Глава третья - Ну вот и попал.
Емиру Идзумаиру под именем Сатоши Шикуретто таскали по судам, весь процесс занял четыре месяца. Адвокаты из всех сил упрямились смягчить наказание, но итоговым решением вынесли три года. Также повторно рассмотрели дело предыдущей судимости островитянина летом две тысячи тридцать первого года за участие в якудза. Мужчине предъявили и за «взятку» погибшей семье Пуракхинасута, которую Емиру давать не собирался, но Зиро Хато это запомнил и использовал против обвиняемого. Два этих обвинения дополнили срок ещё на полгода. А ведь если коморбидность не убедил бы всех в том, что это самооборона, ему в лучшем случае объявили бы пожизненное. Или, в худшем, казнь.
Зиро Хато в сопровождении напарников из Интерпола, Касандора Кюусейшу, Мао Дзё Пинь и молодые, спасённые Сатоши будучи подростками — все эти люди присутствовали на суде. Во время заседаний Емиру с горечью смотрел в глаза психотерапевта, осознав кого потерял. Его охватил стыд, совесть давила время от времени. Он вдруг забоялся за свою жизнь, догадываясь, что с этой поры хитрость будет спасать всё реже и реже. Никогда психоразрушенной идентичности не было так боязно, как с началом суда, но что-то ему подсказывало, что всё могло стать ещё хуже.
Перед одним из заседаний юристы сообщили, что по информации Зиро, мать Емиру — Миккико Шикуретто, умерла от передозировки. Сия участь всё таки её настигла в конечном итоге. Лейтенант Хато с иностранными детективами поехали к ней за дополнительной информацией. На четвёртый день попыток попасть в дом, японцу пришлось выломать дверь. К тому моменту женщины уже не было в живых. Не управившись с потерей приёмного сына и давлением со стороны журналистов и полиции, Миккико переборщила с дозой, но намеренно или случайно — об этом уже никто не узнает, и скоропостижно скончалась. Идзумаиру не хотелось от этого ни радоваться, ни печалиться, ибо ему давно всё равно на мать. Он лишь безразлично кивал головой, когда слушал об этом от шёпотливых адвокатов, лишь бы они поскорее заговорили о другом.
По правде говоря, судьба во многом опять сыграла на руку жестокому кровопийце. Он солгал о сексуальных отношениях с мисс Цугуми, потому что знал, что она по уши влюблена в него и наивно, ветрено подтвердит любые приятные связи с ним. Солгал и о способности, охватив комнату своим сознанием, проектируя несуществующее. Он даже на момент поверил в себя так, что настроение во время допроса из напуганного и зажатого поднялось до бодрого и активного. Но всё пошло не совсем по плану.
Мужская тюрьма «Коробочек», остров Генкай, город Фукуока
Лишение свободы представляло собой здание в три этажа, но отдельные конструкции достигали и шести, этим самым напоминая башенки и трубочки, возвышающиеся из коробочки. В них — в высоких частях, находились дорогие камеры преступников и комнаты для персонала. Башни работников отличались от арестантов тем, что в высотках был развит интернет, отопление и остальные пригодности для жизни. От этого из заострённых крыш торчали десятки дымоходов разной высоты и ширины, а стены накручены толстыми кабелями и спутниковыми антеннами. Самые чокнутые и опасные преступники сидели на первых двух этажах, авторитеты на третьем, а уравновешенные или полные богатеи заточены в башнях в лучших условиях. Камеры узкие, с стеной с одной лишь стороны, в остальном тюремщиков окружали решётчатые ограждения и дверь из тех же решёток. Ничего не мешало протянуть руку в клетку рядом и забрать что-то у соседа или ударить его. Люди заперты по одному, спали на матрасах, а туалет представлял дырку в полу с ненадёжной тетивой смыва. В коридоре установлены лампы, но их не включали, чтобы дезориентировать заключённых во время сна, немногим из них удавалось засыпать хотя бы со свечкой. Душ, столовая, библиотека и спортзал являлись общими для сидельцев до третьего этажа и выше вместе взятых. Тех, что ниже четвёртого этажа кормили остатками еды персонала и богатых, тихих нарушителей с четвёртого до шестого уровня здания. В основном утром это кусок масла, в обед овощной суп, хотя от него одно название — просто вода с кучей приправ, а из чего-то съедобного три брокколя и несколько хаотично обрубленных кусков моркови; а ночью давали тушёное мясо с молоком. Одно из лучших качеств для запертых являлось отопление в холодное время суток.
Из-за строгих условий содержания тюрьма признавалась одной из самых защищённых в стране, из которой невозможно сбежать. Стены из газобетона шириной в метр обшиты мартенситной сталью в пять сантиметров как снаружи, так и внутри. Кухонные приборы сделаны из хрупкого и тонкого дерева, чтобы обезопасить жизни как обвинённых, так и рабочих. В добавок здание располагалось на острове — тупик для чудом удавшегося побега.
Емиру Идзумаиру сидел на третьем этаже авторитетов, получая в свой адрес десятки нежелательных взглядов. «Ну вот и попал ты, бизнесменушка» — подкалывали соседи по камере. Внутри тюрьмы все заключённые носили рубахи с открытым вырезом и сандалии. В холодное время года на улицу мужчины брали ватники или шерстяные куртки и высокие, плотные таби с мехом внутри. Всё всегда бирюзового цвета.
«Придётся укоротить волосы, братишечка.» — нагловатыми словами, но доброй манерой речи выражался парикмахер: низкого роста старик с широкой улыбкой и множеством жировых складок на животе. Несмотря на внешность и место работы, кривозубый подстриг преступника профессионально, наградив его некого вида каре, которое Емиру в последствии собирал в пучок.
Макиавеллиста сразу отправили на сложную работу. За стенами, построенными в форме коробки, находилась закрытая от цивилизации горная выработка. Круглый, многоуровневый ров на поверхности земли, откуда добывали бурый уголь, грузили в фуры и выводили за пределы «Коробочка» на кораблях. Емиру дали респиратор и кирку, заставив раскалывать ископаемую породу.
Раз в неделю Идзумаиру приносили передачи от Касандоры. Она давала пару сотен тысяч иен и писала ласковые письма. Читая символы, японец улыбался, переживая единственные счастливые минуты в этом тусклом месте. Он скучал… Ждал увидеть её лицо снова. Кюусейшу и до тюрьмы являлась близким человеком для серийного убийцы, но когда его отделили от психотерапевта, то он осознал насколько сильно она нужна ему.
В своей камере он паниковал, боялся, трусил. Порой даже громко плакал. До заключения мужчина чувствовал себя уверенно, безнаказанно, спокойно. Он стал совсем другим человеком, что изменился в истерика и хаотика.
Прошёл месяц и пару дней, тогда Касандоре Кюусейшу позволили навещать мужчину раз в неделю на пять минут. Надзиратели отвлекли Емиру от добычи бурого угля и отвезли в маленькую комнатушку, разделённую толстым стеклом. Внутри два стула — для заключённого и для гостя или гостьи с другой стороны. Это ограниченный процесс в мужской тюрьме «Коробочек», где на свидание нарушителей приводили по очереди. С Идзумаиру остались четыре охранника, вооружённые тяжёлыми пулемётами, вооружившись и собравшись так, будто точно удерживали чудовищ и монстров в изоляции. За стеклянным ограждением у стены стояли два надзирателя с дубинками и электрошокерами, присматривая за посетителями или посетительницами. А за стойкой с телефоном в руках сидела психотерапевт, у Емиру заиграли бабочки в животе при виде неё. Он был невероятно рад видеть женщину, что хоть и немного старше, но идеально с ним сочеталась, как настоящая спутница жизни. По крайней мере, так ему казалось или хотелось казаться.
Внутри всё сжалось и застыло, движения с трудом поддавались контролю, но Идзумаиру всё же присел к телефону. Он бездвижно пялился, эйфорически вспоминая её лицо, волосы, силуэт — всё, что он запомнил с воли. Серийник протянул руку к стеклу, а Касандора мило и искренне улыбнулась.
— Убрал. — рявкнул надзиратель, ткнув дулом пулемёта в ладонь заключённого.
Коморбидность дрогнул, а улыбка с лица Кюусейшу пропала. Она указала пальцем на телефон у своего подбородка, следом провела его к уху и губам. Идзумаиру вспомнил зачем его сюда привели и быстро поднял трубку к лицу.
— На месте. — начал он.
— Привет, родной. — полушёпотом ласкала женщина. — Я скучала.
Касандора боялась неудержимого потока жестокости и здраво рассуждая, признавала самой себе, что навестила нелюдя хуже животного, что проводила время с монстром до его ареста. Она единственная знала, что творилось в жизни Сатоши и Емиру, одна понимала все странные изменения их поведения и только Касандора не осуждала преступления, чтобы не сделать хуже ни себе, ни убийце, ни другим. Женщина боялась, что маньяк может опять навредить другим или ему взбредёт что-то в голову и он сделает что-то ужасное с ней. Но в глубине души понимала, что не зря связалась с Емиру, не зря испытывала привязанность к Сатоши. Она знала, что можно всё закончить если дать серийнику то, что ему нужно. Она знала, что как психотерапевт должна работать с странными и тяжёлыми ситуациями. Кюусейшу видела в чудовище не одно безумие и удовольствие от смертей, а подмечала и другую сторону медали, где помимо ярости и бешеной мести, моментами искренняя доброта и влияние на окружение в лучшую сторону у Емиру давали о себе знать. Противоречивое поведение Идзумаиру и двоякий взгляд на него со стороны путали женщину, сбивая решительный подход, хоть иногда ей думалось, что она уверена в каком-то своём мнении.
— Я тоже. Боже, какие у тебя прекрасные глаза…
— И я хотела посмотреть в твои. Как ты там?
— Как в тюрьме, как же ещё. — неловко улыбнулся Емиру, издав короткий нервный смешочек. — А что там происходит за воротами?
— Не сказала бы, что всё хорошо. Похоронами твоей матери никто не хочет заниматься, зато на покупку её дома десятки претендентов. Сотни новостей с тобой — кто-то поддерживает, кто-то обвиняет. Всемирное Общество Защиты Животных и органы опеки закрыли, а Yunikōn кэйрэцу мы успели продать. В этом помогли твои знакомые — Мосуку Кужира и Мао Дзё Пинь. А насчёт квартиры... все важные вещи оттуда я до сих пор переношу к себе, пока её не сдали в аренду.
— Государство нашло способ заработать пока я не могу оплачивать коммуналку, таков странный закон. Ну ладно, сойдёт, терпимо. Главное, чтобы сохранились кое какие деньги.
— Да, они безусловно будут. И ещё я получила письмо от жены Ии Ханаби для тебя. Сатоши… он умер в глубокой старости от астмы.