Дом
Утро после той ночи, что перевернула все с ног на голову и расставила по местам самые важные приоритеты, было не просто новым днем. Оно было новой эпохой. Первые лучи лондонского солнца, робкие и упрямые, пробивались сквозь щели между ламелями жалюзи, превращая пыль в танцующие золотые частицы и мягко освещая лицо спящей Элайзы. Ландо проснулся раньше, как будто внутренний будильник, настроенный на важность момента, безжалостно вырвал его из объятий сна. Он лежал на боку, подперев голову рукой, и не шевелился, затаив дыхание. Боялся спугнуть хрупкую реальность, в которой он оказался.
Но его взгляд был иным. Это был уже не взгляд влюбленного мужчины, плененного красотой и страстью. Это был пристальный, анализирующий взгляд архитектора, который изучает безупречный чертеж будущего собора. В расслабленных чертах ее лица, в беззащитной мягкости полуоткрытых губ, в ее руке, лежавшей на его груди с безоговорочным доверием, он видел не просто прекрасное настоящее. Он читал в них карту их общего завтра. Каждая деталь складывалась в грандиозный проект под названием «Жизнь».
Она потянулась во сне, ее брови слегка сдвинулись, и затем веки медленно поднялись, открывая глаза, затуманенные сном. И сразу же нашли его. Не было ни секунды замешательства, ни вопроса. Только глубокое, бездонное понимание, прошедшее сквозь все барьеры. Никакие слова не были нужны. Они бы только все испортили. Уголки ее губ дрогнули, сложившись в ту самую, особенную, тихую улыбку, которую он видел лишь несколько раз в жизни — улыбку абсолютного покоя и принадлежности. Он наклонился, и их губы встретились в поцелуе, который был лишен страсти, но полон безмолвного обета. Это была не просьба, не искушение. Это была печать. Печать, скрепляющая договор, подписанный их сердцами в темноте прошлой ночи.
За завтраком на просторной кухне с видом на залитую солнцем Темзу царила странная, почти счастливая неловкость. Воздух был наполнен ароматом свежесваренного кофе и хрустящего тоста, но главным ингредиентом было новое, еще неосознанное до конца знание, витавшее между ними.
— Итак, миссис Норрис, — начал Ландо, с театральным наклоном головы наливая ей в бокал свежевыжатый апельсиновый сок. — Каковы планы у леди на сегодняшний день? Предполагаю, что расписание переполнено светскими раутами и благотворительными балами?
Элайза фыркнула, поднося к губам большую белую чашку с парящим над ней кофейным паром. — Пока еще мисс Моррисон, должен заметить, имеет куда более приземленные задачи. Ей предстоит разобрать входящие письма, где половина, несомненно, от журналистов, жаждущих сенсаций. А после, — она сделала глоток и прищурилась, — я планирую продолжить свое масштабное научное исследование на тему «Как окончательно и бесповоротно унизить и разгромить гонщика Формулы-1 в настольной игре «Монополия». Данные предыдущих сессий весьма обнадеживают.
— Международный скандал, — парировал он с привычной ухмылкой, но в его глазах играли новые, более глубокие нотки. — Мне придется связаться с ФИА, чтобы они ввели специальный регламент. — Он отпил глоток своего зеленого смузи, и его выражение лица сменилось с игривого на серьезное.
— А если без шуток... У меня сегодня созвон с Симоной. Нужно обсудить график на ближайшие месяцы, он обещает быть адским. И... — он сделал паузу, давая словам нужный вес, — я договорился об одном просмотре.
Она подняла бровь, поставив чашку на стол с легким стуком. — Просмотре? Неужто тебе наконец поступило предложение из Голливуда? Гонки уже не прельщают?
— Нет, — он потянулся через стол, покрытый светлым деревом, и накрыл своей большой, теплой ладонью ее руку. Его прикосновение было твердым и уверенным. — Мы поедем смотреть дом
Слова повисли в воздухе, такие же осязаемые, как солнечные лучи на полированной поверхности стола. Элайза замерла, ее пальцы сжались вокруг бокала с соком.
— Дом? — ее голос прозвучал глухо, как эхо.
— Не квартиру. Не пентхаус. Именно дом. В пригороде. С настоящим садом. С землей. Может, даже с местом для того самого дерева, которое мы посадим в первый же день — Он говорил это с такой простотой и естественностью, словно обсуждал покупку новой пары кроссовок, но его глаза, прикованные к ней, горели холодным и ясным пламенем решимости. — Ты сказала «да» вчера. Ты согласилась на это будущее. Я не намерен ждать, пока звезды сойдутся или сезон закончится. Я хочу начать строить его. Прямо сейчас. С сегодняшнего дня
Эта стремительность, эта почти безрассудная прямота, могли бы испугать, показаться опрометчивыми. Но после вчерашней эмоциональной бури, после того как они обнажили друг перед другом самые уязвимые части своих душ, это чувствовалось не как риск, а как единственно верный курс. Как надежное, прочное якорение после долгого дрейфа.
— Хорошо, — прошептала она, чувствуя, как по ее спине пробегают мурашки от смеси трепета и восторга. — Поехали посмотрим на наш дом
Поездка с агентом по недвижимости, мистером Хиггинсом — человеком в безупречно сидящем костюме, с сияющей, как отполированное яблоко, лысиной и заученной, не достигающей глаз улыбкой, — была одновременно сюрреалистичной и до глубины души трогательной. Ландо, которого обычно было не унять, который сыпал шутками и смехом, преобразился. Войдя в пустой, пахнущий свежей краской и чистотой дом в престижном пригороде, он словно надел невидимый шлем. Его движения стали плавными, взгляд — сфокусированным и острым, как у стратега, изучающего сложнейшую трассу перед решающей квалификацией.
— А здесь, мистер Норрис, как вы видите, просто идеальное пространство для просторной гардеробной, — вещал мистер Хиггинс, расстегивая пиджак и широким жестом обводя пустую комнату. — Можно встроить системы хранения от Poliform, подсветку...
— Здесь будет кабинет Элайзы, — парировал Ландо, не глядя на агента. Его взгляд был прикован к большому панорамному окну, выходящему в ухоженный сад. — С этим окном. Чтобы она могла работать, глядя на зелень, а не на бетонную стену». Он прошелся по комнате, измеривая шагами ее длину. — И розетки здесь, здесь и здесь. Для компьютера, принтера, зарядки
Он смотрел на голые стены и пустые комнаты не с точки зрения инвестиционного потенциала или статусности. Он видел в них жизнь. Их жизнь. На кухне он не спрашивал о бренде встроенной техники, а стоял у воображаемого острова и смотрел на Элайзу: «Здесь мы будем завтракать по утрам». В гостиной он представлял не дизайнерский диван, а их с ней, сидящих на полу в обнимку перед камином. Выйдя в сад, он долго смотрел на угол, залитый солнцем.
– Здесь можно поставить качели — сказал он задумчиво, и его голос на мгновение потерял свою уверенность, став почти мечтательным.
И Элайза, стоявшая рядом, поняла с пронзительной ясностью: он имел в виду не ее.
Сделав последние дела, Элайза слышала что уже завтра будут делать стены, полы, потолки, а позже и мебель. Она была на седьмом небе от счастья
В машине, по дороге назад, в их временную лондонскую крепость, она молча смотрела на его профиль. Он был сосредоточен на дороге, но его лицо все еще хранило отпечаток той серьезности, с которой он изучал их возможное будущее.
— Что? — наконец спросил он, почувствовав на себе ее взгляд.
— Я просто... пытаюсь совместить в голове двух людей, — призналась она. — Того парня, что несколько дней назад в клубе был готов снести все на своем пути, чей взгляд обещал немедленное и беспощадное насилие... и того человека, который только что обсуждал со мной достоинства гранитной столешницы против кварцевой для «нашей» будущей кухни.
Ландо рассмеялся, и это был тот самый, легкий, беззаботный смех, которого ей так не хватало. — Я же предупреждал. Со мной никогда не будет скучно. Это я могу обещать со стопроцентной гарантией
Идиллическую тишину в салоне, наполненную этим смехом и теплом, разрезал резкий, настойчивый звонок мобильного телефона Элайзы. Не Симоновский служебный номер, не знакомый номер агента. Неизвестный номер с итальянским кодом. Она посмотрела на экран с легким недоумением и подняла трубку. «Алло?»
Разговор был коротким, деловым и невероятно емким. Когда она положила телефон на колени, ее лицо было бледным, но не от страха или тревоги. Это был шок, смешанный с неверием.
— Это был... Картер Рейнольдс, — выдохнула она, глядя прямо перед собой.
Ландо, который как раз собирался перестраиваться в другой ряд, резко повернул к ней голову. — Картер Рейнольдс? Основатель «Apex Dynamics»? Новая команда-убийца? Те, что выходят в следующем сезоне и скупают всех инженеров и пилотов, как горячие пирожки? Что, черт возьми, ему нужно?
— Не команде. Мне, — Элайза медленно перевела на него взгляд, все еще пытаясь осознать услышанное. — Он... он предлагает мне возглавить программу психологической подготовки в их новой академии молодых пилотов. Полная занятость. Главная роль. Полная свобода действий в формировании методологии. База... в Милане –
Словно кто-то выключил звук в салоне. Воздух стал густым и тяжелым. Ландо резко, почти опасно, свернул на ближайшую парковку у небольшого сквера, заглушил двигатель и повернулся к ней всем корпусом.
— Милан, — произнес он, растягивая слово, как будто пробуя его на вкус и находя его горьким. — На полгода. Как минимум. А скорее всего — дольше. Это же полноценный контракт
— Это... это именно то, о чем я всегда теоретизировала, Ландо, но не смела даже надеяться получить так скоро, — ее голос дрожал от переполнявших ее эмоций. — Работать не с одним гонщиком, латая дыры, когда проблема уже возникла. А с системой. С самого начала. Влиять на формирование целого поколения. Помогать растить их не только быстрыми, но и... цельными. Чтобы они не ломались под давлением, как...»— Она не договорила, закусив губу, но он понял. Как чуть не сломался он сам после череды неудач. Как мог сорваться в штопор ярости и саморазрушения без нее рядом. — Чтобы они не повторяли наших ошибок, — закончила она шепотом.
— Когда? — его голос был ровным, обезличенным, но она видела, как его пальцы с такой силой вцепились в руль, что костяшки побелели.
— Он приглашает на финальное, формальное собеседование. Послезавтра. В Милане. Они высылают билеты бизнес-классом
Они сидели в гробовой тишине, нарушаемой лишь тиканьем двигателя, остывавшего после поездки. Все их только что рожденные планы о доме с качелями, о тихом будущем в Англии, о статусе «миссис Норрис» — все это вдруг повисло в воздухе, столкнувшись с суровой, неумолимой реальностью карьеры, амбиций и возможностей, которые нельзя было отложить «на потом».
— Если бы ты сказала мне это... ну, хотя бы полгода назад... — начал Ландо, его взгляд был устремлен в лобовое стекло, но он явно видел что-то иное.
— Я бы, наверное, устроил настоящую сцену. В лучших традициях мелодрамы. Наговорил бы кучу глупостей про то, что меня бросают, что тебя пытаются у меня украсти, что это происки конкурентов. Устроил бы драку с этим Рейнольдсом заочно, через телевизор — Он горько усмехнулся. — Я был тем еще эгоистичным ребенком —
— А сейчас? — ее вопрос был тише шепота, почти мольбой.
Он медленно повернулся к ней. И в его глазах, таких знакомых и таких измененных за последние недели, она не увидела ни искры гнева. Там была борьба, да. Глубокая, внутренняя борьба с инстинктом собственника, с страхом потери. Была боль — острая и неизбежная, как предчувствие долгой физической боли. Но поверх всего этого, как прочный фундамент, лежала та самая взрослая, трезвая, невероятно сильная решимость.
— А сейчас... — он тяжело сглотнул, и его голос на мгновение охрип. — Сейчас я видел, как ты работаешь. Я на своей шкуре прочувствовал, на что ты способна. Ты не просто «настроила» меня на трассе. Ты не «помогла». Ты... — он искал слово,
— ты починила меня. Внутри. Там, где была куча обломков и сломанных деталей. И если ты можешь сделать это со мной, с моим непростым характером, то что ты сможешь сделать для десятков, сотен молодых, талантливых парней, которые только входят в этот адский мясорубку? Какую часть их душ ты сможешь спасти? — Он наклонился и взял ее руку в свои, сжимая ее с такой силой, что, казалось, пытался передать ей всю свою уверенность через прикосновение. — Мы сможем. Это трудно. Это будет чертовски тяжело. Но мы сможем. Я буду летать к тебе в каждый свободный от гонок, тестов и спонсорских обязательств день. Это наша новая гонка. Самая сложная в нашей жизни. Гонка на выносливость. На доверие. И мы ее выиграем. Обязательно выиграем. —
Слезы, горячие и соленые, беззвучно потекли по ее щекам, но ее губы растянулись в улыбку — широкую, сияющую, полную боли и невероятного, щемящего счастья одновременно. Это было самое прекрасное и самое горькое признание из всех, что она слышала в жизни. — Ты уверен в этом? По-настоящему уверен? —
— Я никогда в жизни не был так уверен ни в чем, — он поднес ее пальцы к своим губам и оставил на них долгий, клятвенный поцелуй. — Кроме одного. Кроме того, что хочу провести с тобой всю свою жизнь. А все остальное... Милан, эта работа... это просто первый серьезный, затяжной пит-стоп на нашем долгом-долгом пути
---
Последние дни перед разлукой были похожи на жизнь в режиме ускоренной перемотки, где каждую секунду нужно было выжать до предела. Ландо, несмотря на интенсивную подготовку к предстоящему Гран-При, провел бурную, многочасовую встречу сначала с Симоной, а затем лично с Заком Брауном. Он не просил и не упрашивал. Он выкладывал на стол свой переработанный график, составленный с немыслимой ранее, дотошной тщательностью, выискивая малейшие «окна» для стыковочных рейсов в Италию. Это был не каприз звезды. Это была стратегия, представленная руководству команды с тем же упорством, с которым он отстаивал новое антикрыло.
— Ты понимаешь, что это бред? — говорила Симона, глядя на распечатанный календарь, испещренный разноцветными маркерами. — У тебя после гонки в Азербайджане тесты в Барселоне, а потом сразу...
— Я понимаю, — перебивал он ее, его голос не допускал возражений. — Я все понимаю. И я буду на тестах. И я буду выступать. Но я также буду в Милане. Это не обсуждается
В то же время Элайза погрузилась с головой в изучение всех доступных материалов о «Apex Dynamics». Она читала биографии основателей, анализировала их философию, смотрела интервью с их первыми подписанными молодыми пилотами. Их лондонская квартира превратилась в два независимых командных штаба, работающих на общую цель. Они почти не виделись днем, обмениваясь краткими сообщениями и ставя чашки с кофе друг для друга, когда один уходил, а другой только приходил.
Но их вечера принадлежали только им. Они сознательно избегали ресторанов и людных мест. Их ритуалом стало совместное приготовление ужина. Он чистил овощи с сосредоточенностью, достойной сборки карбонового обтекателя, а она стояла у плиты, создавая соусы. Они говорили. Говорили обо всем, что копилось за день и что болело в душах. Он делился своими страхами перед предстоящей гонкой — впервые за долгое время он боялся не проиграть, а почувствовать ее отсутствие в боксах, тот вакуум, где раньше была ее поддерживающая улыбка. Она рассказывала о своих тревогах перед собеседованием, о боязни не оправдать доверия, о головокружении от масштаба открывающихся возможностей. Они обсуждали, как будут справляться с разлукой, как будут выкраивать минуты для видеозвонков, как будут делить радости и огорчения через тысячи километров. Эти разговоры были не просто обменом информацией. Это была прокладка кабелей их новой, дистанционной связи.
Они вернулись домой. Дверь закрылась с тихим щелчком, отсекая внешний мир, и вновь повисла та звенящая тишина, что преследовала их весь вечер. Воздух в квартире, еще утром такой легкий и наполненный обещаниями, теперь был густым и тяжелым, словно перед грозой.
Ландо бросил ключи на консоль у входа, и металлический лязг неестественно громко прозвучал в прихожей. Он не смотрел на Элайзу. Она, в свою очередь, снимала пальто медленно, почти ритуально, ее пальцы плохо слушались.
— Чай? — глухо спросил он, направляясь на кухню.
— Вряд ли усну потом, — так же тихо ответила она, следуя за ним.
— Кофе тогда? Или виски? — в его голосе прозвучала знакомых ей металлическая нотка, та, что появлялась на трассе перед рискованным обгоном.
— Просто... вода —
Он налил два стакана воды, кубики льда зазвенели, нарушая тягостное молчание. Они стояли у острова друг напротив друга, разделенные не только столешницей, но и целой пропастью наступающей разлуки. Он отпил большой глоток, поставил стакан, его взгляд наконец упал на нее.
— Я не хочу, чтобы эта ночь была грустной, — сказал он, и это прозвучало как приказ самому себе.
— Она не грустная, — поправила его Элайза, обнимая себя за плечи. — Она... конечная. И от этого любая эмоция становится в десять раз острее —
Он подошел к ней. Не для поцелуя. Не для объятий. Просто встал рядом, оперся спиной о столешницу и взял ее руку. Их пальцы сплелись сами собой, как будто искали опоры друг в друге.
— Вспомни, каким я был, когда мы только встретились, — попросил он неожиданно.
Элайза улыбнулась, глядя в темноту за окном. — Наглым. Самоуверенным. Невыносимым
— А каким стал? — его большой палец проводил круги по ее ладони.
— Все еще наглым. Но... настоящим. Уязвимым. Моим —
Он повернулся к ней, и в его глазах плясали чертики, но на сей раз в их танце была щемящая нота. Он отпустил ее руку и провел пальцами по ее щеке, по линии скулы, как бы заново очерчивая ее лицо, стараясь запомнить каждую деталь.
— Я боюсь, — признался он шепотом, и это признание стоило ему больших усилий. — Боюсь, что там, в Милане, ты оглянешься вокруг и поймешь... что можешь иметь все это без моих драм, без моих срывов, без необходимости успокаивать меня после каждой неудачи —
— Ландо...
— Нет, дай мне договорить. Я не мальчик, я понимаю, какой я есть. Я — хаос. Я — адреналин, скорость, взлеты и падения. А ты... ты та, кто пытается этот хаос обуздать. Это утомительно. Рано или поздно это должно было надоесть
Элайза взяла его лицо в свои ладони, заставив посмотреть на себя. — Ты слушай меня, и слушай внимательно. Да, ты — хаос. Но ты — мой хаос. Ты — тот самый ураган, в глазу которого я нашла свое абсолютное спокойствие. Без твоих драм, без твоих страстей, без этой... этой ненасытной жажды жизни, которая есть в тебе, все остальное будет пресным. Как еда без соли. Я не хочу спокойной, размеренной жизни. Я хочу жизнь с тобой. Со всеми ее обрывами и поворотами
Ее слова, казалось, сняли с него последние оковы. В его глазах вспыхнул тот самый огонь, та самая дикая, необузданная энергия, что делала его самим собой. Он не поцеловал ее. Он просто смотрел, словно пил ее образ, и в этом взгляде было столько голода, тоски и обещаний, что у нее перехватило дыхание.
— Тогда давай сделаем эту ночь не грустной, — его голос стал низким, вибрирующим. — Давай сделаем ее... памятной. Чтобы хватило на все те дни, что нас не будет вместе
Он не повел ее в спальню. Он взял ее на руки прямо там, на кухне, среди стаканов с недопиой водой и теней, отбрасываемых светом подвесных ламп. Она вскрикнула от неожиданности, но тут же обвила его шею, прижавшись лбом к его виску.
В спальне он поставил ее на ковер, и они продолжали смотреть друг на друга, словно заключая молчаливое соглашение. Затем его пальцы потянулись к пуговицам ее блузки. Но это не было страстным срыванием одежды. Каждое движение было медленным, осознанным, почти церемониальным. Он расстегивал пуговицу, потом наклонялся и оставлял горячий, влажный поцелуй на том участке кожи, что открывался его взгляду. Сначала на ключице. Потом у основания горла. Затем на груди.
Она закинула голову назад, позволяя ему это, ее пальцы впились в его плечи. Ее собственная рука потянулась к подолу его футболки, и она медленно, с той же пронзительной нежностью, стала задирать ее вверх, обнажая его торс. Когда ткань соскользнула с него, она прижалась губами к его груди, прямо над сердцем, чувствуя его бешеный ритм.
— Я буду скучать по этому, — прошептала она, ее голос дрожал. — По тебе. По этому дому, По нашему будущему, которое... которое приходится откладывать —
— Мы его не откладываем, Элайза, — его голос был хриплым, он прижимал ее к себе так, что ей было трудно дышать, но это было той болью, которой она жаждала. — Мы его строим. Просто сейчас нам придется строить его другими, более сложными путями. Но фундамент уже залит. Он здесь
Он снова поцеловал ее, и на этот раз в его поцелуе не было ничего, кроме чистой, концентрированной ярости — ярости против времени, против обстоятельств, против неизбежности, что разводила их по разные стороны Европы. Это был поцелуй-битва, поцелуй-заявление. Его руки скользили по ее спине, срывая с нее остатки одежды, и она отвечала ему с той же силой, разрывая на нем рубашку, так что пуговицы, звеня, покатились по полу.
Он поднял ее и бросил на кровать, и она приняла его, обвив ногами его талию, впиваясь ногтями в его спину, оставляя на ней красные полосы, словно метя свою территорию, которую нельзя было завоевать никому другому. Его губы опустились на ее шею, оставляя на нежной коже синяки-засосы, темные и яркие, как его боль. Она в ответ кусала его плечо, его ключицу, чувствуя соленый вкус его кожи и едва уловимый вкус крови, смешавшейся с потом.
Это не было любовью в привычном понимании. Это была отчаянная попытка физически впечатать себя в память друг друга, слить свои души воедино так, чтобы никакое расстояние не смогло их разъединить. Каждое прикосновение было одновременно и лаской, и наказанием за предстоящую разлуку. Каждый стон — и криком наслаждения, и стоном боли от неизбежного.
Когда он вошел в нее, они оба замерли на мгновение, глядя друг другу в глаза, и в этом взгляде было все: и прощание, и обещание, и бесконечная, всепоглощающая любовь, которая была сильнее любых километров. А потом началось движение — неистовое, яростное, синхронное. Они не занимались сексом. Они сражались. Сражались с будущим, в котором их кровати будут пусты, а телефоны станут единственным мостом между ними.
Он говорил ей на ухо похабные, нецензурные слова, перемежая их самыми нежными, самыми трепетными признаниями, какие только может изобрести человеческое сердце. Она отвечала ему шепотом, в котором смешивались мольбы и проклятия, обещания и слезы.
В какой-то момент он перевернул ее, прижав к матрасу, и его руки сомкнулись на ее запястьях, приковывая их к кровати. Она не сопротивлялась, полностью отдаваясь ему, доверяя ему даже в этой небольшой жестокости, зная, что это — лишь еще одно проявление его отчаяния. Его губы обжигали ее спину, ее плечи, а она, повернув голову, ловила его губы своими, в поцелуях, что были горькими, как полынь, и сладкими, как нектар.
Они достигли пика одновременно, с криками, в которых смешались их имена, рыдания и торжествующий рев. И когда последние судороги наслаждения отступили, они не разъединились сразу. Он рухнул на нее, тяжелый, потный, дрожащий, и она обняла его, прижимая к себе, чувствуя, как его сердце бьется в унисон с ее собственным — бешено, отчаянно.
Они лежали так, может, минуту, может, час. Потом он медленно, будто с огромным усилием, отделился от нее и перевернулся на спину, увлекая ее за собой, чтобы она лежала на его груди. Их тела были влажными, кожа липкой, дыхание — сбившимся и прерывистым. Они лежали, сплетясь, не в силах произнести ни слова, слушая, как их сердца выстукивают один и тот же тревожный, скорбный ритм — неумолимый отсчет последних часов, минут, секунд до разлуки.
За окном начинал брезжить рассвет. Свет пробивался сквозь жалюзи, окрашивая комнату в серые, призрачные тона. Ландо провел рукой по ее волосам, снова и снова.
— Знаешь, что я сделаю первым делом, как только ты уедешь? — тихо спросил он.
— Что? — ее голос был хриплым от напряжения и слез.
— Я сразу позвоню тебе —
Она снова заплакала, тихо, беззвучно, прижимаясь лицом к его груди. Эти слезы были другими — не от отчаяния, а от той вселенской, безоговорочной любви, что переполняла ее.
— А я... — прошептала она, — я первым делом найду там, в Милане, самое дорогое интернет-кафе с самыми быстрыми компьютерами и самыми навороченными гарнитурами. Чтобы наши видеозвонки были в HD-качестве, и я могла видеть каждую твою морщинку, каждую новую царапину
Он рассмеялся, и его смех прозвучал грубовато, но искренне. «Договорились».
Они пролежали так до самого утра, не сомкнув глаз. Они не говорили о боли, о тоске, о страхе. Они строили планы. Говорили о том, как он прилетит к ней на первые выходные. Как она приедет на его следующую гонку. Как они будут заказывать одну пиццу на двоих по видеосвязи и смотреть один и тот же фильм одновременно. Они создавали каркас их будущего общения, их жизни на расстоянии, стараясь превратить неизвестность в некое подобие рутины, которую можно было бы контролировать.
Когда солнце окончательно поднялось, залив комнату холодным светом, они наконец поднялись с кровати. Их движения были медленными, будто после долгой болезни. Они приняли душ вместе, молча, стоя под струями горячей воды, которые смывали с них пот, слезы и запах друг друга. Он мыл ее волосы с той же нежностью, с какой делал это всегда, а она, стоя к нему спиной, чувствовала, как по ее щекам снова текут слезы, смешиваясь с водой.
Они одевались в тишине, собирая ее вещи в предстоящую поездку. Каждую сложенную кофточку, каждый предмет туалета он клал в чемодан с таким видом, словно хоронил частичку их общего быта.
Их последняя ночь закончилась. Она не была ни веселой, ни грустной. Она была пронзительной. Она была прожита на пике всех чувств, на грани между болью и экстазом, между отчаянием и надеждой. ь.
---
Аэропорт Хитроу в этот понедельник утром стал для них полем битвы, на котором им предстояло сразиться с собственными эмоциями. Ландо, в серой толстовке с капюшоном, надвинутой на лоб, и в больших темных очках, держал ее за руку так крепко, что кости ее пальцев болезненно хрустнули.
— Ты позвонишь, как только приземлишься, — сказал он, и это прозвучало не как просьба, а как приказ. — Неважно, который там будет час
— Конечно — кивнула она, сжимая его руку в ответ.
«И сразу после собеседования. Неважно, каким будет результат. Ты просто звонишь и говоришь, как все прошло
— Ландо, я...
— И смотри, — он наклонился ближе, и его голос стал тише, но от этого еще более интенсивным, — чтобы ты там не пялилась на этих итальянских козликов. У них, я знаю, только и есть что красивые глаза, загорелые кожи и глупые, самодовольные улыбки. Ни у одного из них нет ни трофеев, ни... меня
Она рассмеялась, и этот смех прозвучал сквозь подступающие к горлу слезы. — Я буду смотреть только на тебя. На пиксельную, замирающую картинку на экране своего телефона. Обещаю
Объявление о последнем вызове на ее рейс до Милана прозвучало по громкой связи, холодным, бездушным голосом, и стало для них звуком приговора. Ландо медленно снял очки. Его глаза, лишенные привычной защиты, были яркими, влажными и до боли беззащитными. В них она увидела не знаменитого гонщика, а того самого мальчишку, который боялся потерять свой самый главный приз.
— Эй, — он снова взял ее лицо в свои руки, его большие пальцы нежно провели по ее скулам. — Мы команда, помнишь? Мы не я и ты. Мы — мы
Она могла только кивнуть, сжимая зубы, чтобы не разрыдаться.
— Тогда иди туда и побеждай, — прошептал он и поцеловал ее в последний раз. Это был не долгий и страстный поцелуй, а короткий, стремительный, но невероятно концентрированный. В нем была вся его любовь, вся его тоска и вся его вера в нее. — Побеждай для нас
Она развернулась и пошла, не оглядываясь. Она знала — если обернется сейчас, увидит его одинокую фигуру в толпе, то ее ноги откажутся идти дальше, и она побежит назад, к нему, похоронив все свои мечты и амбиции ради сиюминутного комфорта его объятий. Она шла, глотая слезы и чувствуя его взгляд на своей спине, как физическое жжение.
---
Милан встретил ее низким, пасмурным небом и чужими, стремительными звуками чужого города. Заселившись в стерильный, безликий номер бизнес-отеля, она едва успела снять дорожную одежду и надеть деловой костюм, как за ней уже прислали машину. Собеседование проходило в ультрасовременном офисе «Apex Dynamics», расположенном на верхних этажах стеклянной башни с видом на крыши Милана. Все здесь дышало новизной, деньгами и амбициями.
Картер Рейнольдс, мужчина лет пятидесяти с пронзительными серыми глазами и элегантной сединой на висках, сидел напротив нее за минималистичным столом из светлого дуба. Его рубашка была безупречно белой, часы на его запястье стоили больше, чем ее годовой оклад в McLaren.
— Мисс Моррисон, ваш профиль... исключительно впечатляет, — начал он, его голос был ровным и спокойным. — Работа с Ландо Норрисом... особенно тот качественный скачок, который он совершил в этом сезоне, и, что более важно, в своем психологическом состоянии после всех перипетий... это, без преувеличения, достижение
— С Ландо мы работали вместе, мистер Рейнольдс, — поправила его Элайза, держа спину прямо. — Я не «работала с ним». Мы были партнерами. Командой. И наш успех — это общий успех
Он оценивающе посмотрел на нее, и в уголках его глаз собрались лучики одобрения. — Поправка принята. И что же, скажите, заставляет вас думать, что вы готовы к такому шагу? От работы с одним, пусть и исключительным, талантом — к возглавлению целого направления, к формированию философии для десятков молодых людей?
Элайза глубоко вдохнула, и перед ее внутренним взором возникло лицо Ландо в аэропорту, его глаза, полные веры, и его последний шепот: Побеждай. Она чувствовала его поддержку так явно, как будто он стоял за ее спиной.
— Потому что я уже не просто психолог, мистер Рейнольдс, — начала она, и ее голос зазвучал с новой, обретенной силой. — Я стала частью экосистемы большого спорта высших достижений. Я понимаю давление не по учебникам и теоретическим кейсам. Я чувствую его запах в гараже, слышу его в радиообмене, вижу его в глазах гонщика за секунду до старта. Я знаю, как мельчайшая трещина в уверенности может сломать самый быстрый круг, и как слепая, тотальная вера может поднять машину на подиум из последнего ряда стартовой решетки. И я хочу создать не просто «поддерживающую среду». Я хочу построить систему. Систему, в которой молодые, невероятно талантливые парни не будут платить за свои амбиции и скорость своим психическим здоровьем, своими отношениями, своими душами. Я хочу, чтобы они приходили к финишу не только чемпионами, но и целыми, сильными людьми
Разговор длился почти два часа. Он был интенсивным, сложным, местами провокационным. Рейнольдс проверял ее на прочность, на гибкость мышления, на глубину понимания проблемы. Когда она наконец вышла из его кабинета, ее колени слегка подрагивали, а разум был переполнен информацией.
Она не успела дойти до лифта, как ее мобильный телефон завибрировал в сумочке. СМС. От самого Картера Рейнольдса.
«Мисс Моррисон. Добро пожаловать в команду Apex. Ваш контракт и все детали уже ждут вас на почте. Будьте готовы — первая вводная встреча с вашей командой назначена на завтра, 9:00. Не опаздывайте».
Это была победа. Не просто успешное собеседование. Это была головокружительная, оглушительная победа. Триумф, который перекраивал карту ее профессиональной жизни. И первое, что она сделала, стоя в шикарном, холодном лифте, спускающемся с небес на землю, — это не стала звонить Ландо. Она набрала другой номер. Номер Зака Брауна.
«Зак, это Элайза. Мне нужно с вами поговорить... Да, это срочно...»
Ее разговор с руководителем McLaren был коротким, трудным, но предельно честным. Зак был шокирован, он пытался предложить ей другие условия, но, услышав ее решимость, сдался. Он пожелал ей удачи, и в его голосе сквозило неподдельное сожаление.
Вечером, когда итальянские сумерки окончательно поглотили Милан, и она, наконец, оказалась одна в своем номере отеля, она видеозвонила Ландо. Он был еще на сходняках после дневных тренировок, его лицо на экране телефона выглядело уставшим, но оживленным.
— Ну? — это было единственное слово, которое он смог выдавить, и в нем была сосредоточена вся его надежда и тревога.
— Я... — она сглотнула комок, вставший в горле, чувствуя, как ее сердце бешено колотится. — Я приняла их предложение. Я... я их новый главный психолог. Я возглавляю направление в академии
На экране его лицо замерло. Наступила пауза, такая долгая и напряженная, что ей показалось, она вот-вот задохнется от страха, что он разочарован, что он передумал, что это слишком для него.
И тогда он рассмеялся. Громко, счастливо, от всей души, откинув голову назад. — Черт возьми! Да! Я знал! Я чертовски знал, что ты сможешь! — в его голосе не было ни капли разочарования или горечи. Только чистая, неподдельная, сияющая гордость. — Моя девочка! Моя девочка возглавила целое направление в Apex! Я же говорил! Я же говорил, что ты сможешь все!
— И... я уволилась из McLaren, Ландо, — продолжила она, чувствуя, как камень падает с души. — Я только что поговорила с Заком. Он был в шоке, пытался меня отговорить, но... в итоге пожелал удачи. Сказал, что дверь в McLaren для меня всегда открыта
— Элайза, слушай меня очень внимательно, — его голос стал серьезным, он приблизил лицо к камере, и его глаза смотрели на нее с такой интенсивностью, словно он был прямо здесь, в комнате. — Ты поступила абсолютно правильно. Я не просто поддерживаю твое решение. Я им восхищаюсь. Так должно было случиться. Нельзя цепляться за прошлое, каким бы хорошим оно ни было, когда будущее стучится в твою дверь с таким предложением. Наше с тобой будущее. Потому что твой успех — это наш успех. Твое счастье — это мое счастье
Они говорили еще почти час. Он рассказывал о трассе, о настройках машины, о своих ощущениях. Она делилась впечатлениями от офиса Apex, от Рейнольдса, от планов, которые уже начали роиться в ее голове. И впервые за все время их отношений они говорили не как гонщик и его психолог, где один был пациентом, а другой — врачом. Они говорили как два профессионала, как два партнера, как две сильные личности, которые строят свои карьеры, свои мечты и свою любовь, находясь на расстоянии тысяч километров друг от друга.
Это было страшно. Это было невероятно сложно. Предстоящие месяцы обещали быть испытанием на прочность. Но в его голосе, в его глазах, в его безоговорочной поддержке она слышала и видела не мальчика, который боится остаться один и хочет привязать ее к себе. Она видела мужчину. Мужчину, который бесконечно гордится своей женщиной, верит в нее и готов пройти с ней любое расстояние, любую разлуку, лишь бы видеть, как она сияет, реализуя свой потенциал.