Лондон
После Японии они отправились в Лондон и несколько дней, проведенных в лондонской квартире Ландо, превратились для них обоих в хрустальный шар, внутри которого остановилось время и который был отрезан от всего мира за его стенами. Это было их собственное, частное измерение, где царили лишь они двое. Пространство с панорамными окнами от пола до потолка, открывающими вид на вечно текущую Темзу и сияющий огнями ночной Лондон, было наполнено до краев теплом и интимностью. Здесь, на мягком ковре, валялись разбросанные подушки, на которых они вечерами вели долгие, ни к чему не обязывающие разговоры. Здесь пахло дорогим одеколоном и лимонным чаем, который они пили на балконе, закутавшись в один большой плед, молча наблюдая, как город просыпается. Здесь, по вечерам, они включали старый проектор и смотрели классические черно-белые фильмы, их пальцы сплетались, а головы соприкасались, и весь мир сужался до экрана и тихого дыхания друг друга.
Именно в один из таких безмятежных вечеров, когда Элайза, сосредоточенно нахмурив брови, пыталась обыграть Ландо в очередной партии в «Монополию» — они договорились, что проигравший готовит завтрак, — резкий, вибрирующий звук его телефона грубо ворвался в их идиллию, словно камень, брошенный в гладь спокойного озера.
Ландо, не отрывая задумчивого взгляда от игрового поля, потянулся к устройству, лежавшему на журнальном столике. Он взглянул на экран, и его бровь поползла вверх в немом удивлении. «Симона», — бросил он Элайзе, как бы предупреждая, что сейчас мир Формулы-1 напомнит о себе. Он принял вызов, откинувшись на спинку дивана. Разговор был лаконичным и деловым. Ландо в основном слушал, издавая лишь короткие, подтверждающие реплики: «Понятно», «Угу», «Хорошо». Его лицо было сосредоточенным. Положив трубку, он медленно повернулся к Элайзе, и на его губах распустилась загадочная, многообещающая улыбка.
— Так, мисс Моррисон — начал он, его голос приобрел игривые, бархатистые нотки. Он поднялся с дивана и плавно подошел к ней, его руки мягко обхватили ее талию, притягивая к себе.
— У меня к тебе важный вопрос. Завтра вечером твое расписание абсолютно свободно?
— Ну, — она притворно надула губки, пытаясь сохранить серьезность, — у меня были весьма серьезные планы окончательно разгромить тебя в этой игре и насладиться омлетом, который ты мне приготовишь. А что?
— Потому что планы придется изменить, — он склонился к ее уху, его дыхание щекотало ее кожу.
— Нас только что почти что приказали осчастливить своим присутствием на одном невероятно скучном, невыносимо пафосном и невероятно дорогом благотворительном гала-ужине. В честь открытия новой коллекции того самого ювелирного дома, чей логотип красуется на моем болиде. И моя драгоценная менеджер, Симона, в весьма настойчивой форме дала понять, что мое появление там «критически важно для поддержания имиджа и лояльности спонсоров»».
Элайза попыталась сделать шаг назад, ее лицо мгновенно помрачнело, а в глазах вспыхнули знакомые ему тени тревоги.
— Ландо, ты же прекрасно знаешь, как я отношусь к этим светским званым вечерам. Все эти оценивающие взгляды, этот шепот за спиной, эти фальшивые улыбки... Я... я лучше останусь здесь. Я подожду тебя
Но он не отпустил ее. Наоборот, его объятия стали крепче, он притянул ее так близко, что она почувствовала тепло его тела через тонкую ткань ее футболки.
— Ошибаешься, — прошептал он, и в его голосе не осталось и тени шутки.
— Ты идешь со мной. Не как мой штатный психолог, не как моя подруга. Ты идешь со мной как моя спутница. Как женщина, которая идет рядом со мной. Потому что я хочу, чтобы весь этот снобистский мир увидел, какая удивительная, сияющая и невероятная женщина сейчас рядом со мной. И потому что, — он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза,
— я категорически отказываюсь провести еще один такой вечер, скучая в одиночестве в углу и отбиваясь от назойливых вопросов о моей личной жизни
Его слова подействовали на нее как заклинание. Все ее возражения, все страхи растаяли, словно кусочек сахара в чашке горячего чая. В ее глазах, сначала полных недоверия и сомнений, вспыхнул чистый, безудержный, почти детский восторг. Это было больше, чем просто приглашение на вечеринку. Это было публичное признание. Заявление на весь мир, на всех этих снобов и папарацци.
— Правда? — прошептала она, и ее голос предательски дрогнул, выдавая всю глубину охвативших ее чувств.
— Я в своей жизни не был так серьезен, — он мягко поцеловал ее в лоб, его губы были теплыми и успокаивающими. — Так что, дорогая, готовься сиять так, как ты умеешь. Завтра вечером все взгляды, все вспышки камер и все внимание будут принадлежать только тебе
Вечер.
На следующий вечер Элайза стояла перед большим зеркалом в гардеробной Ландо, не в силах оторвать взгляд от своего отражения. На ней было платье. Не просто вечернее платье, а настоящее произведение искусства, созданное одним из самых талантливых и закрытых лондонских кутюрье, к которому Ландо лично обратился с просьбой. Платье было сшито из тяжелого шелка цвета темного сапфира, того самого оттенка, что бывает у неба в ясную летнюю ночь. Оно было длинным, идеально облегающим ее фигуру, с дерзким декольте и открытой спиной, где тонкой змейкой вилась застежка-молния. Но главной магией платья были не его линии, а тысячи тончайших, почти невесомых блесток, вплетенных в ткань. При каждом ее движении они загорались крошечными звездами, мерцая таинственным и притягательным светом. Ее волосы, уложенные опытными руками стилиста, были собраны в элегантную, но нарочито небрежную укладку, позволяющую нескольким прядям мягко обрамлять лицо. Макияж, выполненный в сдержанных, дымчатых тонах, лишь подчеркивал глубину и сияние ее огромных глаз, в которых плескалось целое море эмоций.
В этот момент из глубины гардеробной вышел Ландо. И у Элайзы буквально перехватило дыхание. Он был облачен в классический смокинг, сшитый для него одним из лучших ателье Савил-Роу. Костюм сидел на его спортивной, подтянутой фигуре безупречно, подчеркивая широкие плечи и узкую талию. Он не был просто «одетым» человеком. В этот момент он был самой сутью стиля, элегантности и непоколебимой уверенности. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, медленно скользнул по ней с ног до головы, и в его глазах вспыхнул такой немой восторг, такое безудержное восхищение, что щеки Элайзы залил горячий, стыдливый румянец.
— Боже, Элайза... — он сделал к ней шаг, не в силах оторвать от нее взгляд. — Ты... ты выглядишь прекрасно. Я, кажется, забыл, как дышать
— Это все твоя заслуга, — она повернулась к нему, ее глаза блестели от сдерживаемых слез благодарности и счастья. — Спасибо. За все. За это невероятное платье, за то, что настоял, за то, что позволил мне почувствовать себя такой... особенной. И просто за то, что ты есть
Он взял ее лицо в свои большие, теплые ладони, его большие пальцы нежно провели по ее скулам.
– Нет, это я должен благодарить тебя, — его голос прозвучал тихо и проникновенно. — За то, что ты вообще согласилась находиться рядом с таким непутевым, вспыльчивым и вечно занятым парнем, как я — Их поцелуй был нежным, почти робким, но в нем чувствовалась вся мощь обещания, что этот вечер станет для них особенным.
Их машина — темный, блестящий Rolls-Royce — плавно подкатила к подъезду одного из самых респектабельных и закрытых отелей в районе Мейфэр. Едва дверь открылась и Ландо помог ей выйти, как пространство вокруг них взорвалось ослепительными белыми вспышками. Папарацци, словно стая голодных гиен, мгновенно окружили их, образуя живое, шумящее кольцо. Их голоса сливались в оглушительный гул: «Ландо! Посмотрите сюда! Элайза! Кто вы друг другу? Как давно вы вместе?». Но на этот раз объективы камер были направлены не только на знаменитого гонщика. Элайза в своем ослепительном великолепии стала главной мишенью для щелкающих затворов. Она инстинктивно прижалась к Ландо, ища защиты, но он лишь крепче сжал ее пальцы в своей руке и, одарив толпу своей самой обаятельной и беззаботной улыбкой, уверенно повел ее сквозь эту стену из света и хаоса. Он был ее щитом, ее скалой в бушующем море внимания.
Внутри царила атмосфера, которую можно было буквально пощупать руками. Воздух был густым и сладким от аромата сотен белых орхидей, расставленных повсюду, и дорогих духов, которые источали собравшиеся здесь женщины. Огромные хрустальные люстры, состоящие из тысяч подвесок, отражались в идеально отполированном мраморном полу, создавая ощущение, что они ступают по звездному небу. Их провели к их столику, расположенному в престижной зоне недалеко от небольшой, подсвеченной софитами сцены, где позже должен был проходить благотворительный аукцион. Рядом находилась паркетная танцплощадка, а по периметру зала, подобно теневым хищникам, сновали фотографы с массивными объективами.
Заняв свои места за столиком, застеленным белоснежной скатертью и украшенным высокой свечой, Ландо заказал для нее изысканный безалкогольный коктейль с маракуйей и мятой, а для себя — виски, выдержанный не менее двадцати лет. Они уютно устроились, наблюдая за собравшимся обществом — женщинами в бриллиантах, мужчинами в безупречных смокингах, весь этот бомонд Лондона.
— Знаешь, — тихо, почти шепотом, проговорила Элайза, — я все еще подсознательно жду, когда к нашему столику подойдет какой-нибудь суровый человек в черном и вежливо, но твердо попросит меня удалиться, как несоответствующую дресс-коду
— Пусть только попробуют, — он ухмыльнулся, и его нога под столом нежно нашла ее ногу, выражая поддержку. — Я заплатил за этот столик сумму, которая превышает стоимость твоего, между прочим, очень недешевого платья. Так что мы имеем полное, абсолютное и безоговорочное право находиться здесь, в самом эпицентре этого светского цунами
В этот момент к ним приблизился один из фотографов с почтительной улыбкой. — Мистер Норрис, мисс, не могли бы вы уделить нам минутку для одного снимка?
Ландо кивнул с готовностью и, обняв Элайзу за плечи, уверенно притянул ее к себе.
— Улыбайся, моя звездочка, — прошептал он ей прямо в ухо, пока вспышки камер снова и снова ослепляли их, запечатлевая этот момент. За этим фотографом последовали и другие: коллеги-гонщики, знакомые из мира моды и светские персонажи. Ландо был неизменно учтив, обменивался парой фраз, но его внимание, как стрелка компаса, всегда неизменно возвращалось к Элайзе.
Прошел почти час. Вечер казался воплощением мечты, идеальным и волшебным. Ландо на минутку отошел к бару, чтобы обсудить срочный вопрос с Заком Брауном и Оскаром, которые, как выяснилось, тоже были приглашены на мероприятие. Элайза, оставшись за столиком в одиночестве, с теплой, счастливой улыбкой наблюдала за его спиной. И именно в этот момент ее взгляд, беспечно скользнув по переливающейся толпе, наткнулся на человека, от вида которого кровь в ее жилах буквально застыла. Он стоял, прислонившись к мраморной колонне, с бокалом шампанского в руке и смотрел прямо на нее. Пристально, безжалостно, как хищник, выследивший добычу. Это был Марк Ривз.
Марк. Знаменитый британский актер, восходящая звезда театрального Олимпа и молодого независимого кино, чье имя не сходило с обложек глянцевых журналов. Человек, с которым она встречалась два долгих года назад и который оставил в ее душе не шрамы, а глубокие, незаживающие раны, которые кровоточили до сих пор. Виртуоз манипуляции, эмоционального насилия и изощренного унижения, одетый в безупречно скроенный смокинг и с ледяной, отрепетированной улыбкой на усталом, но все еще невероятно привлекательном лице.
Элайза почувствовала, как ее резко бросает в жар, а затем — в леденящий холод. Она попыталась отвести взгляд, сделать вид, что не заметила его, но было уже поздно. Он уже шел к ней через зал, его походка была уверенной, хищной, полной скрытой угрозы.
— Элайза. Какая неожиданная и... поистине поразительная встреча, — его голос был сладким, как патока, но в его глубине сквозила та самая, знакомая ей до тошноты, язвительность. — Ты выглядишь... превосходно. Дорого. Похоже, твой новый... покровитель явно не скупится на твой гардероб
— Марк, — ее собственный голос прозвучал хрипло и тихо, как шелест высохших листьев. — Пожалуйста... просто уйди. Оставь меня в покое
— О, нет, дорогая моя, мы же старые, добрые друзья, — он сделал еще один шаг, нагло нарушая ее личное пространство. Его взгляд скользнул по ее декольте, и ей стало физически плохо. — Я, знаешь ли, следил за твоими успехами. Знаю, что ты теперь «помогаешь» гонщикам. Находишь их... слабые места? Мило. Но скажи-ка мне, — он наклонился чуть ближе, и его голос упал до интимного, ядовитого шепота, — а он знает, какая ты на самом деле... хрупкая? Как легко пошатнуть твою, так тщательно выстроенную, уверенность? Знает ли он, что в глубине души, в самых потаенных ее уголках, ты все еще принадлежишь мне?
Его слова, отточенные и острые, как лезвия бритвы, с привычной легкостью вонзились в ее самое уязвимое место. Она почувствовала, как знакомый, липкий ужас паники поднимается по ее горлу, сжимая его.
— Я тебе не принадлежу. Никогда не принадлежала по-настоящему. Уйди. Сейчас же
— Ты всегда мне принадлежала, — он прошептал еще тише, наклонившись так близко, что она почувствовала знакомый, когда-то любимый, а теперь вызывающий тошноту запах его дорогого парфюма с нотами кожи и табака. — И когда ты наиграешься в эту свою новую роль рядом с этим... шофером, ты ко мне вернешься. Ты всегда возвращалась. Это наша с тобой старая, добрая традиция
В этот самый момент к их столику подошел Ландо. Его внутренний радар, настроенный на малейшие изменения в ее состоянии, мгновенно уловил перемену. Он увидел ее бледное, почти прозрачное лицо, широко раскрытые от ужаса глаза и ее скованную, неестественную позу. Его собственная улыбка мгновенно испарилась с лица.
— Все в порядке? — его голос прозвучал твердо и холодно, как сталь. Его взгляд перешел с испуганного лица Элайзы на самодовольное, ухмыляющееся лицо Марка.
Элайза, вся дрожа, как осиновый лист, поднялась с места. Ее движения были резкими, порывистыми.
— Ландо, мне нужно уйти. Прямо сейчас. Прости... пожалуйста
— Подожди, что случилось? Что он тебе сказал? — он попытался взять ее за руку, чтобы успокоить, но она отшатнулась, как от прикосновения раскаленного металла.
— Нет! Пожалуйста, просто отпусти меня! Не трогай меня! — ее голос сорвался на высокую, почти истеричную ноту, которая заставила пару людей за соседним столиком обернуться. И прежде чем он успел что-либо понять или предпринять, она, подобно испуганной птице, подхватив тяжелый подол своего платья, почти побежала к выходу, оставив его в полном недоумении и с нарастающей, как снежный ком, тревогой.
Ландо бросил на Марка взгляд, полный такой немой, чисто животной угрозы, что у того на мгновение слетела его наглая, самодовольная ухмылка. — Ты. Если ты когда-нибудь тронешь ее или просто подойдешь к ней... — Ландо не договорил, но в его глазах, потемневших от ярости, было все — и обещание, и предупреждение. Он резко развернулся и бросился за ней, расталкивая толпу. Но было уже поздно. Он успел увидеть лишь мелькание ее синего платья и хлопок двери такси, которое тут же тронулось с места и растворилось в потоке машин.
Элайза, дрожащими руками сунув водителю такси крупную купюру, выскочила у первого попавшегося роскошного отеля — им оказался тот самый «The Langham». Она с трудом выдавила у стойки администратора: «Номер, пожалуйста, любой», и, не слушая объяснений, почти вбежала в лифт. Войдя в стерильно-чистый, бездушный и холодный номер, она прислонилась спиной к закрытой двери, и ее тело содрогнулось от первой, сдавленной судороги, которую она уже не могла сдерживать. Потом вторая. Третья. И вот она уже не могла дышать. Воздух не поступал в легкие. Она рухнула на колени, а затем на холодный паркетный пол, и рыдания, долго сдерживаемые, вырвались наружу с такой разрушительной силой, что ей казалось, ее буквально разорвет на части от внутреннего давления. Это были не просто слезы расстройства или обиды. Это были слезы старого, животного, первобытного ужаса. Ужаса перед тем, кто снова нашел ее, кто, как тень из самого кошмарного прошлого, явился, чтобы сломать, уничтожить тот хрупкий, такой драгоценный мир доверия, любви и покоя, который она с таким невероятным трудом выстроила рядом с Ландо. Она боялась, что Марк, как ядовитый, коварный паук, снова сплетет вокруг нее свою липкую, удушливую паутину манипуляций, и она, слабая, сломленная и глупая, снова в нее поверит, как верила раньше.
Тем временем Ландо, вернувшись в зал с пустыми руками, метался как дикий зверь в клетке. Он вытащил телефон и стал названивать Элайзе, но она не брала трубку. Его сообщения, полные тревоги и вопросов, уходили в пустоту. Его взгляд, острый и гневный, снова нашел Марка. Тот стоял у бара, непринужденно опершись на стойку, с бокалом шампанского в руке, и смотрел на Ландо с таким откровенно вызывающим, торжествующим видом, что у того потемнело в глазах от ярости. Это был не просто взгляд ревнивого мужчины. Это был взгляд хищника, который знает, куда нанести удар, чтобы добыча не смогла оправиться.
И тут Ландо осенило. Ему нужна была помощь. Информация. Он вытащил телефон и, с трудом подавив волну отвращения к самому себе за этот шаг, но не колеблясь ни секунды, набрал номер.
— Леклер, — раздался на том конце ровный, спокойный голос.
— Шарль, это Норрис, — Ландо говорил быстро, почти не выдыхая. — Слушай, сейчас не время для наших разборок. С Элайзой беда. Она только что убежала с мероприятия. В панике. Не отвечает на звонки. Тут ее бывший, какой-то ублюдок-актер, Марк, кажется... Ты что-нибудь знаешь о нем? Где она может быть?
На той стороне повисла короткая, но тяжелая пауза. Шарль, услышав неподдельную панику в голосе Ландо, мгновенно отбросил все личные обиды и амбиции.
— Марк Ривз? — его голос прозвучал мрачно и серьезно. — Да, я... я знаю. Она его панически боялась. Когда она только пришла работать в McLaren, он какое-то время преследовал ее. Постоянные звонки, сообщения. Писал, что она «сломана» без него. Узнав, что она со мной, он, видимо, счел это невыгодным для своей репутации и вроде как отстал... Видимо, твой статус снова разжег в нем интерес. Она, когда впадает в панику, всегда ищет места, где много людей на виду. Попробуй «The Langham» или «Claridge's». Она чувствует себя там в относительной безопасности».
Не говоря ни слова благодарности, Ландо бросил трубку. «The Langham», — выдохнул он и почти бегом, игнорируя оклики Зака Брауна, направился к выходу. Его Aston Martin Vantage, припаркованный у входа, рванул с места с оглушительным визгом шин. Он мчался по ночному Лондону, нарушая все возможные правила, его сердце бешено колотилось в груди, а в голове стучала одна-единственная мысль, как мантра: «Держись, родная. Просто держись. Я уже еду. Я уже рядом».
В фойе «The Langham» он, пытаясь сохранить видимость спокойствия, подошел к стойке администратора.
— Извините за беспокойство, — его голос звучал напряженно. — Моя спутница, мисс Элайза Моррисон, только что заселилась. Я... я волнуюсь за нее. Не могли бы вы сказать мне номер ее комнаты?
Администратор, молодой человек в безупречной форме, узнав Ландо, после короткой, почти мгновенной проверки в компьютере, вежливо улыбнулся: «Конечно, мистер Норрис. Это люкс на пятом этаже, номер 507».
Ландо не стал ждать лифта. Он рванул к лестнице и взлетел по ней, перепрыгивая через две ступеньки, не чувствуя усталости. Добежав до нужной двери, он остановился на секунду, чтобы перевести дух, и постучал. Сначала сдержанно, почти вежливо. Потом, не дождавшись ответа, настойчивее и громче.
Дверь открылась. Перед ним стояла Элайза. Но это была тень той сияющей женщины, что была с ним час назад. Ее лицо было распухшим и испачканным размытой тушью и слезами, ее идеальная прическа растрепалась, и несколько прядей липли к ее мокрым щекам. Великолепное сапфировое платье было смято, а на его ткани темнели мокрые пятна от слез. Увидев его, ее лицо снова исказилось от боли, и она разрыдалась с новой силой, но на этот раз — от безумного, всепоглощающего облегчения.
Он тут же шагнул внутрь, захлопнул дверь и прижал ее к себе так крепко, так fiercely, будто хотел своим телом закрыть ее от всего зла в этом мире.
— Тихо, тихо, все хорошо, все закончилось, я здесь, я с тобой, я никуда не отпущу тебя, — он шептал, осыпая поцелуями ее макушку, ее виски, ее мокрые веки, его большие пальцы нежно вытирали предательские капли с ее щек. Он подвел ее к краю огромной кровати, усадил и сел рядом, не выпуская ее маленьких, ледяных рук из своих.
И тогда она рассказала ему. Все. Без утайки. О том, как Марк, казавшийся вначале идеальным джентльменом, очаровательным и внимательным, после полугода отношений начал медленно, но верно разрушать ее изнутри. Как он унижал ее, критикуя каждую ее мысль, каждое профессиональное решение, каждое проявление эмоций. Как он изолировал ее от друзей, убеждая, что «они тебе не пара» и «только я понимаю тебя по-настоящему». Как он внушал ей, что она «никчемный психолог», «слабая» и «никто без его поддержки и связей». О том, как она, сломленная и потерявшая веру в себя, верила ему. О том, как она уходила, а он находил ее, умолял, плакал, дарил дорогие подарки и обещал измениться, и она, такая наивная, возвращалась, надеясь на чудо. И о том, как, узнав о ее работе в McLaren и ее новых отношениях сначала с Шарлем, а теперь — с ним, Ландо, Марк снова начал писать ей, угрожая «рассказать прессе всю правду» о ее «нестабильном психическом состоянии» и «непрофессионализме».
Ландо слушал, не перебивая. Его лицо постепенно становилось похожим на мраморную маску — твердое, холодное и непроницаемое. Его ярость была не горячей и взрывной, а холодной, расчетливой и оттого еще более страшной. Он сжимал ее руки так сильно, что костяшки его пальцев побелели, но она не останавливалась, не замечая боли. Ей нужно было выплеснуть наружу этот яд, который отравлял ее все эти годы.
— Я так его боюсь, Ландо, он меня ещё и старше.. — рыдала она, ее тело содрогалось от судорожных всхлипов. — Он как смертельный, медленный яд. Он найдет способ все разрушить. Он вломится в нашу жизнь, в наши отношения, и он сломает нас. Он не успокоится. И когда я увидела его сегодня... я просто... я не могла дышать. Я почувствовала себя той же самой сломленной, запуганной и беспомощной девочкой, которой была два года назад. И я... я просто убежала. Снова убежала. Прости меня, я просто убежала, оставив тебя там...
— Ты слушай меня сейчас очень внимательно, — его голос прозвучал тихо, но с такой невероятной, стальной мощью и уверенностью, что она инстинктивно подняла на него заплаканные глаза. — Ты больше никогда. Слышишь? Никогда не побежишь от него. Никуда. Ты поняла меня? В следующий раз ты не отворачиваешься. Ты смотришь ему прямо в глаза. А я... я буду стоять за твоей спиной. Плечом к плечу. И если этот ублюдок посмеет подойти к тебе еще раз, дотронуться до тебя хотя бы пальцем, или даже просто посмотреть на тебя не так, как должен смотреть мужчина на женщину... — он сделал паузу, и в его глазах, обычно таких живых и насмешливых, вспыхнуло что-то древнее, первобытное, животное, — то с ним буду разбираться уже я. И он надолго запомнит этот разговор. Ты не принадлежишь ему. Ты никогда ему не принадлежала. Ты принадлежишь только себе. А я... — он прижал ее ладонь к своей груди, к его бешено колотившемуся сердцу, — я принадлежу тебе. И я свою собственность, свое счастье, свою любовь, я защищаю до самого конца. До последнего вздоха
Он встал, все еще не отпуская ее руку. — А теперь мы собираем свои вещи и едем домой. К нам домой
Она лишь молча кивнула, слишком эмоционально истощенная, чтобы произнести хотя бы слово.
Он бережно, как хрустальную вазу, помог ей подняться, подобрал с пола ее маленькую сумочку и вывел ее из номера. Они молча спустились на лифте, прошли через фойе и вышли на ночную улицу. Он усадил ее в машину, пристегнул ремень безопасности, как ребенка, и они тронулись в путь. Они ехали молча. Элайза, прижавшись лбом к холодному стеклу, смотрела на мелькающие огни ночного Лондона, которые расплывались в ее глазах в разноцветные блики. Ее рука лежала на центральной консоли. Ландо одной рукой уверенно вел машину, а своей другой, большой и теплой, накрыл ее ладонь, словно пытаясь передать ей свое тепло и уверенность.
Она машинально взяла его телефон, чтобы посмотреть время. На экране она увидела значок камеры. Почти не думая, движимая смутным порывом, она открыла приложение, незаметно навела объектив на Ландо. Он в этот момент, почувствовав движение, повернул к ней голову. Его профиль освещался неоном рекламных вывес и фонарей, его лицо было серьезным, усталым, но в уголках его губ таилась та самая, неизменная, успокаивающая нежность, которая была только для нее. Она нажала на кнопку спуска. Громкий, отчетливый щелчок прозвучал в тишине салона, нарушая ее.
Ландо удивленно поднял бровь, не отрывая взгляда от дороги. — Что это было?
— Ничего, — она посмотрела на получившийся снимок, и ее сердце дрогнуло. На фотографии был не Ландо — гоночная суперзвезда, не светский лев с обложек журналов. На снимке был просто мужчина. Уставший, но сильный. Мужчина, который в самый разгар ночи мчался через пол-Лондона, чтобы найти ее, спасти, защитить. — Просто... я хотела запечатлеть этот момент. Ты не представляешь, как ты красив, когда молчишь, сосредоточенно ведешь машину и... просто являешься собой
Он рассмеялся, коротко, глубоко и как-то по-особенному облегченно. — Ты, наверное, единственный человек на всей планете, кто может назвать меня красивым после того, как я только что чуть не разнес в щепки пол-Лондона в безумной погоне за тобой
— Именно поэтому, — прошептала она в ответ, прижимая телефон с той бесценной фотографией к груди, — именно поэтому я и люблю тебя
Дома, в его квартире, они молча, почти ритуально, сняли с себя вечерние доспехи, эти красивые, но такие тяжелые одежды, напоминавшие им о пережитом кошмаре. Ландо наполнил большую, глубокую ванну до краев горячей водой, добавив в нее ароматную пену с запахом лаванды и иланг-иланга. Они забрались в нее вдвоем, их уставшие, измотанные тела погрузились в благословенную, почти обжигающую влагу, которая смывала с их кожи не только пот и следы слез, но, казалось, смывала и сам стресс, и страх, и боль этого вечера. Сначала они просто сидели, прижавшись друг к другу, ее спина упиралась в его грудь, его руки обнимали ее за талию. Они не говорили ни слова, слушая, как их сердца постепенно успокаиваются и начинают биться в одном ритме.
А потом Ландо, чтобы разрядить оставшееся напряжение, начал рассказывать ей самые нелепые и забавные истории из своей жизни в паддоке. О том, как однажды во время серьезнейших тестов пит-стоп команды-соперника затянулся почти на минуту, потому что один из механиков, перепутав, вместо гайковерта схватил со столика свой термос с кофе и отчаянно пытался «прикрутить» им колесо. Элайза сначала просто слабо улыбнулась, потом рассмеялась, а потом они оба хохотали так громко, так заразительно и так безудержно, что их смех, как эхо, разносился по всей квартире, наполняя каждый ее уголок живительной энергией и смывая последние остатки пережитого ужаса, страха и слез. В этот самый момент, среди ароматных пузырьков пены, в теплой воде и под аккомпанемент их общего, очищающего смеха, они оба, не сговариваясь, поняли одну простую и великую истину. Они могут пережить все что угодно.
Комната тонула в густой, бархатной темноте, которую прорезал лишь один-единственный приглушенный луч солевого ночника, отбрасывавший на потолок мягкие, подвижные тени, словно от подводного течения. Воздух был напоен тишиной, нарушаемой лишь их синхронным дыханием и далеким, приглушенным гулом ночного мегаполиса за окнами, похожим на дыхание спящего гиганта.
Они лежали на широкой кровати, укрытые одним большим, невесомым, но теплым одеялом. Переодетые в мягкие, старые футболки — его, с выцветшей надписью какой-то гоночной команды, и ее, простую, хлопковую, — они казались двумя обычными людьми, сбросившими с себя бремя дня. Элайза лежала на боку, прижавшись лбом к его плечу, а Ландо на спине, одна его рука была закинута за голову, а другая лежала на ее талии, его пальцы бессознательно водили по ткани ее футболки, вырисовывая невидимые узоры.
Она подняла голову, и в скупом свете ночника ее глаза казались бездонными, темными озерами.
— Ты сегодня... — она начала тихо, ее голос был хриплым от пережитого. — Ты был готов его убить. В тот момент, когда ты на него посмотрел
Ландо не сразу ответил. Он перевел взгляд с потолка на нее, и в его глазах, обычно таких ясных, плавала тень той самой, холодной ярости.
– И сделал бы это, — так же тихо признался он. — Без единой секунды сомнения. Если бы он тебя тронул... если бы он продолжил говорить... — Он не договорил, сглотнув. Его рука на ее талии непроизвольно сжалась, вцепившись в ткань. — Он перешел грань —
— Это пугает, — прошептала она, но не отстраняясь, а, наоборот, прижимаясь ближе. — Но... и дает чувство невероятной безопасности. Знать, что кто-то готов стать стеной. —
Он повернулся на бок, чтобы смотреть на нее на одном уровне. Их лица были в сантиметрах друг от друга, их дыхание смешивалось.
— Я зашел сегодня слишком далеко в своих мыслях, — признался он, его взгляд был серьезным и пронзительным. — Пока мчался к тебе. Пока ждал лифт. Пока стучал в дверь. В голове прокручивались самые ужасные сценарии. И среди всего этого хаоса... вдруг возникла одна мысль. Четкая, как никогда
— Какая? — ее вопрос был всего лишь дыханием.
— Что я не могу это потерять. Тебя. Это... нас, — он с трудом подбирал слова, его обычно такой уверенный голос срывался. — Что я должен как-то это... закрепить. Официально. Навечно. Чтобы ни один ублюдок в мире не мог даже мысли допустить, что у него есть на тебя права
Сердце Элайзы замерло, а потом забилось с бешеной силой. Она понимала, к чему он ведет.
– Ландо... — она попыталась остановить его, положив палец ему на губы, но он мягко отвел ее руку.
— Нет, дай мне договорить. Я никогда об этом не думал. Серьезно. Все эти браки, семьи... это было где-то там, для других людей. Для взрослых. А я... я всегда был просто гонщиком. Жил от уик-энда к уик-энду. А потом появилась ты
Он замолчал, собираясь с мыслями, его взгляд блуждал по ее лицу, словно читая каждую черточку.
— Сегодня, когда я стоял перед той дверью, я подумал о своей семье. О родителях. Об их браке, который прошел через все. И я... я захотел этого. Не просто каких-то там отношений. А вот этого. Фундамента. Семьи. С тобой. Я хочу, чтобы мое имя стало твоим щитом так же, как мои руки. Хочу, чтобы все знали, что ты — миссис Норрис. Что ты — моя семья
В темноте, в лучах ночника, ее глаза наполнились слезами, но на этот раз это были слезы не боли, а чего-то такого огромного и светлого, что не вмещалось в груди.
— Ты... ты предлагаешь мне выйти за тебя замуж? Здесь? Сейчас? Лежа в кровати в потрепанных футболках? — она рассмеялась сквозь слезы, ее голос дрожал.
Он улыбнулся, его улыбка была немного грустной и невероятно нежной.
— Нет. Я не предлагаю. Пока нет. Потому что ты заслуживаешь не это. Ты заслуживаешь огромного кольца, красивого платья, толпу гостей и все такое... — он сделал паузу, и его взгляд стал еще более глубоким. — Я спрашиваю тебя о другом. Я спрашиваю... готова ли ты, в принципе, когда-нибудь... рассмотреть такую возможность. Со мной. Стать моей семьей. По-настоящему
Элайза смотрела на него, и в ее голове пронеслись все их ссоры, и драки, и слезы, и безумный смех в ванной, и его поцелуй в макушку перед квалификацией, и его глаза, полные ярости за нее.
— Ты знаешь, о чем я думала, когда убежала? — тихо спросила она. — Я думала не только о страхе. Я думала о том, что он... Марк... он хотел уничтожить меня как личность. А ты... ты, даже в своей ярости, думал только о том, как меня защитить. Не как свою собственность. А как... меня. Такую, какая я есть. Со всеми моими шрамами и страхами
Она протянула руу и коснулась его щеки, чувствуя легкую щетину.
— Семья... — она произнесла это слово медленно, как бы пробуя его на вкус. — У меня ее не было очень давно. По-настоящему. И я всегда думала, что создам ее сама, когда-нибудь, в будущем. Но я никогда не думала... что найду ее в знаменитом гонщике с его сумасшедшим миром и папарацци
— Так это... да? — в его голосе впервые за весь вечер прозвучала неуверенность, почти детская надежда.
— Это... — она улыбнулась, и ее улыбка озарила все темное пространство вокруг них. — Это я не могу представить свою жизнь с кем-то другим». Это «да, однажды, когда все уляжется, и у тебя будет время купить то самое кольцо, и мы придумаем, как устроить свадьбу, на которую не прорвется ни один Марк... я буду ждать этого момента. Потому что быть твоей семьей... — ее голос сорвался, — это звучит как единственное по-настоящему правильное решение в моей жизни
Он не сказал больше ни слова. Он просто притянул ее к себе и крепко, крепко обнял, зарывая лицо в ее волосы. Они лежали так в полной темноте, под одеялом, в своем маленьком, нерушимом мире. Им не нужны были кольца или официальные бумаги в этот момент.
