты от меня всё скрыла.
— Это не «грязно», Кать. И она меня не использует, — Шайбакова сделала шаг вперед, её нежность сейчас превращалась в стальную решимость, которую она невольно переняла у Вики. — Я её люблю. По-настоящему. И она меня тоже.
— Любит? — Катя горько усмехнулась. — Адель, через два дня мы уедем, и она забудет, как тебя зовут. Ей просто скучно было на смене. А я хотела, чтобы мы в Питере продолжали общаться. Но теперь... Я не знаю, Адель. Я отправила это фото ей. Просто чтобы она знала: не все вокруг идиоты.
— И что ты хочешь этим добиться? — спросила Адель, неожиданно для самой себя успокаиваясь. — Разрушить её карьеру? Выставить меня на посмешище? Если тебе так легче — делай. Но знай: ты сейчас разрушаешь не «неправильные отношения», а человека, который считал тебя другом. Да и тем более, будто ты сама никогда не была в такой же ситуации с вожатой.
Адель подошла к Кате, взяла её телефон. Та даже не сопротивлялась — она выглядела потерянной. Адель посмотрела на фото: на нём они с Викой казались такими беззащитными и счастливыми. Она не стала удалять его — знала, что есть копия. Она просто положила телефон обратно на кровать.
— Я не буду тебя умолять, — твердо сказала Шайбакова. — Хочешь — выкладывай в общий чат. Хочешь — иди к начальнику лагеря. Я больше не собираюсь прятаться по углам и бояться каждого шороха. Я люблю Вику, и если цена этой любви — скандал на весь лагерь, я готова её заплатить.
Она развернулась и вышла из комнаты, оставив Катю в тишине.
В коридоре, у самой лестницы, она столкнулась с Викой. Вожатая была бледной, её янтарные глаза потемнели, а в руке она сжимала телефон. Увидев Адель, она быстро подошла к ней и отвела в нишу за шкафом.
— Катя прислала мне фото, — быстро прошептала Вика. Её голос был ровным, но Адель видела, как дрожит жилка у неё на шее. — Сказала, что «ради твоего же блага» она должна это прекратить. Адель, если это пойдет дальше... меня не просто уволят. Это волчий билет.
Вика смотрела на неё, и в этом взгляде Адель увидела борьбу: «железная» вожатая внутри неё кричала о логике, о карьере, о последствиях, но влюбленная женщина просто хотела защитить свою девочку.
Адель сделала то, чего Вика от неё не ожидала. Она не расплакалась, не начала паниковать. Она просто взяла Вику за обе руки, крепко сжимая её ладони.
— Пусть делает, что хочет, — твердо сказала Шайбакова. — Вик, посмотри на меня. Ты учила меня быть сильной? Так вот, я не боюсь. Нам осталось два дня. Пусть хоть весь мир узнает. Я не дам тебя в обиду, слышишь? Мы скажем, что это просто поддержка, что мне было плохо... или не будем ничего говорить. Но я не отпущу твою руку только потому, что кто-то сделал снимок.
Вика смотрела на неё долгим взглядом. Напряжение в её плечах медленно начало спадать. Она увидела перед собой не ту плаксивую девчонку, которая боялась звонков матери, а человека, готового идти до конца.
— Ты повзрослела за одну ночь, Аделька, — тихо произнесла Вика, и на её губах появилась слабая, но настоящая улыбка. — Моя маленькая, отчаянная Шайбакова.
— Мы справимся, — уверенно ответила Адель, хотя в животе всё еще крутило от страха. — Вместе.
Вика на секунду прижала её руки к своим губам, забыв о предосторожности.
— Вместе, — повторила она.
Они стояли в пустом коридоре, зная, что за дверью комнаты Катя сжимает в руках «оружие», а по лагерю уже ползут слухи. Но сейчас, держась за руки, они чувствовали, что никакая фотография не способна разрушить то, что они построили между нежными объятиями и суровыми советами по выживанию. Счастье оказалось сильнее страха.
***
— Почему ты не отправляешь это никуда?! — голос Матвея, звенящий от ярости, эхом разлетелся по пустой комнате.
Он стоял посреди помещения, сжимая кулаки. Его всегда спокойное, почти ангельское лицо сейчас было искажено злобой.
— Ты фоткала это ради того, чтобы просто полюбоваться? Ты совсем, что ли, пришибленная?! — орал он, подходя к Кате вплотную.
Катя сидела на краю кровати, не выпуская телефон из рук. Она смотрела на снимок, который должен был стать смертным приговором для карьеры Вики и репутации Адель. Но чем дольше она смотрела на застывшее мгновение их нежности, тем отчетливее понимала: она не сможет.
— Матвей, я не собираюсь ничего отправлять, — тихо, но твердо произнесла Катя. — Я не хочу портить их идиллию. Несмотря на то, как мне тошно видеть их вместе... я знаю, каково это.
Катя закусила губу. В её памяти всплыли образы другой смены, другого лагеря и другой вожатой, в которую она была влюблена когда-то сама. Те отношения закончились болезненно, совсем недавно, пару дней назад, оставив после себя лишь выжженную пустыню в душе. Она понимала, что её чувства к Адель — к этой девочке с разными глазами, мелкими кудрями и ворохом колец — были обречены с самого начала. Катя видела, как Адель страдает, как её тянет к Вике, и в глубине души ей больше всего на свете хотелось закрыть эту боль своим теплом. Но чувства Адель были слишком велики, слишком очевидны.
И именно из-за этой своей безответной, но честной любви Катя не могла ударить в спину. Она знала: если она разрушит их связь, счастливее не станет никто.
— Я хочу, чтобы моя любовь была счастлива, Матвей... — Катя подняла на него глаза, полные печали. — А ты... ты... да блядь... ты такой еблан, Матвей. Неужели ты думаешь, что если ты что-то чувствуешь к Вике, то после этого доноса она в тебя влюбится? Она тебя возненавидит, идиот! Ты просто сотрешь её в порошок, и она никогда на тебя даже не посмотрит.
Катя резко встала и направилась к выходу. Матвей, обезумев от осознания, что его план рушится, преградил ей путь. Он ловко выхватил телефон из её рук, его пальцы замелькали по экрану, ища тот самый кадр.
— Тогда я сделаю это сам! — прорычал он.
Но Катя была готова. Она не зря столько времени проводила в гаджетах. В одно мгновение она выдернула телефон обратно, её пальцы привычно заскользили по сенсору. Галерея, кнопка «удалить», переход в папку «недавно удаленные» и — окончательное очищение. Она подняла экран перед его лицом и улыбнулась той самой сучьей улыбкой, на которую была способна только девушка, которой больше нечего терять.
— Какой ты черствый и гадкий человек, Матвей, — сказала она, и её голос теперь звучал стально. — Тебе нельзя работать с детьми. Ты полон негатива, несмотря на твою ангельскую и миловидную внешность. Ты такой подонок. В тебе нет чувств, кроме ненависти.
Она сделала шаг вперед, заставляя его отступить.
— Именно поэтому ты хочешь погубить всё живое и в своём любимом человеке, обрекая её на страдания. Ты не любил её. Ты просто хочешь владеть, а когда не получается — ломаешь.
Катя толкнула дверь плечом и ускорила шаги, выходя в коридор. Она почти бежала прочь из этого корпуса, чувствуя, как с каждым метром ей становится легче дышать. Фотографии больше не существовало. Грязи больше не существовало. Осталась только Адель, её счастье и та тихая, горькая гордость, которую Катя теперь несла в себе.
Матвей остался стоять в пустой комнате, глядя на свои пустые руки. Его «ангельское» лицо потемнело от бессилия. Он проиграл — не вожатой, не Адель, а простому человеческому благородству, которого в нём никогда не было.
***
Фотографии больше не было, но «эффект» от неё остался. И если Адель после разговора с Катей почувствовала облегчение, то Вику этот инцидент надломил иначе. В ней проснулся тот самый инстинкт выживания, который заставлял её закрываться на все замки, когда пахло опасностью.
Напряжение между ними начало расти не из-за внешних врагов, а из-за того, как по-разному они решили прожить эти последние два дня.
***
Весь оставшийся день Вика вела себя подчеркнуто официально. Она больше не стреляла глазками на линейке, не задерживала руку на плече Адель. Напротив, она как будто специально избегала любого контакта. В столовой она прошла мимо стола Адель, даже не кивнув, обсуждая что-то рабочее с другим вожатым.
Для нежной и эмоциональной Шайбаковой это было сродни пытке. Она понимала логику Вики — «нужно затаиться», — но её сердце требовало хотя бы короткого взгляда, подтверждающего, что всё в силе.
К вечеру, во время генеральной репетиции прощального концерта, натянутая струна между ними лопнула.
Адель стояла на сцене, репетируя финальную песню отряда. Она сбилась с ритма, потому что её взгляд постоянно соскальзывал в зал, где в первом ряду сидела Вика с каменным лицом и блокнотом.
— Шайбакова, еще раз, — сухо бросила Вика, не поднимая глаз. — Ты капитан, ты должна вести отряд, а ты опаздываешь на два такта. Соберись.
— Вик... я просто устала, — тихо ответила Адель, надеясь на каплю сочувствия.
Вика резко захлопнула блокнот. Звук эхом разнесся по пустому залу.
— Здесь нет «Вик», Адель. Здесь есть вожатая Виктория Сергеевна. Если ты не можешь справиться с элементарной задачей из-за «усталости», может, передадим роль капитана кому-то более стрессоустойчивому? Кате, например?
Весь отряд замер. Катя опустила глаза, ей было неловко. Адель почувствовала, как к горлу подкатывает горячий ком. Это было не просто замечание — это была публичная порка, холодная и расчетливая. Вика так сильно старалась доказать всем (и себе), что между ними ничего нет, что перешла черту.
После репетиции Адель не выдержала. Она дождалась, когда все уйдут, и поймала Вику в кулисах.
— Что это было? — прошептала Адель. Её голос дрожал от обиды. — Зачем ты так со мной? Катя удалила фото, Матвей ничего не сделает! Зачем ты меня унижаешь перед всеми?
Вика стояла к ней спиной, собирая провода. Её плечи были напряжены.
— Я тебя не унижаю. Я выполняю свою работу. Мы на грани провала, Адель. Если кто-то еще что-то заподозрит, нам обеим конец. Ты не понимаешь масштаба риска, потому что ты еще... — она осеклась.
— Потому что я еще кто? Малолетка? Ребенок? — Адель заставила Вику повернуться. — Ты опять это делаешь. Ты опять закрываешься своей «взрослостью» и трезвым расчетом. Тебе важнее твоя репутация вожатой, чем то, что я сейчас чувствую?
— Да! — внезапно выкрикнула Вика, и в её глазах вспыхнул опасный огонь. — Да, мне важна моя репутация, потому что это моя жизнь! Это возможность работать, кормить себя, быть кем-то! А ты через два дня уедешь в свой Питер к богатым родителям и через неделю будешь вспоминать это как «приключение в лагере». А мне здесь оставаться!
Адель отшатнулась, как от удара.
— Ты правда так думаешь? — её голос стал совсем тонким. — Ты думаешь, для меня это просто «приключение»? После всего, что было?
Вика тяжело дышала. Она видела, как гаснет свет в глазах Адель, как её лицо становится бледным и застывшим. Она хотела подойти, обнять, извиниться... но страх — тот самый старый, въевшийся в кости страх потери контроля — удерживал её на месте.
— Нам нужно прекратить это, — жестко сказала Вика, глядя куда-то в сторону. — До конца смены — никаких встреч вне отряда. Никаких разговоров. Только работа. Так будет лучше для всех. Особенно для тебя.
— «Для меня»? — Адель горько усмехнулась. — Ты никогда не спрашивала, что лучше для меня. Ты просто решаешь всё сама, потому что ты «железная», а я «плаксивая». Знаешь что, Виктория Сергеевна... Ты права. Работаем.
Адель развернулась и пошла к выходу со сцены. Каждый шаг давался ей с трудом. Она чувствовала, как внутри что-то окончательно ломается. Это не было недопониманием — это была фундаментальная трещина. Вика выбрала безопасность, Адель выбрала чувства. И в этой точке они разошлись.
Вика осталась стоять в темноте кулис. Она сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, но не сделала ни шага вслед. Она была уверена, что спасает их обеих. Но она не понимала, что спасая карьеру, она прямо сейчас убивает в Адель то самое доверие, которое та так бережно ей несла.
Напряжение достигло своего пика. В воздухе пахло грозой и скорым, неизбежным финалом, который теперь казался не грустным, а по-настоящему катастрофическим.
Адель брела по вечернему пляжу, почти не разбирая дороги. Песок уже остыл и неприятно колол босые ступни, но она этого не замечала. Каждый шаг давался с трудом, будто она пробиралась сквозь густой кисель. Она пинала всё, что попадалось под ноги — выброшенные штормом коряги, пустые ракушки, мелкие камни. Легче не становилось. Внутри всё горело от несправедливости, от того холодного «Виктория Сергеевна», которым её только что отхлестали по щекам.
В какой-то момент силы просто кончились. Адель рухнула на колени прямо на мокрый, плотный песок у самой кромки воды. Боль пронзила коленные чашечки — падать на такую поверхность было всё равно что на бетон. Но эта резкая, физическая вспышка боли была единственным, что заставило её почувствовать себя живой. Она закрыла лицо руками, ожидая, что сейчас её прорвёт, что она разрыдается, как маленькая девочка.
Но слёз не было. Глаза были сухими и горячими. Видимо, уроки Вики не прошли даром: её нравоучения о том, что «жалость погубит» и «надо быть сильнее», выжгли в Адель способность плакать от печали. Теперь она просто сидела, согнувшись пополам, без эмоций, без надежды, под шум равнодушного моря.
— Адель, девочка моя, ты чего? — послышался издалека знакомый голос.
Мишель. Адель не оборачивалась. Ей не нужно было видеть её доброе, вечно понимающее лицо. Мишель была слишком хорошей, слишком правильной, и именно поэтому её присутствие сейчас было невыносимым. На Мишель нельзя было наорать, на неё нельзя было выплеснуть ту ядовитую злость, что клокотала в груди.
— Мишель, уходи, пожалуйста, — глухо произнесла Адель в ладони.
— Адель, уже поздно, нам надо идти в корпус. Скоро отбой, — Мишель подошла ближе, её голос звучал мягко и обеспокоенно.
— Мишель, уйди! — голос Адель стал грубее, в нём лязгнул металл.
— Аделька, ну посмотри на меня. Холодно уже, ты простудишься...
— Мишель, уйди отсюда! Оставь меня одну! — сорвалась на крик Шайбакова, наконец отнимая руки от лица.
— Шайбакова, а ты часом не попутала, с кем говоришь? К тебе вожатая ласково обращается, а ты за речью не следишь вообще.
Из темноты, со стороны дюн, вышла она. Вика. Её силуэт казался вырезанным из черной бумаги — четкий, жесткий, непоколебимый. Она стояла, скрестив руки на груди, и смотрела сверху вниз, играя роль безупречного педагога.
Адель медленно поднялась с колен, отряхивая песок. Внутри неё что-то окончательно оборвалось. Она посмотрела на Мишель, которая выглядела растерянной, а потом перевела взгляд на Вику.
— Виктория Сергеевна, — выплюнула Адель её имя с такой горечью, что Мишель невольно отступила на шаг. — Перед ней мне жаль. Я правда стараюсь говорить спокойно. А вот тебя... тебя мне не жаль ни капли.
Вика сузила глаза. В её янтарном взгляде промелькнула опасная искра, смешанная с секундным замешательством. Она не ожидала такого открытого бунта.
— Ну и как же ты будешь разговаривать с тем, кого тебе не жаль? — Вика сделала шаг вперед, сокращая дистанцию. — После твоих высказываний ты понимаешь, что дорога одна: к директору и домой пораньше? Хочешь закончить смену в изоляторе под охраной?
— Да мне насрать, Николаева! — закричала Адель, и её голос сорвался на хрип. Она впервые назвала её по фамилии, срывая все маски, уничтожая всё то интимное, что было между ними. — Хоть домой, хоть куда! Что ты доебалась до меня?! Нахуй иди
На глазах Адель наконец выступили слёзы. Но это не были слёзы слабости, о которых говорила Вика. Это были горячие, как раскаленный свинец, слёзы ярости. Они обжигали щеки, оставляя за собой дорожки невыносимой боли. Это были слёзы человека, у которого отобрали право на любовь и поддержку, заменив их сухим уставом и холодным равнодушием.
Адель стояла перед ней, тяжело дыша, и всё море за её спиной казалось тихим по сравнению с той бурей, что сейчас разрывала её на части. Она смотрела Вике прямо в глаза, ожидая удара, крика или увольнения — чего угодно, лишь бы эта «железная» маска наконец треснула.
Мишель медленно отступила назад, понимая, что её присутствие сейчас — лишь лишний повод для взрыва. Она бросила на Адель сочувственный взгляд и скрылась в тени дюн, оставляя их наедине с рокотом моря и оглушительной тишиной.
Вика подошла ближе. В свете далеких фонарей Адель выглядела, мягко говоря, жалко. Колени были разбиты в кровь, которая смешивалась с песком и медленно стекала по голеням. Кудри спутались, глаза опухли и покраснели, а по щекам продолжали катиться те самые «металлические» слезы. Но в позе Шайбаковой не было и тени просьбы о помощи — она стояла, выпрямившись, как надломленная, но не сломленная ветка.
— Посмотри на себя, — голос Вики прозвучал хлыстом, хотя внутри у неё всё сжалось от вида этой крови. — Ты ведешь себя как истеричный ребенок. Ты разбила колени, ты хамишь вожатым. Это твоя свобода? Это твоя хваленая любовь?
— Моя любовь — это то, что ты сейчас пытаешься растоптать своим уставом! — выкрикнула Адель, размазывая слезы по лицу, отчего оно стало еще более испачканным. — Тебе больно смотреть на мои колени? Или тебе просто неприятно, что я порчу твою идеальную картинку «послушного отряда»?
— Мне плевать на картинку! — Вика сорвалась на крик, сокращая расстояние между ними до минимума. — Я пытаюсь спасти твое будущее и свою работу! Ты хоть на секунду можешь выключить свои чувства и включить мозги? Если нас сейчас кто-то увидит здесь, вдвоем, после того, что ты наговорила...
— Опять работа! Опять «кто-то увидит»! — Адель горько рассмеялась, и этот смех был страшнее её крика. — Ты трусиха, Николаева. Ты прячешься за своей железной маской, потому что боишься быть живой. Тебе проще дать мне совет, как обработать раны, чем просто обнять и сказать, что тебе не всё равно. Ты ведь даже сейчас стоишь и высчитываешь риски, да?
Вика замерла. Её лицо превратилось в неподвижную маску, но глаза лихорадочно блестели.
— Я не трусиха. Я реалист. Жизнь не состоит из поцелуев у моря, Адель. Она состоит из обязательств и последствий. И если ты этого не понимаешь, значит, я зря тратила на тебя время.
— Зря? — Адель сделала шаг к ней, почти касаясь её груди. — Значит, всё то, что было в палатке, в вожатской, те слова про благодарность за смену — это всё тоже было «зря»? Это был просто педагогический эксперимент? Ну давай, скажи это! Скажи, что тебе наплевать на меня, что я для тебя — просто очередной «кейс» из практики!
Вика молчала, её челюсти были крепко сжаты. Она видела, как Адель дрожит от холода и нервного истощения, видела кровь на её ногах, и каждое слово девушки било в цель, сдирая с неё кожу.
— Молчишь? — Адель всхлипнула, и её голос вдруг стал тихим и безжизненным. — Знаешь, что самое страшное? Ты победила. Ты так хотела, чтобы я стала сильной и не чувствовала боли... поздравляю. Мне теперь так больно, что я почти ничего не чувствую. Ты выжгла во мне всё своими советами. Ты просто... пустая, Вик. В тебе только правила.
— Замолчи, — прошипела Вика, и в её голосе послышались слезы, которые она так отчаянно пыталась скрыть. — Замолчи сейчас же.
— Почему? Правда глаза колет? — Адель смотрела на неё с бесконечной усталостью. — Ты учила меня не бояться жизни, а сама боишься одного снимка в телефоне. Ты любишь не меня, ты любишь свой комфорт и свою «правильность». А я... я просто была дурой, которая верила, что камни могут греть.
Они стояли друг напротив друга — одна разбитая и окровавленная, другая — внешне целая, но разрушенная внутри. Между ними больше не было той химии, что искрила на солнце. Осталась только холодная, темная вода и осознание того, что они сами превратили свою сказку в пепел, не дождавшись даже конца смены.
— Пошли в корпус, — бросила Вика, стараясь придать голосу твёрдость, которая уже начинала крошиться.
— Без тебя справлюсь, спасибо, Виктория, — отчеканила Адель, не оборачиваясь.
Она шла впереди, хромая на обе ноги. Каждое движение отзывалось резкой болью в разбитых коленях, но Шайбакова только сильнее стискивала зубы. Вика шла следом, на расстоянии пары метров, словно конвой, не решаясь подойти ближе.
Когда они дошли до двери комнаты, Адель уже взялась за ручку, но Вика резко подалась вперёд и развернула её к себе за плечо.
— Что ты от меня хочешь, Николаева? — Адель вскинула голову, и её взгляд был подобен ледяному душу. — Рассказать ещё что-то нравоучительное? Я тебе уже сказала: и-ди на-хуй. Или ты, блять, не понимаешь с первого раза?
Вика замерла. Её плечи, обычно такие прямые и уверенные, вдруг опустились. Взгляд янтарных глаз, всегда такой колючий и трезвый, поник. Впервые за всю смену она выглядела не как «железная леди» лагеря, а как человек, который совершил непоправимую ошибку и осознал это слишком поздно.
Адель тоже чувствовала, как внутри всё выгорает. Ей было жаль — но не этого вечера и не этих слов. Ей было жаль всей смены. Всех тех восемнадцати дней, которые она прожила в эйфории, думая, что нашла своего человека. Сейчас все те эмоции, поцелуи у моря и ночи в палатке казались ей дешевой подделкой, не стоящей и ломанного гроша, раз всё закончилось вот так — сухим уставом и холодным отчуждением.
— Адель, послушай... — выдохнула Вика, и её голос надломился.
— Что «послушай»? — перебила её Шайбакова, и из её глаз снова брызнули слёзы. — «Не кричи, девочек разбудишь»? Или «это была ошибка»? А может, ты снова хочешь сказать, что я веду себя как пятилетка? Ну же, скажи, Вик! Меня уже нечем добивать, ты всё сделала.
Адель резко вырвалась из её хватки. Она влетела в комнату, на секунду заметалась у тумбочки и схватила небольшой бумажный пакет. В нём лежало всё: то самое синее стеклышко, записки, морская звезда, маленькая фенечка, которую Вика подарила ей в первую неделю. Весь их короткий, но такой важный мир.
Она выскочила обратно и швырнула пакет в грудь Вике.
— Я ненавижу тебя, Николаева! Всем сердцем! — закричала она, захлебываясь рыданиями.
Адель с грохотом закрыла дверь прямо перед её лицом. В комнате было темно, девчонки спали или делали вид, что спят. Шайбакова медленно сползла по двери на пол, закрывая рот руками, чтобы не завыть в голос. Её трясло. Каждой клеточкой своего существа она понимала, что только что соврала. Она не ненавидела её. Она любила её ещё сильнее, ещё отчаяннее, и именно эта любовь, которую невозможно было вырвать из груди, причиняла сейчас самую страшную боль.
А за дверью, в пустом, слабо освещенном коридоре, стояла Вика. Пакет упал к её ногам, часть вещей высыпалась на линолеум. Она медленно опустилась на корточки, поднимая пакет. На крафтовой бумаге аккуратным, старательным почерком Адель было написано:
«Подарки от самой любимой девчонки. Август'25. А и В 🤍»
Вика провела пальцами по буквам, и по её щекам, одна за другой, потекли слёзы. Те самые, которые она запрещала себе и Адель. Она сидела в коридоре, прижимая к груди этот пакет с «пустяками», и слушала, как за дверью тихо, надрывно плачет единственная девочка, которая смогла пробить её броню и которую она только что собственноручно уничтожила своей «правильностью».