Часть 17
Утро семнадцатого дня началось для Шайбаковой с мягкого солнечного блика, танцующего на стене. В лагере наступило время затишья и странного, почти семейного уюта. Слухи об их отношениях с Викой уже не пугали Адель — они стали чем-то вроде фонового шума, к которому все привыкли. Даже Матвей, когда-то казавшийся угрозой, теперь возникал лишь эпизодически, не вызывая в душе ничего, кроме легкого недоумения.
Адель потянулась в кровати, чувствуя, как внутри разливается тепло от воспоминаний последних дней. Вика, несмотря на свою природную закрытость, начала проявлять внимание — по-своему, едва уловимо. То мимоходом коснется талии в столовой, то задержит руку на её плече чуть дольше положенного, то в разгар репетиции подмигнет так, что у Шайбаковой подкашивались ноги.
Встав с кровати, Адель нащупала на тумбочке свой стакан для воды. Под ним лежал маленький, идеально гладкий кусочек синего морского стекла — «слеза моря», как их называли здесь. К нему была приклеена крошечная записка: «Чтобы твои глаза блестели так же, а не от слез. На удачу. В.»
Сердце Адель пропустило удар. Этот маленький жест был для неё ценнее самых дорогих подарков. Она сжала стеклышко в ладони, чувствуя себя абсолютно счастливой. Но стоило ей выйти в коридор и увидеть Вику, как радость начала медленно подергиваться дымкой привычной тревоги.
Они столкнулись у окна в холле. Вика стояла со списком дел, собранная, подтянутая, с тем самым «железным» выражением лица, которое она надевала каждое утро.
— Доброе утро, капитан, — Вика слегка улыбнулась одними уголками губ, когда Адель подошла ближе. Она быстро оглянулась и, убедившись, что никого нет, запустила пальцы в кудри Шайбаковой, ласково взъерошив их. — Стеклышко нашла?
— Нашла... спасибо, оно чудесное, — Адель прильнула к ней на секунду, вдыхая знакомый запах хвои и холодного утреннего воздуха. — Вик... я сегодня ночью почти не спала. Опять думала о том, что будет после смены. Мне так страшно, что в Питере всё это разобьется о реальность. Мама вчера снова писала гадости... я чувствую себя такой беззащитной перед этим.
Адель заглянула ей в глаза, ища там то самое «детское» спасение. Ей хотелось, чтобы Вика просто обняла её крепко-крепко, прижала к себе и прошептала, что она со всем справится, что она рядом. Ей нужно было, чтобы её пожалели, признали её боль значимой.
Но взгляд Вики моментально изменился. Мягкость исчезла, уступив место трезвому расчету. Она убрала руку от волос Адель и сложила их на груди.
— Адель, ну опять ты за старое, — голос Вики звучал ровно, почти наставнически. — Мы же это обсуждали. Мама пишет — не читай. Будет Питер — будем решать проблемы по мере поступления. Ты сейчас просто накручиваешь себя на пустом месте. Жизнь — жесткая штука, она не прощает такой расхлябанности. Тебе надо учиться блокировать этот негатив, а не размазывать сопли по лицу каждое утро. Пустяки это, Адель. Просто пустяки.
Шайбакова замерла, чувствуя, как тепло внутри моментально превращается в комок льда. Эти слова, предназначенные «для её же блага», ранили глубже любого безразличия.
— Для тебя — пустяки, — тихо произнесла Адель, и её голос предательски дрогнул. — А для меня это важно. Мне просто... мне просто было нужно, чтобы ты сказала, что понимаешь меня. А не давала инструкцию по выживанию.
— Я и понимаю, — Вика вздохнула, и в этом вздохе Адель услышала снисхождение взрослого к ребенку. — Поэтому и говорю: стань сильнее. Жалость тебя не спасет, она только расслабляет. Иди умойся, приведи себя в порядок. У нас через пятнадцать минут линейка, ты должна выглядеть как лидер, а не как побитая собака.
Вика легонько похлопала её по плечу и пошла дальше по коридору, бросая на ходу распоряжения другим ребятам.
Адель осталась стоять у окна, сжимая в кармане то самое синее стеклышко. Ей хотелось закричать, что ей не нужен «лидер» внутри, ей нужен человек рядом. Настроение, еще десять минут назад бывшее солнечным, рухнуло в серую бездну. Она видела, что Вика любит её, видела эти мелкие знаки внимания, но эта стена между их восприятием мира казалась непреодолимой.
«Она железная, — думала Шайбакова, глядя вслед удаляющейся фигуре вожатой. — А я из стекла. Она пытается меня закалить, но боюсь, она меня просто разобьет, даже не заметив этого».
Адель медленно побрела в ванную, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. Ей было больно от осознания, что их любовь — это постоянная битва двух разных природ. И цена этой любви с каждым таким утром становилась всё выше, оставляя в душе горький привкус разочарования. Она понимала, что Вика не со зла обесценивает её страхи, но от этого понимания не становилось легче. Страх перед будущим, где они не смогут услышать крик о помощи друг друга, теперь поселился в сердце Адель окончательно. В голове всплыли те самые слова Матвея со вчерашнего дня.
Шайбакова проскользнула в пустую уборную, чувствуя, как внутри всё дрожит от невыплаканных слёз. Она запрыгнула на тот самый подоконник, где всего пару недель назад, в самом начале смены, записывала отчаянное голосовое подругам в Питер. Тогда она плакала от одиночества и страха, а теперь... теперь она плакала от того, что была не одна, но чувствовала себя ещё более непонятой.
Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела на свои пальцы. Горло перехватывало, но Адель упрямо заставляла себя дышать ровно. «Один, два, три...» — считала она про себя. Она не хотела выходить к отряду с красными глазами. Она не хотела давать Вике повод снова сказать, что она «распустила сопли».
Умывшись ледяной водой, Шайбакова несколько раз глубоко вздохнула, глядя на своё отражение. Бледная, с лихорадочным блеском в глазах, но внешне спокойная. Досчитав до десяти, она толкнула дверь и вышла в коридор.
Ребята уже убежали на линейку, и тишина в корпусе казалась неестественной. Адель надеялась проскочить незамеченной, но дверь вожатской скрипнула. Оттуда вышла Вика. Она уже сменила привычную одежду на форму, выглядела безупречно и собранно, но, увидев Адель, замерла.
— Ты ещё здесь? — Вика сделала шаг навстречу. В её взгляде промелькнуло что-то похожее на вину, но она тут же загнала это чувство поглубже. — Послушай, Адель... Ты не расстраивайся. Ну, может, я погорячилась. Просто пойми, я по-другому всё воспринимаю. Для меня трудности — это норма, я к ним привыкла. Не бери в голову, ладно? Я же от этого не перестаю чувствовать к тебе всё те же тёплые эмоции. Пошли, нас ждут.
Вика приобняла её за плечи — коротко, скорее покровительственно, чем нежно — и поспешила чуть вперёд, призывая следовать за собой.
Адель застыла на месте, до крови прикусив губу. В ушах звенело от пустоты этих слов. Ни «прости», ни «всё будет хорошо, солнце», ни долгих, согревающих объятий, в которых можно было бы просто исчезнуть. Вика не была холодной в привычном смысле, она не была чёрствой — она была просто другой. Человеком с иным кодом в крови, с другим мировоззрением, где поддержка измерялась ценными советами, а не нежностью.
Шайбакова сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Внутри клокотала беспомощная ярость, смешанная с горечью. Как можно обижаться на Вику за то, что она — это она? Она ведь не сделала ничего плохого. Она просто... такая. И это «просто такая» разбивало Адель сердце эффективнее любых скандалов. Она любила эту женщину до дрожи, но в этот момент любовь казалась ей клеткой, где стены были обиты мягким, но абсолютно холодным железом.
***
На стадионе было шумно, отряды строились, но Адель чувствовала себя в вакууме. Саша, заметив подругу, тут же отделилась от группы и подошла вплотную, внимательно вглядываясь в её лицо.
— Она извинилась хоть? — без прелюдий спросила Саша, понизив голос.
Адель вздрогнула и смущённо отвела глаза.
— Откуда ты знаешь? Ты попросила её, что ли?
— Ну нет, я не просила, — Саша хмыкнула, скрестив руки на груди. — Скорее, намекнула. Видела, как ты из холла вылетела, а она стояла с таким видом, будто теорему Ферма пытается в уме решить. Но, судя по твоему лицу, намеки твоя пассия понимает из рук вон плохо.
Адель промолчала, глядя на спину Вики, которая в этот момент что-то строго выговаривала Вадиму.
— Она сказала, что «по-другому всё воспринимает», — тихо ответила Шайбакова, и в её голосе послышалась бесконечная усталость. — Сказала «не брать в голову».
Саша сочувственно вздохнула и положила руку Адель на плечо.
— Понимаешь, Адель... Есть люди-пластыри, а есть люди-хирурги. Твоя Вика — хирург. Она режет по живому, думая, что так быстрее заживет. Но она забывает, что перед операцией вообще-то нужен наркоз. И этим наркозом для тебя должны быть её объятия.
— Я просто не знаю, смогу ли я так всегда, Саш, — прошептала Адель, чувствуя, как к горлу снова подкатывает комок. — Это как пытаться согреться у костра, который светит, но почти не греет, если не подойти к нему вплотную и не обжечься.
Саша ничего не ответила, лишь крепче сжала её плечо. Они стояли на ярком солнце, среди шума и смеха, но Шайбакова чувствовала, как внутри неё медленно наступает долгая, холодная осень.
***
Линейка прошла на удивление спокойно. Над стадионом плыл зной, флаг лениво полоскался на верхушке мачты, а голос начальника лагеря монотонно зачитывал план на день. Но для Адель всё это было лишь фоном. Она чувствовала на себе взгляд Вики.
Вожатая стояла чуть поодаль, вполоборота к своему отряду. Она то и дело «стреляла глазками» в сторону Шайбаковой, ловила её взгляд и ободряюще, почти нежно улыбалась. В этом не было утренней жесткости — Вика как будто пыталась без слов загладить вину, показать, что всё в порядке. Но Адель это только сбивало. Каждый раз, когда она видела эту открытую, искреннюю улыбку, в голове набатом била одна и та же мысль: «Мы разные. Мы из разных миров. Скорее всего, у нас ничего не получится». Эта мысль отравляла каждый жест внимания, превращая его в напоминание о грядущем финале.
Как только отряды начали расходиться, Адель заметила Мишель и быстрым шагом направилась к ней.
— Мишель, можно тебя на пару слов? — тихо спросила она, когда та закончила раздавать указания.
Мишель кивнула и отвела Адель в сторону, в тень высоких сосен у края стадиона.
— Рассказывай, капитан. На тебе лица нет, — мягко сказала Мишель, прислонившись к дереву.
Адель прорвало. Она начала говорить быстро, глотая слова, выплескивая всё, что копилось с самого утра. Она рассказала о своей тревоге, о холодном звонке матери и о том, как Вика, вместо того чтобы просто обнять, начала читать лекцию о силе характера.
— Понимаешь, она действительно такая, — вздохнула Мишель, выслушав её. — Вика привыкла выживать. У неё жизнь была не сахар, и она искренне верит, что лучший способ помочь — это научить тебя не чувствовать боли. Это не значит, что она тебя не любит.
— Но мне не нужно «не чувствовать»! — воскликнула Шайбакова, и в её голосе задрожали слезы. — Мне нужно, чтобы она была со мной в этом. Когда я говорю, что мне плохо, она отвечает: «Это пустяки». Но для меня это не пустяки! Это моя жизнь. Мы смотрим на одни и те же вещи, но видим разное. Она видит задачу, которую надо решить, а я вижу рану, которую надо залечить. Как мы будем вместе, если я всегда буду чувствовать себя «неправильной» рядом с её правильностью?
Мишель сочувственно посмотрела на неё и на мгновение приобняла за плечи.
— Ты права, Адель. Это сложно. Разница в восприятии — это иногда похлеще разницы в возрасте. Но не ставь крест. Я попробую с ней поговорить... намекнуть ей аккуратно, что её «советы» иногда бьют больнее слов. Может, её каменная броня чуть-чуть даст трещину.
Адель грустно улыбнулась.
— Спасибо, Мишель. Хотя я сомневаюсь, что это поможет.
В этот момент к ним подошла Вика. Она выглядела посвежевшей, на её лице снова играла та самая теплая улыбка, которая заставляла сердце Адель таять вопреки всякой логике.
— Аделька, вот ты где. Мишель, не забирай её у меня, — шутливо сказала Вика. — Адель, пошли со мной до административного корпуса? Мне нужно документы занести, а одной скучно.
Она протянула руку. Адель помедлила секунду, глядя на её ладонь, но всё же вложила свою руку в её.
Они пошли по асфальтированной дорожке в сторону штаба. Вика сразу же переплела их пальцы, крепко сжав ладонь Шайбаковой. Адель шла молча, глядя прямо перед собой, но потом не выдержала и подняла глаза на вожатую.
Вика смотрела на неё. Её глаза светились любовью, в них была такая глубина и нежность, что на миг Адель показалось — все её страхи надуманны. Но где-то в глубине этого взгляда она прочитала и другое: легкую грусть и то же самое понимание. Вика тоже чувствовала эту пропасть. Она знала, что они разные, и, возможно, тоже боялась, что её «закалка» в итоге погубит то хрупкое, что между ними зародилось.
Вика улыбнулась ей — не по-вожатски, а как-то очень по-человечески, почти просительно. Она начала медленно и ритмично гладить большим пальцем тыльную сторону ладони Адель. Этот жест был таким успокаивающим и интимным, что Шайбакова почувствовала, как её гнев и обида медленно сменяются щемящей тоской.
Они шли за ручку, две абсолютно разные девушки, связанные общим чувством, которое одновременно было их спасением и их самым большим испытанием. И в этом медленном движении большого пальца Вики по коже Адель было больше невысказанного, чем во всех утренних спорах. Это было признание: «Я знаю, что я сложная. Я знаю, что мы разные. Но я всё равно не хочу тебя отпускать».
***
После похода в администрацию они не стали возвращаться в корпус коротким путем, а свернули к морю. Солнце стояло высоко, отражаясь в спокойной лазури Японского моря миллионами искр. Шайбакова чувствовала, как соленый бриз постепенно выветривает из головы остатки утренней обиды.
Вика не отпускала её руку. Они шли по самому краю набережной, и вожатая то и дело слегка притягивала Адель к себе, словно проверяя, здесь ли она. В какой-то момент Вика остановилась, чтобы поправить выбившийся локон на лице девушки, и её пальцы задержались на щеке Адель чуть дольше, чем того требовала необходимость. В этом жесте было столько невысказанной нежности, что Шайбакова окончательно расслабилась. Тревога отступила, сменяясь тихим, уютным доверием. Ей хотелось верить, что эти руки всегда будут её защищать, даже если иногда они бывают слишком жесткими.
Они дошли до безлюдного выступа, где шум прибоя заглушал все остальные звуки. Адель остановилась и повернулась к Вике, не выпуская её ладони.
— Вика, а можно? — прошептала она, и её голос утонул в рокоте волн.
— Что можно? — Вика чуть склонила голову набок, в её глазах промелькнула догадка, но она хотела услышать это.
— Ты сама знаешь, про что я... — ответила Адель, глядя прямо в её янтарные, искрящиеся на солнце глаза.
Вика на секунду замерла.
Её взгляд скользнул по лицу девушки и остановился на серебристом кольце в губе Адель. Она обняла Шайбакову за талию, притягивая почти вплотную, и быстро огляделась по сторонам. Вокруг не было ни души — все отряды были заняты на кружках и секциях.
Убедившись, что они одни, Вика жадно впилась в губы Адель. Это не был нежный поцелуй — в нём чувствовался весь накопленный за эти дни голод, всё то, что она подавляла в себе, играя роль строгой вожатой. Адель ответила мгновенно, закинув руки ей на плечи, пальцами вплетаясь в волосы на затылке Вики.
На мгновение мир вокруг перестал существовать: остались только вкус соли на губах, жар чужого тела и бешеный ритм двух сердец.
Но всё закончилось слишком быстро. Вика резко отстранилась, тяжело дыша. Её взгляд метался по дорожке, ведущей к корпусам.
— Прости... боюсь, что увидят, — прошептала она, и в её глазах Адель увидела странную смесь вины и профессионального страха.
— Да ладно, бывает, я не расстроена, — ответила Шайбакова, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Она врала. Врала самой себе и Вике. Внутри всё буквально кричало от разочарования. Ей хотелось стоять у этого бескрайнего моря, целуясь до тех пор, пока не закончится воздух, забыв о правилах, сменах и вожатых. Ей нужна была эта близость как доказательство того, что чувства Вики сильнее её страхов. Но момент был разрушен.
— Малыш, правда, не расстраивайся, — Вика снова коснулась её плеча, пытаясь поймать её взгляд. — Скоро конец смены, там всё еще будет. Нам просто нужно немного потерпеть.
Адель подняла на неё глаза, и в них уже не было того доверия, что пять минут назад. Только горькая, взрослая усталость.
— В этом и дело, Вик. Скоро конец смены. По-моему, это плохо, — тихо сказала она. — Ты говоришь «будет», а я слышу «закончится». Ты думаешь, что свобода поможет нам, а я боюсь, что без этого лагерного купола мы просто не найдем дорогу друг к другу.
Шайбакова отвернулась к морю.
— Ты не успокаиваешь меня этим, Вик. Ты наоборот только угнетаешь обстановку. Для тебя конец смены — это решение, а для меня — начало конца.
Вика хотела что-то ответить, её рука дернулась к Адель, но она так и не решилась её коснуться. Они стояли на берегу, разделенные не расстоянием, а пониманием того, что время неумолимо утекает сквозь пальцы, как песок в песочных часах, которые никто не собирается переворачивать.
— Понимаешь, осталось полдня сегодня и два полных дня. И всё, Вик, — голос Шайбаковой звучал глухо, почти безжизненно. Она смотрела не на вожатую, а куда-то за горизонт, где небо сливалось с водой. — А что будет дальше? Между нами семь тысяч километров, семь часов разницы во времени и эти... недомутки. У тебя работа, у меня учёба.
Вика резко остановилась и развернула Адель к себе, глядя на неё с какой-то отчаянной решимостью.
— А если я уволюсь? — выпалила она.
Адель горько усмехнулась, качая головой. Ей не хотелось разрушать эту иллюзию, но её трезвый, пропитанный питерской меланхолией ум не давал ей врать.
— Если даже уволишься, ты поедешь со мной в Питер? Тебе там негде жить, негде работать... там всё другое. Я думаю, ты сама это понимаешь прекрасно. Просто мне так тяжело от этих мыслей. И давай будем честны: ты не бросишь это. Ты слишком любишь всю эту суету, детей и атмосферу лагеря. Это твоя жизнь, Вик.
Вика открыла рот, чтобы возразить, чтобы сказать, что она готова на всё, но слова застряли в горле. Она посмотрела на корпуса лагеря, на сосны, услышала далёкий детский смех со стадиона... и поняла, что Шайбакова чертовски права. Она была плоть от плоти этого места. Жизнь в большом, холодном городе, где она — никто, пугала её сильнее, чем она готова была признать.
— Я каждый день думаю об этом, — продолжала Адель, и её голос начал дрожать. — Все эти наши поцелуи, обжимания вдали от чужих глаз, переглядки, откровения... Ради чего? Что будет в итоге? То есть через три вечера мы просто обнимемся последний раз, посмотрим друг на друга и всё? Чемодан, аэропорт, Владивосток — Санкт-Петербург?
Шайбакова шмыгнула носом, глядя под ноги на гальку.
— Просто иногда кажется, что мы обе впутались в какой-то бред. Но нам так хорошо вместе, что это сводит с ума. Я не знаю, как это всё совместить.
Вика слушала, и каждое слово Адель попадало точно в цель, пробивая её многолетнюю броню. Она всегда знала, что жизнь — штука тяжёлая, но впервые эта тяжесть стала для неё невыносимой. Она смотрела на Адель — на её кудри, на кольцо в губе, на эти глаза, в которых сейчас было столько взрослой боли — и вдруг почувствовала, как щиплет в носу.
Железная Вика, которая никогда не позволяла себе слабости перед подопечными, которая учила Адель «держать удар», вдруг не выдержала. Первая слеза скатилась по её щеке, за ней — вторая. Она просто расплакалась — беззвучно, горько, от осознания собственного бессилия перед обстоятельствами.
Адель вскинула голову, услышав странный всхлип, и замерла. Видеть Вику в таком состоянии было почти физически больно. Весь её холод, вся её «правильность» и советы по выживанию рассыпались в прах. Перед Шайбаковой стояла просто влюблённая, испуганная женщина.
— Вик... — прошептала Адель.
Она сделала шаг вперед и крепко обняла вожатую, утыкаясь носом в её плечо. Теперь уже Шайбакова была той, кто держал, кто давал опору. Она прижала Вику к себе изо всех сил, стараясь этим объятием передать всё то тепло, которое они скоро могут потерять.
На берегу Японского моря, под крики чаек, они стояли, поменявшись ролями. Адель гладила Вику по спине, а «железная» вожатая плакала на плече у своей девочки, понимая, что правда, которую они только что озвучили, — самое больное, что им когда-либо приходилось чувствовать. Но в этом объятии, вопреки всей логике и километрам, была такая сила, что на мгновение показалось: семь тысяч километров — это всё-таки пустяки. Даже если обе они знали, что это не так.
***
Вечер опустился на лагерь сиреневым туманом, смешанным с запахом остывающей хвои. В корпусе было необычно тихо: отряды ушли на прощальную дискотеку, но Адель и Вика остались в вожатской. Шайбакова сидела на низком пуфике, уткнувшись лбом в колени. Мысли о чемоданах, которые скоро придётся паковать, и о билете на самолёт давили на плечи неподъёмным грузом.
— Опять ты зарылась в себя, — негромко произнесла Вика, отрываясь от каких-то бумаг. Она подошла к окну и, не оборачиваясь, заговорила своим привычным, «правильным» тоном. — Адель, послушай. Мы взрослые люди. То, что ты сейчас сидишь и накручиваешь себя — это деструктивно. Тебе нужно составить план: как мы будем созваниваться, когда у тебя каникулы. Эмоции только мешают трезво оценивать ситуацию. В жизни всегда будут расставания, и если каждый раз вот так...
Вика хотела продолжить, выдать очередную порцию «инструкции по выживанию», но вдруг резко осеклась. Тишина в комнате стала звенящей. Она обернулась и увидела, что Шайбакова даже не подняла головы. Её плечи мелко дрожали, а пальцы впились в ткань джинсов. В этот момент Вика вспомнила их утренний разговор у моря, свои собственные слезы и ту отчаянную правду в словах Адель.
Она поняла: её советы сейчас — это не помощь. Это яд.
Вика медленно подошла и опустилась на корточки прямо перед девушкой.
— Эй... — тихо позвала она.
Шайбакова не шелохнулась. Тогда Вика осторожно протянула руку и, коснувшись пальцами подбородка Адель, заставила её поднять лицо. В полумраке вожатской два разных глаза Адель — один светлый, почти прозрачный от слез, другой глубокий и темный — смотрели на неё с такой беспредельной тоской, что у Вики перехватило дыхание. В этих глазах не было ни капли протеста, только немое: «Пожалуйста, просто будь со мной, не учи меня».
Вика замолчала. Вся её броня, вся её жизненная логика и железная выдержка просто испарились. Она резко подалась вперед и крепко, почти до хруста ребер, прижала Адель к себе.
— Прости меня, — прошептала Вика ей в макушку, зарываясь лицом в ароматные кудри. — Прости мою вечную привычку всё упрощать. Я просто... я просто не знаю, как по-другому справляться с тем, что ты со мной сделала.
Адель судорожно выдохнула и обхватила Вику за шею, вжимаясь в неё так, будто пыталась срастись. На этот раз её не оттолкнули поучениями. На этот раз её приняли целиком.
— Знаешь... — голос Вики стал низким и очень нежным, лишенным всякого холода. — Я работаю здесь годами. Смена за сменой, сотни лиц, тысячи имен. Всё это превратилось для меня в рутину, в способ забыться. Но эта смена... она другая. Если бы мне сказали в начале месяца, что я буду так бояться конца августа, я бы рассмеялась в лицо.
Вика чуть отстранилась, чтобы снова заглянуть в эти невероятные разные глаза, и погладила Адель по щеке большим пальцем.
— Я так благодарна этому лагерю, этому морю и этой дурацкой работе за то, что они подарили мне тебя. Ты ворвалась в мою «правильную» жизнь и всё в ней перевернула. И пусть у нас впереди семь тысяч километров и куча проблем... но я впервые чувствую себя живой. Спасибо тебе, Аделька. За то, что ты такая нежная. За то, что ты — это ты.
Адель слабо улыбнулась сквозь слезы. Это были те самые слова, то самое «лекарство», которое ей было нужно. Никаких планов на будущее, никакой логики — только признание их близости здесь и сейчас. Она почувствовала, как внутри наконец-то расслабляется та тугая пружина, что мучила её всё утро.
— Мне так хорошо с тобой, Вик, — прошептала Шайбакова, пряча лицо на груди у вожатой.
— И мне с тобой, маленькая. Больше, чем сама того ожидала, — ответила Вика, закрывая глаза и просто наслаждаясь моментом, где им больше не нужно было быть сильными.