Выжить после/ Атака титанов

Может ли пробуждение в больнице считаться приятным? Уже неделю после септического шока Леви каждое утро упирается взглядом в выбеленный потолок своей палаты. Боль в боку под рёбрами не позволяла делать даже минимальных движений, а врачи запрещали вставать без крайней надобности.

Комната казалась ему одновременно чужой и до боли знакомой: те же стены с едва заметными трещинами в штукатурке, те же окна с тяжёлыми шторами, которые кто‑то заботливо задёргивал на ночь, тот же запах лекарств, который въелся в кожу и волосы — смесь антисептиков, мазей и чего‑то ещё, неуловимо горького. Он пытался вспомнить, как оказался здесь, но каждый раз натыкался на глухую стену в сознании.

Каждое утро к нему заходила одна и та же разведчица, чьё лицо ему казалось отдалённо знакомым, а в ее глазах плескалось столько эмоций, сколько он не испытывал за всю свою жизнь. Он замечал, как она старается держать себя в руках, но её выдавали дрожащие пальцы, прерывистое дыхание и взгляд, который то и дело скользил по его лицу в поисках чего‑то — может, узнавания, может, надежды. Иногда она задерживала дыхание, будто боялась, что он заметит её волнение.

Каждый раз, когда он пытался хоть что‑то вспомнить, связанное с ней, голова начинала гудеть, боль била по вискам, а в глазах появлялись чёрные точки и искры. Мозг словно ставил барьер, не давая проникнуть в эти воспоминания. Леви чувствовал раздражение — он привык контролировать ситуацию, а сейчас был беспомощен, словно младенец. Он ненавидел это состояние слабости, зависимость от чужих рук, которые переворачивали его, меняли повязки.

И вот снова, сегодня она пришла. С таким же печальным взглядом, как и всю неделю, и стандартной фразой «Доброе утро». Её голос звучал ровно, но в нём угадывалась усталость. Снова распахнула занавески и открыла окно, запуская свежий воздух в комнату. Сквозняк качнул лист бумаги на тумбочке, принёс запах влажной земли и первых осенних листьев. И снова без лишних разговоров она приступила к перевязке. Её движения были отточенными, профессиональными, но в них чувствовалась какая‑то внутренняя дрожь. Он заметил, как она на мгновение задержала дыхание, прежде чем коснуться его раны.

— Твои глаза всегда такими были? — неожиданно для себя самого задал вопрос Аккерман.

Руки Блейк дрогнули и остановились, чуть не выронив бинт. Она замерла на мгновение, а потом медленно подняла взгляд — полный надежды, тревоги и чего‑то ещё, чего Леви не мог распознать. Что‑то внутри него сильно кольнуло, будто откликнулось на этот взгляд. Он сам не понимал, почему спросил это. Просто вдруг заметил — в её глазах была глубина, которую он раньше не видел. Или не помнил, что видел.

— Нет. — коротко ответила она и попыталась стереть любые эмоции с лица, но тремор рук и поджатые губы выдавали её полностью. Она снова взялась за бинт, стараясь сосредоточиться на работе. Пальцы слегка дрожали, когда она разворачивала чистую марлю.

— То рыдаешь у моей койки и умоляешь не умирать, то уже неделю делаешь вид, что абсолютно безразлична ко мне... Ты точно ненормальная, — усмехнулся капитан привычной язвительной интонацией. Но в этой усмешке было что‑то другое — не просто насмешка, а попытка понять, разобраться. Он заметил, как при этих словах её пальцы на мгновение сжались вокруг бинта, а потом снова расслабились.

Вэйвер немного замешкалась, но тут же взяла себя в руки, почувствовав, как кровь приливает к щекам. В груди закипала смесь обиды, боли и злости — той самой, что помогала ей держаться все эти дни. Она вспомнила, как сидела у его постели ночами, когда он был без сознания, как шептала ему, чтобы он держался, как молилась, чтобы он выжил. А теперь он смотрит на неё так, будто она — случайный человек.

— То говоришь, что я нужна тебе, то прогоняешь и спишь с другими, то вовсе вычёркиваешь из своей памяти... Ты, капитан, тоже не самый адекватный, — выплюнула Блейк, пародируя интонацию Аккермана. Её голос дрожал, но она старалась говорить твёрдо, чтобы он не заметил, как ей больно. — Вы, капитан, мастерски умеете делать вид, что вам никто не нужен. Но я‑то знаю, что это не так.

Она быстро зафиксировала бинт, аккуратно, но решительно затянув узел, и, не произнеся больше ни слова, вышла из палаты, оставляя за собой звенящую тишину. Дверь тихо щёлкнула замком, и Леви остался один.

Он закрыл глаза, пытаясь осмыслить произошедшее. В голове крутились её слова, взгляд, дрожь в руках. Почему это так задевает его? Почему он вообще обратил внимание на её глаза? И почему ему кажется, что за этой вспышкой гнева скрывается что‑то гораздо более глубокое? Он вспомнил, как она плакала у его койки — тогда её лицо было совсем другим: открытым, уязвимым, полным такой боли, что ему на мгновение стало не по себе.

Леви вздохнул, поморщившись от боли в боку. Он провёл рукой по лицу, пытаясь собраться с мыслями. Что‑то менялось — не только в его состоянии, но и в том, как он воспринимал эту девушку. Память по‑прежнему молчала, но интуиция подсказывала: она важна. Важнее, чем он готов был признать. Возможно, именно она — ключ к тем воспоминаниям, которые он потерял.

Время тянулось неумолимо долго. Секунды превращались в минуты, минуты — в часы. Леви по‑прежнему лежал на спине и думал обо всём, что его тревожило. Боль в боку пульсировала в такт биению сердца, напоминая о его беспомощности. Он ненавидел это состояние — быть прикованным к постели, зависеть от других.

И внезапно в его голове всплыли слова Эрвина: «Не отталкивай её от себя, позволь ей показать тебе, что значит любить. И полюби в ответ, иначе поймёшь, что такое страдать ещё сильнее».

«О ком он это говорил? — сразу возникли мысли Аккермана. — Неужто об этой девице?» Внутри что‑то дрогнуло — не воспоминание, а скорее предчувствие, смутное и неуловимое.

Как по щелчку пальцев, Вэйвер ввалилась в палату с подносом в руках, на котором стоял ещё дымящийся суп, картофельное пюре, пара ломтиков хлеба и чашка с ароматным чаем. От подноса шёл тёплый пар, смешиваясь с запахом еды — единственным приятным моментом в этом стерильном пространстве.

— Время обеда, — тихо произнесла она, будто боясь нарушить тишину, что до этого царила в помещении. Её голос прозвучал мягче, чем обычно, — почти нежно.

Леви аккуратно, не без помощи девушки, принял сидячее положение и принял поднос с едой. Он невольно вдохнул аромат чая — тот самый, который он любил. В груди что‑то ёкнуло: «Она заварила его для меня?» Мысль промелькнула и растворилась, но оставила после себя странное тепло.

Она уже собиралась уйти, когда Леви неожиданно для себя произнёс:

— Расскажи о себе.

Слова сорвались с губ быстрее, чем он успел их обдумать. В тот же миг он внутренне напрягся: «Что это было? Зачем я это сказал?» Его принципы — держать дистанцию, не допускать близости, не показывать интереса — вдруг дали трещину.

Девушка остановилась буквально в нескольких сантиметрах от двери и ошарашенно взглянула на капитана. В её глазах мелькнуло удивление, сменившееся настороженностью.

— Прозвучало как приказ, — Вэйвер недовольно подняла бровь и сложила руки на груди, но в её позе не было прежней жёсткости — скорее защитная реакция.

— Нет. Просьба, — даже когда Аккерман лежит беспомощный в больнице, он выглядит так, будто может придушить одной рукой. Его голос звучал ровно, но в нём проскальзывала непривычная мягкость. — Ты же врач. Разве не должна быть заинтересована в том, чтобы я поскорее выздоровел?

— Моя задача — поставить тебя на ноги, чтобы ты смог снова сражаться, — ответила она, стараясь говорить спокойно. — А то, что ты меня не помнишь, никак тебе в этом не помешает. Даже наоборот, будет лучше.

— А если я в самый разгар битвы вспомню что‑то о тебе, отвлекусь, не буду к этому готов... Ты готова взять на себя ответственность за смерть «Надежды человечества»? — в его голосе прозвучала лёгкая насмешка, но глаза оставались серьёзными. Он сам не понимал, зачем провоцирует её, зачем цепляется за этот разговор.

— А ты сегодня разговорчив, — Вэйвер тихо и искренне рассмеялась. Этот смех прозвучал неожиданно тепло в стерильной атмосфере палаты. — Хорошо, я расскажу о себе, но только в виде ответов на интересующие тебя вопросы. И важный момент: если после этого ты расскажешь о себе.

Леви смотрел на разведчицу не отрываясь. Картинка будто замедлилась, сконцентрировав всё внимание на её улыбке. Она так похожа на Кушель... В груди что‑то дрогнуло — воспоминание, ускользающее, как песок сквозь пальцы. Он попытался ухватить его, но оно растворилось.

Блейк устроилась на соседней свободной койке, пододвинув её поближе, и приготовилась отвечать. В её позе больше не было напряжения — она расслабилась, будто наконец почувствовала, что может быть собой.

— Почему ты прыгаешь с «ты» на «вы», когда обращаешься ко мне? — начал Леви, делая глоток чая. Он старался говорить холодно, но внутри боролся с любопытством, которое прорывалось наружу вопреки его воле.

— Я обращаюсь на «вы», когда меня что‑то не устраивает и я хочу таким образом выразить своё недовольство. Ну или когда вспоминаю, что ты всё‑таки выше по званию, — она слегка улыбнулась, и в этой улыбке промелькнуло что‑то искреннее.

— Как ты попала в разведку?

— Захотелось снова почувствовать свободу от стен и пошла в кадетку.

— Снова?

— Помнишь недавний суд? — её голос стал тише.

— Да. Над какой‑то девушкой... Она была подвергнута пыткам... У меня есть чувство, что на суде было рассказано не всё, — внезапная боль ворвалась в голову Леви вместе с обрывками воспоминаний. Рассказ, который не укладывался в его понимание. — Ты из другого времени...

— Именно, — Вэйвер кивнула, и в её глазах отразилась глубокая усталость, будто она несла на плечах груз, который никто больше не видел.

— Так вот почему у тебя такой взгляд...

— И какой же? — она слегка наклонила голову, изучая его.

— Ты отличаешься от остальных. Так смотришь на всех — изучающе, анализируя каждый шаг, будто ты знаешь больше, чем кто‑либо находящийся рядом с тобой, — пояснил Аккерман, отпивая ароматный чай. — Откуда ты знаешь Кенни?

— Я с ним жила. Он меня спас, — её голос дрогнул на последнем слове, но она быстро взяла себя в руки.

— Каково это было? — Леви неожиданно для себя заинтересовался. Он пытался сохранить отстранённость, но вопросы вырывались сами собой.

Они разговаривали долго. Очень долго. Не замечая, как солнце скрывается за горизонтом, окрашивая небо в багряные и золотые тона. Вэйвер никогда не видела такого открытого и интересующегося капитана — без привычной маски отстранённости, без колючих замечаний. А Леви никогда не замечал такого интереса со своей стороны к кому‑либо.

Он ловил себя на том, что запоминает детали: как она поправляет прядь волос, как слегка хмурится, вспоминая что‑то неприятное, как улыбается — не наигранно, а по‑настоящему. В какой‑то момент он осознал, что следит не только за словами, но и за интонациями, за тем, как меняется выражение её лица.

Внутри него шла борьба: с одной стороны, его принципы — держать всех на расстоянии, не допускать эмоциональной привязанности, не показывать слабости. С другой — нарастающее любопытство, интерес к этой необычной девушке, желание понять её, узнать больше.

— Ты не такая, как все, — неожиданно произнёс он, когда она замолчала на мгновение. Его голос прозвучал непривычно мягко, почти уязвимо.

— В чём же? — Вэйвер слегка наклонила голову.

— Ты не боишься говорить со мной прямо. Не трепещешь перед званием. Не пытаешься угодить. Ты просто... есть. И это странно, но почему‑то успокаивает, — он сделал паузу, борясь с желанием сказать что‑то ещё. — Расскажи ещё что‑нибудь. Что угодно.

Она улыбнулась — на этот раз шире, искреннее. И продолжила говорить. А он слушал, впервые за долгое время чувствуя, что мир вокруг не такой серый, как казался ещё утром.

Когда последние лучи заката проникли в палату, окрасив стены в тёплые оттенки, Леви вдруг осознал, что впервые за эту неделю не чувствует себя одиноким. И что, возможно, воспоминания, которые он потерял, — это не самое страшное. Главное — то, что происходит здесь и сейчас.

В этот момент он понял, что его холодная отстранённость дала трещину. И, что самое пугающее, он не был уверен, хочет ли её восстанавливать.

***

Вэйвер стремительно шагала по пустому коридору больницы, толкая перед собой инвалидное кресло. Его колёсики тихо поскрипывали, нарушая гнетущую тишину. В воздухе витал привычный запах антисептиков — он уже въелся в одежду, волосы, кожу, стал частью повседневности. Где‑то вдалеке слышались приглушённые голоса врачей и скрип дверей, но здесь, в этом крыле, царила почти кладбищенская тишина.

— Доброе утро! — воскликнула она, заходя в палату Люка. Она чуть ли не порхала над полом, стараясь излучать бодрость и оптимизм — то, чего так не хватало в этих стенах. Её улыбка была широкой, глаза блестели, а движения — энергичными. Она знала: сейчас важнее всего показать, что жизнь продолжается, что есть надежда.

— Уже пора? — голос Люка по‑прежнему был охрипшим и безжизненным. Он лежал на спине, уставившись в потолок, и даже не повернул головы на звук её голоса. Его руки безвольно лежали вдоль тела, пальцы слегка подрагивали.

Бейц уже целый месяц лежал в больнице, и за всё это время Вэйвер ещё ни разу не видела его без слёз на глазах. Он постоянно смотрел в окно — туда, где жизнь шла своим чередом, где люди ходили, бегали, смеялись. А он был прикован к койке, к своей боли, к своему отчаянию. Практически ничего не говорил, лишь изредка отвечал на вопросы односложно, будто каждое слово давалось ему с огромным трудом.

Вэйвер на мгновение замерла на пороге, сглотнув подступивший к горлу ком. Она поправила халат, глубоко вздохнула и подошла ближе.

— В основном ожоги уже зажили, повязки останутся лишь на ногах, — сказала лейтенант, аккуратно осматривая кожу на спине Люка. Её пальцы скользили по едва заметным рубцам, оценивая прогресс заживления. Она старалась не показывать, как тяжело ей видеть его таким — сломленным, потерявшим надежду. — Видишь? Уже не так страшно. Шрамы со временем станут менее заметными.

Она говорила мягко, но твёрдо, стараясь вложить в слова как можно больше уверенности. Её взгляд задержался на его плечах — когда‑то сильных, теперь же — худых и острых.

— Я когда‑нибудь смогу ходить? — голос Бейца дрогнул, он опустил взгляд в пол и сильно сжал край своей койки, которая уже сильно ему надоела. В этом жесте было столько отчаяния, что у Вэйвер защемило сердце. Она заметила, как побелели костяшки его пальцев, как дрожат губы.

— Ну... — Вэйвер замешкалась и немного засомневалась, хочет ли она произносить ответ. Она глубоко вздохнула, собираясь с силами. — Ты должен понимать: твои ноги сильно обгорели... Большая часть мышц пострадала, так же как и сухожилия. Вероятность того, что ты будешь ходить, мала и практически равна нулю.

Она произнесла это тихо, стараясь вложить в слова как можно больше сочувствия, но при этом не дать ложной надежды. Ей хотелось обнять его, сказать что‑то ободряющее, но она знала — правда важнее.

— Ясно... — Люк закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки, но плечи его дрожали. Его дыхание участилось, а пальцы всё ещё сжимали край койки так сильно, что казалось, вот‑вот порвут ткань.

Вэйвер почувствовала, как к горлу подступает ком. Она молча закончила осмотр, стараясь не выдать своих эмоций. Аккуратно перетащила Бейца в коляску — его тело казалось таким хрупким и беззащитным.

— Давай, Люк, — мягко сказала она, поправив плед на его коленях. — Мы едем выписываться. Всё будет хорошо. Я рядом.

Она повезла его в кабинет Пола для выписки. Коридоры больницы мелькали перед глазами — белые стены, двери палат, изредка встречающиеся медсёстры в белых халатах. Вэйвер старалась идти ровно, но внутри всё сжималось от боли за друга. Она ловила на себе сочувственные взгляды персонала, но не обращала на них внимания.

По дороге Люк молчал, уставившись вперёд. Вэйвер заметила, как он время от времени сжимает и разжимает кулаки, будто пытается справиться с внутренней бурей.

В кабинете Пола всё прошло быстро: подписи, печати, последние рекомендации. Врач говорил сухо и деловито, но в его глазах читалось искреннее сочувствие.

После всех манипуляций с документами Вэйвер и Люк дождались повозки, которая и отвезёт его в Стохесс. Возница уже запрягал лошадей, проверяя упряжь. Ветер доносил запах сена и свежей земли — совсем не такой, как в больнице.

— Я поеду следом за вами, — сказала разведчица и потрепала Люка по макушке. Её голос звучал уверенно, хотя внутри бушевала буря. — И буду навещать тебя каждую неделю. Мы найдём способ помочь тебе, слышишь? Может, есть какие‑то упражнения, или протезы... Мы что‑нибудь придумаем.

Люк слабо улыбнулся — впервые за долгое время. В его глазах мелькнул проблеск надежды, пусть и очень слабый. Он поднял взгляд на Вэйвер, и в нём читалось что‑то новое — не просто отчаяние, а робкая вера в то, что всё может измениться.

— Спасибо, Вэйвер, — прошептал он.

Она кивнула, сглотнув подступившие слёзы. «Я не дам тебе сломаться, — мысленно пообещала она. — Ты не останешься один. Мы пройдём через это вместе».

Повозка тронулась, и Вэйвер долго смотрела ей вслед, пока она не скрылась за поворотом дороги. Лошади мерно ступали по брусчатке, возница что‑то напевал себе под нос, а Люк смотрел вперёд — не назад, не в прошлое, а куда‑то вдаль, где, возможно, начиналась новая глава его жизни.

«Мы справимся, — твёрдо решила она. — Я не позволю тебе сдаться. Ты будешь ходить. Обязательно будешь».

***

— Доброе утро, капитан Леви! Выглядите уже намного лучше! Как ваше настроение? — начала тараторить Пьюси с широкой улыбкой, как только зашла в палату Аккермана. Её голос звенел бодро, а движения были чересчур энергичными — словно она старалась заполнить собой всё пространство. Она ловко поставила поднос с завтраком на тумбочку, поправила одеяло и поправила жалюзи, впуская в комнату немного солнечного света.

— Здравствуй, Пьюси, — спокойно проговорил капитан, едва скользнув по ней взглядом. Его голос звучал ровно, но в глазах мелькнуло что‑то напряжённое. — Где Блейк?

Он произнёс это так просто, но внутри что‑то дрогнуло. За прошедший месяц ещё ни разу не случалось такого, чтоб Блейк не заходила к нему с утра, не приносила обед, не меняла повязку на животе и не рассказывала ещё одну историю из её или их общей жизни. Каждое утро начиналось с её шагов за дверью, с лёгкого стука, с её «Доброе утро, капитан» — иногда бодрого, иногда усталого, но всегда настоящего. Он привык к этому ритму, к её присутствию, к тому, как она иногда хмурилась, когда он слишком резко отвечал, или как чуть заметно улыбалась, рассказывая смешную историю.

— Сегодня выписывают Люка Бейца, она сопровождает его до Стохесса, — пояснила Миллер, перебирая бинты из железной коробочки. Её пальцы ловко раскладывали материалы, но голос чуть дрогнул на имени Люка. — Бедный мальчик... Видимо, он был достаточно близко, когда Колоссальный титан превратился. Его ноги полностью обгорели, и теперь он заключён в инвалидную коляску.

Леви задумался. Взгляд его невольно скользнул к окну, за которым серое небо нависло над больничным двором. Он слушал, как Пьюси продолжает что‑то безостановочно рассказывать о последних событиях в больнице, о поправляющихся солдатах, которые больше никогда не смогут вернуться к службе, но слова доносились до него будто сквозь туман.

Сколько времени он за последний месяц провёл с Блейк... Они разговаривали, спорили, иногда даже смеялись. Она рассказывала ему о кадетских годах, о своих первых заданиях, о том, как боялась впервые выйти за стену. Но ни разу она не заикнулась о том, как ей тяжело далась потеря друзей. Люк и Ник погибли под камнями. Она видела их изуродованные тела, их последний безжизненный взгляд. Даже Люк, который остался жить, теперь будет напоминать ей о былых временах. Бейц больше никогда не встанет на ноги, он больше никогда не забудет тот ужас и боль, что ему пришлось пережить.

«Она держит всё в себе», — подумал Леви, чувствуя, как внутри что‑то сжимается. Он вдруг отчётливо понял: пока она заботилась о нём, поддерживала, пыталась вернуть его воспоминания, она не позволяла себе горевать. Не позволяла показывать слабость. Не позволяла никому видеть, как ей больно. Он вспомнил, как однажды она запнулась на полуслове, когда рассказывала о совместной тренировке с Люком и Ником, как её взгляд на мгновение потух, а потом она быстро перевела разговор на что‑то другое.

— Капитан? С вами всё в порядке? — Пьюси заметила, что он замер, уставившись в одну точку. Она остановилась, держа в руках бинт, и посмотрела на него с тревогой. — Вы побледнели.

— Да, всё нормально, — коротко ответил он, возвращаясь к реальности. — Продолжайте.

Миллер кивнула и продолжила перевязку. Её движения были аккуратными, но Леви почти не чувствовал прикосновений. В голове крутились обрывки воспоминаний — не его собственных, а тех, что она рассказывала. Вот Вэйвер смеётся, прикрывая рот рукой, когда вспоминает, как впервые упала с УПМ. Вот она стоит у окна, смотрит вдаль, и в её глазах что‑то такое... что он не может разобрать. Что‑то глубокое, тёмное, спрятанное за привычной улыбкой.

— Знаете, она очень переживает за Люка, — вдруг добавила Пьюси, завязывая последний узел. — Каждый день навещала его, помогала, подбадривала. Хотя сама, наверное, нуждается в поддержке не меньше. Однажды я застала её в коридоре — она стояла у окна и просто смотрела вдаль. Когда я подошла, она быстро вытерла глаза и сказала, что просто задумалась. Но я‑то видела...

Леви промолчал, но что‑то внутри него сдвинулось. Он вдруг осознал, что всё это время смотрел на неё только как на медсестру и разведчика, как на человека, который помогает ему. Но она была кем‑то большим. Кем‑то, кто тоже терял, страдал, боролся — и при этом находил силы быть рядом с другими. Он вспомнил, как она однажды принесла ему книгу с рассказами — сказала, что это поможет отвлечься. А потом призналась, что сама перечитывала её, когда было особенно тяжело.

— Спасибо, Пьюси, — сказал он, когда она закончила. — Вы свободны.

— Хорошо, капитан. Если что — зовите! — она улыбнулась и вышла, оставив его одного.

Леви откинулся на подушку и закрыл глаза. В тишине палаты он вдруг ясно услышал её голос — тот, что звучал каждое утро: «Доброе утро, капитан». И в этот раз он понял, что за этими словами было гораздо больше, чем просто приветствие. Это было обещание: «Я здесь. Я не уйду. Ты не один».

«Нужно будет спросить её, когда вернётся, — подумал он. — Как она сама? Что чувствует? Что скрывает за этой улыбкой? И почему я раньше не замечал, насколько она... сильная?»

Впервые за долгое время он не думал о своей амнезии, о боли, о беспомощности. Впервые он по‑настоящему задумался о ней. И это ощущение было непривычным, почти тревожным — но в то же время каким‑то правильным. Он вдруг захотел узнать её по‑настоящему — не только те истории, которые она рассказывала, но и то, что оставалось за кадром. То, что она прятала так тщательно.

В коридоре послышались шаги — кто‑то быстро шёл по направлению к палате. Леви открыл глаза и сел чуть прямее, прислушиваясь. Шаги замерли у двери, ручка повернулась...

***

Вэйвер шла по широкой улице Стохесса, пиная мелкие камушки под ногами и щурясь от моросящего дождика. Капли падали на её плечи, скатывались по волосам, но она почти не замечала их. Она катила перед собой инвалидное кресло, в котором расположился Люк. Его спина согнулась чуть ли не вдвое, плечи и голова опустились. Он не хотел смотреть на родные улицы, не хотел слушать щебетание птиц, не хотел узнавать лица прохожих.

В воздухе витал запах влажной земли и опавших листьев — осень вступала в свои права. Дома вдоль улицы казались знакомыми и в то же время чужими: за время отсутствия Люка что‑то неуловимо изменилось. Вэйвер пыталась найти слова, которые могли бы хоть немного облегчить его состояние, но все фразы казались пустыми и фальшивыми.

— Может, хочешь зайти в чайную лавку? — спросила Блейк, пытаясь хоть как‑то разбавить гнетущую атмосферу. — Там пекут потрясающие яблочные пироги. Помнишь, как ты однажды принес мне пару кусочков в кадетку, а их забрал и съел Шадис?

Она попыталась улыбнуться, вспоминая тот день: они были кадетами, смеялись и спорили, кто из них быстрее добежит до столовой. Но воспоминание повисло в воздухе, так и не вызвав отклика.

— Не хочу... — Бейц сильнее опустил голову и накинул капюшон на уже слегка намокшие волосы, сильнее скрывая лицо. Его голос прозвучал глухо, почти безжизненно. — Ничего не хочу.

Вэйвер не стала настаивать. Она лишь тяжело вздохнула и продолжила идти, думая о своём. В груди что‑то сжималось от боли за друга — такого сломленного, потерянного. Она вспоминала, каким он был раньше: энергичным, весёлым, всегда готовым подшутить над кем‑то или устроить небольшое соревнование. Теперь же от того Люка почти ничего не осталось.

Когда дом Люка был уже виден — небольшой уютный домик с красной крышей и палисадником, который его мать так любила, — из соседнего домика выскочила бабуля Митч. Несмотря на капли дождя, что уверенно мочили платок на её плечах, она устремилась к разведчикам, раскинув руки для объятий.

— Вэйвер! Люк! Как же я рада наконец вас увидеть! — она подошла и заключила их обоих в крепкие объятия. В ее ярких бирюзовых глазах скопилась влага. — А я уж и не надеялась дожить до этого момента.

— Бабуля Митч, брось такое говорить! — воскликнул Люк, стараясь сделать тон голоса более уверенным. — Ты ещё всех нас переживёшь.

На мгновение в его голосе прозвучала искорка прежней живости, но тут же угасла.

— Я тоже рада вас видеть, — тихо добавила Вэйвер. — И спасибо за посылку, мне было очень приятно.

— Идём скорее ко мне. И так вымокли уже, не хватало простуду заработать! — отмахнулась женщина и, не дожидаясь ответа от ребят, поспешила к своему домику, махая им рукой. — Да не стойте вы, проходите!

Вэйвер подтолкнула кресло, и они последовали за бабулей Митч. Внутри домика было тепло и уютно: пахло свежей выпечкой, на стенах висели вышитые полотенца, а на подоконнике стояли горшки с геранью.

— Садитесь, садитесь! — засуетилась хозяйка, ставя на стол горячий чай с малиновым вареньем, пирог из черноплодной рябины и небольшую стопку блинчиков. — Всё только что с печи. Это вас должно согреть больше, чем что‑либо ещё.

Люк молча положил руки на стол, всё ещё не поднимая головы. Вэйвер заметила, как он украдкой оглядел комнату — будто искал что‑то знакомое, что могло бы дать ему опору.

— Ну‑ка, давайте, угощайтесь! — бабуля Митч поставила перед Люком чашку с чаем и положила на тарелку кусок пирога. — Вэйвер, а ты наливай себе чай, не стесняйся.

Блейк улыбнулась и налила себе чашку. Аромат малины наполнил комнату, создавая ощущение домашнего уюта. Она взглянула на Люка — тот всё ещё сидел, уставившись в стол.

— Люк, — мягко сказала бабуля Митч, присаживаясь рядом с ним. — Я знаю, что тебе сейчас тяжело. Но помни: ты не один. Мы все рядом. И этот дом всегда открыт для тебя.

Бейц поднял глаза — в них блеснули слёзы. Он сглотнул, пытаясь взять себя в руки.

— Спасибо, бабуля, — прошептал он.

— Вот и славно! — женщина похлопала его по руке. — А теперь ешьте. И рассказывайте, как там дела в разведке. Я слышала, вы опять отличились.

Вэйвер почувствовала, как напряжение в комнате понемногу рассеивается. Она взяла блинчик и улыбнулась Люку:

— Помнишь, как ты однажды пытался сам испечь блины во время дежурства в столовой и устроил пожар на кухне?

Люк чуть заметно улыбнулся:

— Да, я тогда еще целый месяц драил полы в казармах...

Постепенно разговор оживился. Они вспоминали старые истории, делились новостями. Люк всё ещё был тихим, но уже не казался таким отрешённым. Вэйвер смотрела на него и думала: «Может, это первый шаг? Может, с такой поддержкой он сможет найти в себе силы жить дальше?»

Дождь за окном продолжал моросить, но здесь, в тёплом доме бабули Митч, было так спокойно и уютно, что на мгновение показалось — всё действительно будет хорошо.

Люк и Вэйвер вышли от бабули Митч и вдохнули влажный воздух, который напоминал о том, что они еще живы. Привкус ароматного чая и сладкого пирога все еще был во рту, а на душе стало немного легче.

Не успев дойти до дома Люка, на них напали люди в чёрной одежде и повязками, скрывающими их лица. Их было пятеро — бесшумные, быстрые, словно тени, они возникли из переулка, отрезая путь к отступлению. Воздух вдруг стал тяжёлым, пропитанным угрозой, а звуки города — щебет птиц, отдалённый гомон рынка — будто разом стихли.

— Вэйвер, сзади! — крикнул Люк, но было уже поздно.

Между ними и Вэйвер завязалась драка. Она уворачивалась, отбивалась, использовала приёмы рукопашного боя, которым её научил Кенни. Каждый мускул в её теле напрягся, чувства обострились до предела. Она слышала тяжёлое дыхание нападавших, лязг ножей, собственное учащённое сердцебиение.

У Вэйвер не было с собой никакого оружия — она ведь просто сопровождала друга домой, а не шла на задание. У нападавших же были ножи: короткие, острые, зловеще поблёскивающие в тусклом свете пасмурного дня. Лезвия мелькали в воздухе, то приближаясь к ней, то отступая.

Она отбивалась отчаянно, чувствуя, как адреналин разгоняет кровь по жилам. Первый противник бросился на неё с ножом, целясь в плечо. Вэйвер резко отклонилась в сторону, одновременно нанося удар коленом в живот. Мужчина захрипел и отлетел к стене дома, сползая на мокрую брусчатку.

Второй нападающий атаковал слева — Вэйвер уловила движение боковым зрением, развернулась и встретила его жёстким ударом локтя в челюсть. Он отшатнулся, выронил нож, но тут же получил подкрепление: двое других бросились к ней одновременно.

Один из них попытался схватить её за руку, но Вэйвер увернулась, резко присела и подсекла его ногу. Он рухнул на землю, ударившись головой о бордюр. Четвёртый противник нанёс колющий удар — лезвие прочертило царапину на её предплечье. Боль обожгла кожу, но Вэйвер стиснула зубы и контратаковала: резкий поворот корпуса, захват запястья, выкручивание руки — нож выпал из пальцев нападавшего.

Пока она боролась с четвёртым, пятый незаметно обошёл её сзади и попытался схватить за шею. Вэйвер почувствовала движение воздуха за спиной, резко отклонилась вперёд и ударила затылком в лицо противника. Раздался хруст, вопль боли — мужчина отпрянул, зажимая разбитый нос.

Люк переживал, что не может ничего сделать: он сидел в коляске, беспомощный, и мог лишь беспомощно кричать, подбадривать Вэйвер, пытаться предупредить об опасности.

— Слева! Вэйвер, слева! — его голос дрожал от напряжения и страха.

Она увернулась в последний момент, но потеряла драгоценную секунду. Пока Вэйвер уворачивалась от ударов противников, она отвлеклась и заметила врага рядом с Люком слишком поздно. Он подкрался бесшумно, приставил нож к горлу Бейца и резко провёл лезвием.

В тот момент, когда нападавший приблизился, Люк инстинктивно попытался оттолкнуть его рукой. Он вцепился в запястье противника, изо всех сил сжимая его, пытаясь отвести нож в сторону.

— Отпусти! — прохрипел Люк, задыхаясь от напряжения. Его пальцы дрожали, но он не сдавался, впиваясь ногтями в кожу нападавшего.

Нападавший оказался сильнее. Он надавил коленом на подлокотник коляски, лишая Люка опоры, и свободной рукой схватил его за волосы, резко запрокидывая голову назад.
— Не дёргайся, — прошипел он сквозь повязку. — Иначе будет больнее.

Люк стиснул зубы, из последних сил пытаясь сопротивляться. Он дёрнул головой в сторону, пытаясь ударить нападавшего лбом, но тот предугадал движение и отклонился. Лезвие ножа коснулось кожи, оставив тонкую царапину. Люк почувствовал холод металла и запах железа — кровь выступила мгновенно.

В последний момент он собрал остатки сил и ударил кулаком в колено противника. Тот на мгновение ослабил хватку, и Люк успел повернуть голову, чтобы крикнуть:
— Вэйвер!

Но было поздно. Нападавший резко провёл ножом по горлу Люка. Тот издал хриплый, задушенный звук — и обмяк в коляске. Его глаза широко раскрылись, в них застыло недоумение, словно он не мог поверить в происходящее. Рука, только что сжимавшая подлокотник коляски, безвольно упала.

Нападавшие быстро скрылись в тени переулков, оставив после себя лишь эхо торопливых шагов и запах железа от пролитой крови. Их движения были отточенными, слаженными — явно не дилетанты, а профессионалы, привыкшие к таким делам.

Начался проливной дождь. Капли били по лицу Вэйвер, смешиваясь со слезами. Она сидела на земле рядом с бездыханным телом Люка, который всё ещё находился в коляске. Его голова слегка склонилась набок, волосы прилипли к лицу, а на шее темнела широкая рана. Вода стекала по его лицу, размывая тёмную кровь, собираясь в лужицу у колёс коляски.

— Люк... — прошептала она, дрожащими руками закрывая ему глаза. Пальцы коснулись его холодной кожи, и Вэйвер вздрогнула. — Прости... Прости меня... Я должна была защитить тебя...

Её трясло — то ли от холода, то ли от шока. Она не могла поверить, что только что потеряла ещё одного друга. Что не смогла его защитить. В голове крутились обрывки воспоминаний: как они вместе тренировались, как смеялись над глупостями, как он поддерживал её после смерти Ника. Теперь всё это осталось в прошлом.

В этот момент из‑за угла, шатаясь, появилась бабуля Митч. Она видела всё — из окна своей кухни, через запотевшее стекло. Её лицо побледнело, руки задрожали.

— Нет... — простонала она, прижимая ладонь к груди. — Мой мальчик... Мой Люк... Он же только вернулся...

Она схватилась за сердце и упала без сознания прямо на мокрую мостовую, раскинув руки. Дождь продолжал лить, омывая улицы Стохесса, словно пытаясь смыть следы трагедии, но кровь уже смешалась с водой, растекаясь тёмными разводами по брусчатке.

Вэйвер медленно поднялась на ноги. Её одежда промокла насквозь, волосы прилипли к лицу, но она этого не замечала. Внутри неё что‑то сломалось — та хрупкая надежда, которую она пыталась поддерживать всё это время. Но вместе с болью пришло и другое чувство: холодная, ясная ярость. Мышцы напряглись, дыхание выровнялось, а разум стал кристально чётким.

Она посмотрела на тело Люка, потом — туда, где скрылись нападавшие. В голове пронеслось: «Это не случайность. Это месть.».

Вэйвер достала из кармана платок, вытерла кровь с рук — свою и чужую — и решительно повернулась к бабуле Митч. Нужно было привести её в чувство, вызвать помощь, сообщить в штаб. Но главное — она поклялась себе, что найдёт тех, кто это сделал. Кто убил Люка. Кто отнял у неё ещё одного близкого человека.

— Я найду их, Люк, — тихо сказала она, глядя на безжизненное лицо друга. Голос звучал твёрдо, почти бесстрастно. — Клянусь. Они заплатят за это.

Дождь усиливался, барабаня по крышам, заглушая все звуки. Но Вэйвер больше не чувствовала холода. Внутри неё горело пламя — не такое, что сжигает всё вокруг, а такое, что даёт силы идти вперёд. Она аккуратно переложила тело Люка на землю, накрыв его своим плащом, и направилась к дому бабули Митч.

По пути она отмечала детали: следы ботинок на мокрой земле, обрывок чёрной ткани, едва заметный запах ладана, который исходил от одного из нападавших. Каждая мелочь могла стать зацепкой.

***

В палату Леви вошла Агнес Монтегю. Все как всегда — форма с иголочки, ни одна прядь даже не смеет торчать из туго затянутого хвоста, а прищуренный взгляд подмечает все детали: складки одеяла, положение подушки, едва заметную тень под глазами капитана, капли пота на виске, непроизвольное подрагивание пальцев на краю простыни.

— Здравствуй, Леви, — растянула она губы в улыбке, больше похожей на лисий оскал. Её голос звучал сладко, почти приторно, но в нём сквозила сталь. — Выглядишь паршиво.

— Что тебе нужно? — отозвался Аккерман. В нём не было ни малейшего желания разговаривать с этой девушкой. Он знал: она приходит не просто так. В любом её действии есть холодный расчёт, чтобы она сама оказалась в плюсе. Взгляд Леви скользнул по её безупречному мундиру — каждая пуговица на месте, каждая складка отглажена, даже значок на груди сиял, будто его только что начистили.

— Мне поручили дело... Но это не важно. Я пришла проведать тебя, — Монтегю села на стул около койки капитана и положила ладони на его руку. Её пальцы были холодными, почти ледяными, и это прикосновение вызвало у Леви неприятную дрожь.

— Что за дело? — Леви смахнул её руки и посмотрел в окно. За стеклом качались ветви старого клёна, сбрасывая последние листья. Серое небо нависло над больничным двором, и капли дождя начали стучать по подоконнику.

Непривычное беспокойство съедало его изнутри. Блейк так и не зашла к нему сегодня. Даже не заглянула...

«Могло ли с ней что‑то случиться?» — подумал Аккерман, пока Агнес пыталась объяснить, что это дело никак его не касается. Он невольно отметил, как она нервно поправила прядь волос — едва заметный жест, выдающий напряжение.

— Мне просто нужно будет вместе с Зое съездить в кадетку для проведения лекций с новыми рекрутами, — продолжала рассказывать капитан полиции. Она говорила слишком гладко, слишком ровно — словно зачитывала заранее подготовленный текст. Её взгляд скользил по палате, избегая встречаться с глазами Леви.

«Пытается разговаривать непринуждённо», — пронеслась мысль в голове Леви. — «Как же это глупо выглядит. Она явно что‑то вынюхивает».

— Проваливай, — сказал он. — Мне это не интересно.

— Знаешь, когда Блейк тебя бросила, ты разговаривал по‑другому. Ах да... Она же вернулась. И снова примеряет на себя звание капитанской пассии? — слишком эмоционально для себя начала говорить Агнес. В её глазах плескалась злость и отвращение, а губы искривились в презрительной гримасе. Она слегка наклонилась вперёд, словно пытаясь проникнуть в его мысли.

«Вэйвер меня бросала?» — Леви вновь задумался. — «А вернулась, видимо, из плена.» — Он сжал пальцы в кулак, чувствуя, как под кожей пульсирует кровь.

— Так вот о какой амнезии говорил врач... — прошептала Монтегю, заметив, как капитан начал обдумывать её слова. — Ты не помнишь её.

— Тебя это не касается, — отрезал Аккерман. — Проваливай.

— Как же? — Агнес состроила невинное лицо, насколько могла, и заговорила противным писклявым голосом: — И не помнишь, как подозревал в шпионаже? Как хотел задушить собственными руками, когда видел, как она общается с Эрвином и выведывает у него информацию?

Её слова смешивались в один комок мыслей в голове Аккермана. Стук в висках усиливался с каждой секундой. Голова разрывалась от внезапных образов: Вэйвер в коридоре штаба, её взгляд, полный вызова; разговор с Эрвином, его предостережение; собственная ярость, почти слепая, когда он сжимал пальцы на чьём‑то горле... Перед глазами мелькали обрывки: её дрожащие руки, запах лекарств, шёпот за спиной — «она не та, за кого себя выдаёт».

— Ну конечно, ты не помнишь... — продолжала Агнес, наслаждаясь мучениями капитана. — И даже то, как её отравили мышьяком? Точно! Ты же ещё был её личным тренером! И этого не помнишь?

Леви схватился за голову. В глазах то темнело, то, наоборот, становилось слишком ярко — вспышки света резали зрение. Воспоминания кружились перед глазами, доставляя невероятную боль: запах лекарств в кабинете Зое, её бледное лицо, дрожащие губы, когда она пыталась что‑то сказать, но не могла; его собственные руки, сжимающие её плечи.

Внезапно всё растворилось. Боль ушла, гул в ушах затих, а разум снова стал чистым... Леви поднял взгляд на хитрую улыбку Монтегю и всё понял. Ей не нужно было, чтобы он вспомнил о лейтенанте. Она прекрасно знала, что человеку с таким типом амнезии нельзя вываливать информацию так резко. Она хотела... чтобы его мозг окончательно заблокировал воспоминания о Блейк. И он не вспомнил её никогда.

Держась за бок, Леви встал с постели и, выпрямив спину, посмотрел на Монтегю. Боль в ране отдавалась тупой пульсацией, но он не обращал на неё внимания. Мышцы напряглись, дыхание выровнялось.

— Проваливай, — чуть ли не прорычал Аккерман. Его голос прозвучал низко и угрожающе.

Улыбка с лица Агнес моментально слезла. Она поджала губы, задрала свой аккуратный носик и выскочила из палаты, специально не закрыв за собой дверь. Сквозняк качнул занавеску, принёс запах листьев и далёкого дыма.

Леви тяжело вздохнул и подошёл к выходу. Он замер на секунду и выглянул наружу.

В коридоре была она — такая же, как он её и помнил. С растрёпанными волосами, странным огоньком в глазах и... рукой в крови?!

Вэйвер стояла около Бигля и пыталась без слёз и чётко рассказать то, что с ней произошло. Рана на руке была несерьёзная, но кровь впиталась в светлую рубашку, окрашивая весь рукав алыми разводами. Её пальцы дрожали, а взгляд метался между собеседником и дверью палаты. На щеке виднелся свежий синяк, а на лбу — царапина.

— Смотрю, разведчики и без титанов колечатся неплохо, — Агнес, как раз проходившая мимо, не удержалась от колкости. Её голос звенел язвительностью, а в глазах мелькнуло злорадство.

— Смотрю, полицаи опять филонят вместо выполнения своих обязанностей, — парировала Блейк. Её голос звучал твёрже, чем она себя чувствовала. Она расправила плечи, стараясь выглядеть увереннее.

— Следить за моей работой — не твоя прерогатива, — недовольно выплюнула Монтегю.

— Я смотрю, за вашей работой вообще никто не следит, раз убийство разведчиков в центре Стохесса никого не интересует! — уже срываясь на крик, сказала Вэйвер. Её кулаки невольно сжались, а сама она не заметила, как начала приближаться к Агнес. Голос дрожал от гнева и боли: — Они напали на нас средь бела дня! Его убили прямо на улице, а вы тут ходите, наряды проверяете!

— Что ты несёшь?

— Если бы ты была на работе, знала бы! — Вэйвер уже хотела вцепиться в белокурые волосы Монтегю, но кто‑то аккуратно взял её за плечи.

Она медленно выдохнула и, развернувшись, ахнула.

— Ты зачем встал? — воскликнула лейтенант. — Тебе ещё швы не наложили! Ты же должен лежать!

— Что произошло в Стохессе? — не обратив внимания на недовольство Блейк, спросил Аккерман. Его взгляд был твёрдым, почти холодным, но в глубине глаз что‑то дрогнуло — там мелькнуло беспокойство, которое он не смог скрыть.

— Люка убили... — голос Вэйвер дрогнул. Она опустила взгляд на свою раненую руку, потом снова подняла его на Леви. В её глазах читалась боль, гнев и что‑то ещё — отчаянная надежда. — Скорей всего нас поджидали. Напали прямо около его дома.

Леви на секунду замолчал, осматривая пострадавшую руку девушки. Его пальцы невольно сжались в кулак. Он заметил, как дрожат её губы, как в уголках глаз собираются слёзы, которые она изо всех сил сдерживает.

— Могу сказать с уверенностью, что это Хорфил начал мстить, — без каких‑либо явных эмоций произнёс Аккерман.

— Я в этом тоже уверена, — кулаки Блейк снова сжались, но спустя мгновение она опешила. — Ты помнишь, что произошло в Подземном городе? Я ведь не рассказывала...

— Я вспомнил всё.

Продолжение следует...