1. Огни за городом.
Последний город всегда горел красиво.
С высоты казалось, что это не изоляция, а праздник. Светящиеся башни. Линии транспорта. Рекламные голограммы. Эмили стояла у окна своей квартиры и смотрела на огни, но не за теми, что в городе. За стенами. Там жили недостойные, те, кому повезло, те, кого не пустили. ПОРОК утверждал, что делает всё ради человечества. Эмили верила в это.
Когда-то...
Шесть месяцев назад ей впервые показали его. Минхо. Сбежавший из лабиринта группы А. Пойманный благодаря информации, переданной Tерезой Агнес. Он сидел в кресле, зафиксированный ремнями. Взгляд — прямой, упрямый. Не сломленный.
— Нам нужна его мозговая активность. - говорил Дженсон на брифинге. — Это ключ.
Дженсон всегда улыбался так, будто всё уже решил.
— Мы близки к лекарству.
Эмили кивала, как и все. Она пришла в ПОРОК, чтобы спасать. Не чтобы смотреть, как кого-то медленно ломают.
Первый месяц она не обращала внимание на него.
Только цифры. Только показатели.
— Давление стабильно.
— Нейронная активность повышена.
— Начинаем стимуляцию.
Дженсон стоял за стеклом, сложив руки за спиной.
— Нам нужен максимум. - говорил он. — Это шанс для человечества.
Эмили кивала. Она действительно верила. Пока не увидела как напряжение на мониторах подскакивало, а его пальцы впивались в подлокотники, внутри неё что-то трещало. Он срывал голос.
Не кричал. А хрипел — связки уже устали. Минхо не просил остановиться. Не умолял. Он просто стискивал зубы. Это было хуже.
— Усилим стимуляцию. - спокойно произносил Дженсон.
Эмили продолжала выполнять поручения Дженсона, утешая себя мыслью, что делает это ради спасения мира.
Второй месяц.
Она начала замечать закономерность.
Чем выше напряжение — тем выше активность иммунного ответа. Чем выше активность — тем сильнее его ломало. Она смотрела на шкалу. 85%.
Рука зависла над панелью. Если снизить до 80 — система почти не заметит. Она снизила. Пульс на мониторе стабилизировался чуть быстрее. Никто ничего не сказал. Вечером она долго сидела в своей квартире и смотрела на огни Последнего города. Она сказала себе:
— Это не предательство. Это корректировка.
Третий месяц.
Он впервые заговорил с ней. Она принесла поднос — формально по приказу. Поставила на стол.
— Ты не похожа на остальных. - сказал он хрипло.
Она не подняла взгляд.
— А ты не похож на пациента.
— Я не пациент.
— Тогда кто?
Он усмехнулся.
— Тот, кого вы боитесь.
Она впервые посмотрела ему в глаза.
— Если бы мы боялись, ты был бы мёртв.
— Если бы вы не боялись, я был бы свободен.
Молчание повисло тяжёлым.
— Почему помогаешь мне? Они решили устроить новое испытание? Двойной агент?
— Не придумайте себе ничего субъект А7. Я выполняю свою работу.
Она проверила датчики на его висках — аккуратно, почти осторожно.
— Сегодня будет легче. - сказала она тихо.
Он прищурился.
— Почему?
— Просто будет.
В тот день она уменьшила мощность на 7%. Рискованно. Но отчёт Дженсону выглядел чисто.
Четвёртый месяц.
К четвёртому месяцу я знала его расписание лучше, чем своё.
06:00 — первичная диагностика.
08:30 — нейростимуляция.
12:00 — изоляция.
15:00 — когнитивный стресс-тест.
19:00 — седативные.
Каждый день. Каждый. День. И каждый день Эмили говорила себе одно и то же:
— Это ради лекарства.
Но спустя столько месяцев эта фраза перестала звучать убедительно. Она стала звучать как оправдание.
Процедурная.
В лаборатории всегда пахло одинаково — стерильностью и холодом. Белые панели. Стеклянные перегородки. Никаких теней. Он сидел в кресле, руки зафиксированы ремнями. Плечи шире, чем в первые недели. Он стал худее, но не слабее.
Он научился переносить боль молча.
Это пугало сильнее крика. Эмили подключала датчики к его вискам медленно, аккуратно.
— Снова ты? — сказал он, не открывая глаз. Голос был низкий, усталый, но в нём всё ещё жила насмешка.
— У тебя есть варианты получше меня? — ответила Эмили спокойно.
Он открыл глаза. Впервые за всё время Эмили заметила, что они больше не горят ненавистью так ярко.
Теперь в них было что-то другое. Наблюдение.
— Ты смотришь дольше, чем остальные. - сказал он.
— Я ученый. Это часть работы.
— Нет. Остальные смотрят на показатели. Ты — на меня.
Эмили замерла. За стеклом стояли двое техников. Один записывал данные. Второй скучал. Эмили сделала вид, что проверяю крепление на его запястье.
— Не льсти себе.
Он тихо усмехнулся. Но не отвёл взгляд.
В тот день параметры поднялись выше обычного. Иммунный ответ усилился. Это было хорошо для отчёта. Плохо для него. Его пальцы впились в подлокотники. Мышцы на шее напряглись. Дыхание сбилось.
Эмили смотрела на шкалу стимуляции. 92%. Слишком много.
— Поддерживаем уровень. - сказал через динамик Дженсон.
Дженсон никогда не повышал голос. Ему не нужно было. 92% держать — значит довести до грани. Я опустила показатель до 88%. Почти незаметно. Монитор слегка изменил график.
— Колебания? - спросил техник.
— Артефакт датчика. - спокойно ответила я. — Я стабилизирую.
Эмили держала руку на панели до конца процедуры. Когда всё закончилось, его тело было напряжено, но он не потерял сознание. Впервые за неделю. Эмили отсоединила электроды. Он дышал тяжело.
— Сегодня… легче. - выдохнул он.
Эмили не должна была отвечать. Но сказала:
— Это не подарок.
Он посмотрел на меня внимательнее.
— Тогда что?
Она выдержала паузу.
— Коррекция.
Он усмехнулся.
— Значит, ты умеешь ломать правила.
Эмили встала.
— Я умею читать показатели.
Но он уже знал.
Четвёртый месяц — это когда Эмили впервые задержалась. По протоколу после вечернего седатива я должна была уйти. Но в тот день он получил повышенную дозу — не от меня. Кто-то сверху усилил режим. Она увидела это в системе. Дженсон начал чаще просматривать логи. Подозрения росли. Эмили не могла уменьшить дозу открыто. Поэтому осталась. Охрана сменилась. Камеры в коридоре переключились на автоматический режим. Девушка вошла в камеру изоляции. Он лежал на койке, руки свободны, но браслеты мониторинга всё ещё активны. Глаза закрыты. Дыхание тяжёлое. Подошла ближе. Пульс ускорен. Он не спал — он боролся с препаратом. Она достала из кармана ампулу с антагонистом. Маленькая доза. Незаметная. Если рассчитать точно. Эмили ввела её в порт на его запястье. Через минуту его дыхание стало ровнее. Глаза открылись. Он смотрел на потолок.
— Ты опять вмешиваешься. - тихо сказал он.
Девушка замерла.
— Ты под седативным.
— Я всё равно чувствую.
Он повернул голову ко мне. Впервые без злости.
— Почему?
Этот вопрос звучал иначе, чем раньше. Не вызов. Не обвинение. Настоящий вопрос. Она долго молчала.
— Потому что я не подписывалась на пытки.
Он смотрел на меня внимательно.
— А на что ты подписывалась?
Я вспомнила интервью. Обещания. Слова о спасении.
— На надежду. - тихо сказала Эмили.
Он почти улыбнулся.
— Надежда — плохой фундамент.
Она не знала, что ответить. И тогда он сказал:
— Как тебя зовут?
Это был второй раз. Эмили подошла к двери. Остановилась. И сказала:
— Не важно.
— Тогда я буду звать тебя Луна.
Я обернулась.
— Почему?
Он смотрел прямо.
— Ты приходишь ночью и делаешь боль меньше. Что, Луна, решила меня не убивать
Девушка вышла. Но слова остались.
Пятый месяц.
Через неделю её вызвали на проверку логов. Дженсон стоял у экрана.
— Странные микроколебания в стимуляции. - сказал он спокойно. — Ты замечала?
— Датчики нестабильны при пиковых нагрузках.
Он повернулся ко мне.
— Или кто-то слишком заботится о нашем подопытном.
Секунда. Две. Эмили не отвела взгляд.
— Если он умрёт, вы потеряете источник данных.
Тишина. Он улыбнулся.
— Именно поэтому он ещё жив.
Он подошёл ближе.
— Не привязывайся, Эмили.
Это был первый раз, когда он произнёс моё имя с таким подтекстом.
— Привязанность искажает объективность.
Она кивнула. Но внутри уже знала —
объективность давно треснула.